Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Хотел сказать что-то еще, но на лестнице появилась княжна Татьяна. Увидев Елагина внизу, стоящего спиной к ней и беседующего с Грушей, княжна визгливо окликнула:

– Андрей Прохорович!

– Дождитесь меня, и мы непременно обо всем поговорим, – быстро прошептал молодой человек Груше и, бросив последний ласковый взор на девушку, обернулся к Татьяне, которая уже почти спустилась к ним. – Слушаю, Татьяна Николаевна, – нахмурившись, произнес Елагин.

Княжна надменно взглянула на него и тоном, исключающим любое возражение, спросила:

– Вы проводите меня до вокзала?

– Как прикажете, – ответил недовольно Андрей и последовал за княжной на улицу.

Груша проводила молодых людей взглядом и, тяжело вздохнув, вошла в кабинет.

Князь Константин сидел за письменным столом и стучал тупым концом пера о деревянную столешницу, покрытую дорогим сукном.

– Наконец-то! – прошипел Урусов, уставившись холодными злыми глазами на вошедшую девушку. – Закрой дверь! Чего встала? Пройди.

Услышав ядовитый тон князя и его обращение на «ты», Груша задрожала, понимая, что он действительно сильно разозлился. Она послушно закрыла дверь и прошла вперед на несколько шагов. Константин смерил ее стройную ладную фигурку злобным взглядом.

– Значит так, – начал он. – Я вижу, что моя мать и сестра избаловали тебя. Ты все время бездельничаешь. А, насколько я помню, ты крепостная! – он заводился все сильнее, и его взор уже просто пылал бешенством. – А крепостные должны отрабатывать свой хлеб. Так вот, с этого дня ты будешь работать в этом доме, как и все. А именно, приносить мне по утрам завтрак, чистить одежду, прислуживать, прибирать в моих комнатах, а в остальное время помогать на кухне Матрене, ну и исполнять другие мои поручения. Агафья тебе все объяснит.

– Как прикажете, Константин Николаевич, – ответила Груша и, нервно кусая губы, опустила глаза в пол.

– Немедля пойдешь в мою спальню и приберешь там. После отправляйся на кухню на помощь к Матрене. А вечером после ужина в музыкальной зале будешь играть для меня на рояле. Поняла?

– Да, – кивнула Груша, боясь даже поднять взор на Урусова. Еще никогда она не видала князя в таком недовольном настроении. Весь прошедший месяц он был вежлив с ней, учтив и даже иногда нерешителен. А сейчас она будто увидела другого Урусова: клокочущего, неприятного и злого.

– Ступай и скажи Агафье, пусть обед накрывает, – приказал он.

Груша кивнула и быстро вышла из кабинета.

– Если бы только он навсегда отослал меня на кухню, – шептала девушка, поднимаясь по широкой лестнице. – Я бы только рада была, что не надо будет постоянно находиться в поле его зрения.

В открытой коляске, которая следовала по проселочной дороге, Татьяна занимала место напротив Елагина. Княжна, распрямив плечи и придав своему телу наиболее соблазнительную позу, призывно смотрела на управляющего страстным взглядом и пыталась завязать разговор. Елагин, недовольный тем, что княжна настояла, чтобы он сидел в коляске напротив, а не с извозчиком, почти не слушал.

– Андрей Прохорович, как вы думаете, стоит нам дальнюю часть парка переделать на англицский манер? – спросила томно княжна. – Вы слушаете меня? – окликнула она его.

Елагин мрачно смотрел перед собой и думал о своем. Перед его глазами до сих пор стояли Груша и князь Константин, когда они отправлялись на прогулку. В гнусных намерениях Урусова Андрей не сомневался. Но вот Груша? Сможет ли она противостоять напору князя и не стать его любовницей? Андрей понимал, что князь всерьез раздосадован отказом девушки и оттого сослал ее на кухню. Но она лишь слабая, беззащитная пташка. Если бы он мог остаться в усадьбе еще хотя бы на пару дней и поговорить по душам с Грушей, как уже давно этого хотел. И если бы она захотела, Елагин взял бы ее под свою защиту и обручился с ней. И уже тогда Урусов, возможно, оставил бы свои развратные желания относительно нее. Елагин прекрасно знал, что князь никогда не женится на Груше. А он, Андрей, уже через месяц мог бы стать ее мужем и по праву оберегать Грушу от всех этих надменных развратных господ.

– Андрей Прохорович, – уже сердито произнесла княжна, раздосадованная тем, что Елагин не обращает на нее внимания и всю дорогу смотрит куда-то в сторону.

Елагин перевел на Татьяну яркие голубые глаза и произнес:

– Вы что-то спрашивали, Татьяна Николаевна?

– Я думаю по-новому устроить парк, разбить прямые дорожки, установить фонтан с мраморной статуей.

– Извините, княжна, – заметил напряженно Андрей. – Но было бы лучше построить школу для крестьянских детей.

– Школу? – спросила, скорчив мину, княжна.

– Да. Вы представляете, скольких детей можно будет обучить грамоте? Это будет воистину доброе христианское дело.

– Даже не знаю, – замялась Татьяна, не горя желанием строить школу для крепостных. Но она не хотела показаться дурной хозяйкой в глазах Андрея и поэтому быстро перевела разговор на другую тему: – Когда вы собираетесь в Чубарово? Сегодня я видела Федора, он сказал, что еще вчера привез кирпич.

– Завтра поеду, – сухо ответил Андрей.

– А я думаю, вам стоит отправиться немедленно, непременно сегодня. Как вернетесь с вокзала, так сразу и поезжайте.

– Татьяна Николаевна, – хмуро произнес Елагин, начиная закипать. Эта молодая избалованная княжна совсем не считалась с чужим мнением и вела себя как взбалмошная девица, слыша только себя.

– Сегодня же. И даже не вздумайте ослушаться меня. Я все равно от дворовых все узнаю и буду ох как недовольна вами! – с угрозой вымолвила Урусова, ревниво боясь, что Андрей вновь попытается встретиться с Грушей. От злобы она перекосилась, и молодой человек отметил, что бледное невзрачное лицо княжны стало вовсе неприятным и некрасивым. – Я вернусь из столицы недели через три-четыре. И хочу, чтобы к моему приезду вы закончили с восстановлением церкви! Вы поняли меня, Андрей Прохорович?

– Все я понял, – пробубнил Елагин, отворачивая от княжны лицо, не в силах смотреть на эту желчную эгоистичную неприятную девицу, которая волею судьбы стала его хозяйкой, и которой он должен был теперь подчиняться, чтобы не остаться без куска хлеба.

После господского ужина Груша, одетая в невзрачное серое платье из простого сукна, вошла в музыкальную залу. Константин, вальяжно развалившись в кресле, курил сигару. Оглядев с ног до головы девушку, он нахмурился.

– Явилась, – сказал он холодно. – И что это за жуткий наряд на тебе, позволь спросить?

– Вы же распорядились, чтобы я помогала на кухне, так жалко красивые платья марать, – начала оправдываться Груша. Однако девушка, одевшись столь неприглядно, преследовала еще и другую цель – охладить своим невзрачным видом страсть князя.

– Убираться будешь в этом платье. А вечером больше не смей надевать подобные мрачные наряды. Пойди и переоденься, да побыстрее! И только попробуй надеть что-нибудь некрасивое. Твое дело – ублажать хозяев и доставлять своим видом им удовольствие. Разве тебе зря покупали изысканные дорогие туалеты? Ступай и не заставляй меня ждать! – закончил он, повышая голос.

Груша почти выбежала из гостиной. Когда она дошла до своей комнаты, у нее на глазах появились слезы. Переодевшись в серебристое платье с белыми кружевами, она вновь вернулась в гостиную. Князь критически оглядел ее при входе и приказал сесть за рояль.

– Что бы вы хотели услышать? – спросила Груша, чувствуя на себе обжигающий взгляд Урусова. Он сидел в кресле, сбоку от нее, недалеко от двери.

– Сама выбери что-нибудь, – велел он. – Да пой как следует, а то накажу.

Спустя час в комнату вошла Агафья и, поставив поднос с чаем на стол, покинула гостиную по приказу Константина.

Груша чувствовала себя как на раскаленной сковородке под испытывающим неотрывным взором Урусова и пыталась придать своему голосу спокойное плавное звучание. Руки ее тряслись, а голос то и дело срывался.

Довольно лаская девушку взглядом, Константин представлял непристойные сцены с участием Груши: вот он раздевает ее, ласкает ее тело, целует губы.

– И почему я раньше не поставил ее на место? – прошептал он себе под нос. – И чего ходил, вздыхал, да искал с ней встреч? – он усмехнулся своей недавней глупости.

– Вы что-то сказали? – Груша прервала игру и обернулась.

– Пойди и налей мне чая, – надменно распорядился Константин.

Груша послушно встала и, приблизившись к столику, на котором стоял поднос, наполнила фарфоровую чашку и подала ее к Константину. Князь протянул руку, как будто намереваясь взять у нее блюдце, но в последний момент быстро отдернул ладонь. Груша, невольно выпустив чашку из рук, в ужасе охнула, увидев, как чашка полетела на пол и разбилась. Весь чай пролился на ее светлое платье, оставив на нем отвратительные коричневые следы.

– До чего ты неловкая! – воскликнул притворно огорченно Константин, довольный своей гадкой выходкой.

– Простите, – замялась Груша.

– Чего стоишь, убирай осколки! – прикрикнул на нее Константин.

Девушка мгновенно опустилась на корточки и принялась собирать куски фарфора. Урусов, устремив алчный взгляд на декольте девушки, дерзко разглядывал белые полушария грудей, которые стало видно очень хорошо, после того как она опустилась на пол. Он зло ухмыльнулся.

Когда Груша сложила осколки на поднос, он холодно приказал:

– Отнеси все на кухню, переоденься и подай новый чай. Иди!

Когда Груша пришла на кухню с подносом, Агафья непонимающе уставилась на испачканное платье Груши и спросила:

– Что случилось?

– Ох, и не спрашивай, нянюшка. Я чай наливала и нечаянно разлила, – сказала озабоченно Груша. – Мне надо снова чай заварить.

– А тот что, испортился уже? – удивилась Агафья.

– Константин Николаевич приказал.

– Ха-ха вот картина-то! – ехидно сказала Проша, которая тоже была на кухне. – Аграфена Сергеевна даже чай налить не умеет, вон аж все платье вымазала.

– Помолчи, – одернула ее Агафья.

– Все, – сказала Груша, снова ставя на поднос все необходимое. Взяла его и уже было направилась к двери, как вспомнила, что не переоделась.

Вновь вернувшись в гостиную уже в прелестном золотистом платье, она осторожно внесла поднос и поставила его на столик рядом с князем. Урусов курил сигару и как-то недобро поглядывал на нее. Груша снова налила чай и, удостоверившись, что князь взял чашку, отпустила руку.

– Возьми книжку, ту, что на средней полке в шкафу, в зеленом переплете, – велел он. – Сядь рядом и начинай читать от заложенного места…

Изящные пальчики Груши в который раз пробежались по клавишам рояля за этот невозможно долгий напряженный вечер. Уже было довольно поздно, часы недавно пробили десять, но Урусов никак не отпускал ее из гостиной, заставляя бесконечно играть на рояле и петь. Сам он уже второй час сидел на своем излюбленном месте в кресле в десяти шагах от девушки и курил сигару за сигарой. В музыкальной гостиной уже было не продохнуть от дыма, и Груша радовалась тому, что по левую сторону от рояля распахнутое окно в сад впускало свежий прохладный вечерний воздух, хоть немного избавляя помещение от густого запаха. Весь день было душно, а к вечеру поднялся сильный ветер, предвещая летнюю грозу и ливень. Уже первые большие капли упали на землю, и Груша ощутила свежеть, которая полилась из открытого окна.

Минуло почти десять дней, с тех пор как положение Груши в доме Урусовых изменилось. Теперь она вставала чуть пораньше, около шести утра. Быстро приводила себя в порядок и, надев простую светлую кофточку и темную юбку, отправлялась на кухню. Там она завтракала и помогала Матрене готовить утреннюю трапезу. Затем около девяти вставал Урусов и непременно требовал, чтобы Груша подавала ему завтрак. Она шла в его спальню, и час или два он изводил ее приказами. Девушка наливала воду в кувшин, помогала ему умываться, подавала полотенца, готовила чай или кофе, резала булочки, мешала сахар. Когда князь принимался за трапезу, она убирала его постель, поднимала вещи с пола, которые он как будто специально накануне разбрасывал по всему широкому ковру. Затем подавала ему одежду, и он в одном исподнем прохаживался перед ней, а она искала какие-то вещи в шкафу и подавала. Все это должен был делать камердинер, Никонор, но Урусов еще десять дней назад отправил его в продолжительный отпуск на родину, куда-то в Малороссию. Далее Груша выполняла другие поручения князя, например, запечатывала конверты, прибирала на письменном столе и исполняла другие прихоти.

Позже, около одиннадцати, он отпускал ее, и девушка, вздохнув свободно, вновь шла на кухню и помогала там до самого ужина. Но это происходило только в первые несколько дней. Уже скоро Урусов начал наведываться после обеда на кухню и требовать, чтобы Груша или почитала ему в саду, или приготовила ему чай на веранде, или прибрала в шкафу. За всеми действиями девушки князь следил, словно инквизитор, и комментировал каждый ее шаг, изводя придирками и недовольством. Лишь спустя пару часов он снова опускал ее на кухню. Уже после ужина, около семи, Груша переодевалась в нарядное платье и появлялась в гостиной или музыкальной зале, где уже ждал ее Урусов. Тут тоже начинался критичный придирчивый осмотр. Князю могла не понравиться, например, прическа девушки, и он отправлял ее обратно – прибрать волосы.

После ужина начиналось самое гнетущее время. Часами Груша вынужденно находилась с Урусовым в гостиной. Она или играла на рояле, или пела, или, сидя рядом, читала вслух. Иногда записывала под диктовку или просто составляла по его приказу те или иные письма-ответы. Около девяти он отпускал девушку отдыхать, и Груша с облегчением и радостью бегом покидала ненавистную гостиную, где сидел князь.

Сегодня же вечером он, видимо, решил совсем извести ее и мучил в гостиной уже третий час подряд. Груша, уставшая от дел на кухне и изнывающая от постоянного контроля Урусова и его приказов, мечтала, чтобы князь поскорее отпустил ее. Пальцы ее постоянно брали не те аккорды, и ее уже мутило от запаха и дыма сигар, но она даже не могла показать своего недовольства, боясь его гнева. В последние дни Урусов выходил из себя по каждому поводу и без повода. Стоило Груше не так сесть или подать не тот галстук, князь сразу же впадал в раздраженное состояние и указывал ей на неловкость или неуклюжесть. Она понимала, что он мстит ей за ее холодность. Но она была готова и дальше терпеть все его придирки, лишь бы князь не покушался на нее физически.

Правда, иногда, явно не в силах сдержаться, Урусов позволял себе вольности, и эти моменты были самыми гадкими, по мнению девушки. Например, когда она наливала чай, он, сидя рядом, мог погладить ее по спине и только после того, как Груша бросала на него недовольный взор, нехотя убирал руку. Ежели она читала, расположившись рядом, он мог как бы ненароком провести рукой по ее волосам или пальцами поласкать щеку. Когда же она обращала на него нервный, испуганный взор, Урусов холодновато, ехидно улыбался и бросал комментарий относительно ее внешности, замечая, что она слишком бледна или что выглядит уставшей. Однако руку убирал, и Груша облегченно начинала читать дальше. Она прекрасно понимала, что всеми своими прикосновениями князь пытается соблазнить ее и показать свою страсть. Но ко всем знакам его внимания оставалась холодна.

Груша проиграла очередную нотную строку, как вдруг ощутила нечто странное. Она заметила, что князя нет на обычном месте справа от нее. Груша невольно напряглась, почувствовав, что Урусов стоит у нее за спиной. В следующую секунду его сильные горячие ладони властно и в то же время нежно сжали ее плечи. Груша отчетливо ощутила его прерывистое дыхание на своей шее. Ее руки замерли на клавишах на очередном аккорде. Он поласкал пальцами ее плечи, и Груша, как будто окаменев и не смея повернуться, почувствовала, как одна ладонь Константина переместилась на ее ключицу, и он начал ласкать едва выступающую косточку кончиками пальцев.

– Отчего ты так сказочно прекрасна, словно русалка, и так же холодна? – прошептал страстно Урусов уже над ее ушком. В следующий миг его горячие губы прикоснулись к ее обнаженной шее. Груша напряглась всем телом, ощутив неприятное, удушливое чувство омерзения. От Урусова невозможно несло сигарами и выпитым коньяком. Груша попыталась встать, но князь тут же обвил ее плечи рукой, не давая ей подняться на ноги и прижимая девушку к стулу. Другой ладонью он властно обхватил девушку за подбородок и, запрокинув ее голову, наклонился, впившись губами в ее рот. Она немедля попыталась вырваться из капкана сильных рук, но Урусов, не замечая ее сопротивления, начал уже алчно и настойчиво ласкать ее губами. Его рука с ее плеч переместилась вниз, и он, проворно обвив стан девушки, потянул ее вверх и поставил Грушу на ноги, чтобы ему было удобнее. Она уже не на шутку испугалась, ибо никогда Урусов так нагло и дерзко не вел себя, и начала дико биться в его руках, пытаясь высвободить рот из капкана его насилующих губ. Через несколько секунд ей удалось отвернуться, и она взмолилась:

– Прошу вас, не надо…

Уже в который раз за эти невыносимые десять дней, с тех пор как уехала княжна, Груша, желая избежать прикосновения его дерзких рук, которые постоянно задевали ее в попытке приласкать, наблюдала, как горящие темным пламенем серебряные глаза князя из нежно-ласкающих превращаются в холодно-злые. Он резко выпустил ее из рук. Груша, отпрянув, развернулась к нему лицом и затравленно прижалась к роялю.

Константин, насупившись, смотрел на эту непокорную девицу, которая постоянно соблазняла его своими прелестями и так же постоянно отвергала. Ему вдруг захотелось напиться до беспамятства и хоть на какое-то время позабыть об этой обворожительной нимфе.

– Убирайся! – прошипел Урусов.

Груша бегом, спотыкаясь о подол платья, покинула гостиную. Константин с тоской посмотрел ей вслед и пошел на кухню за водкой.

Зарядил ливень, но Елагин не замечал этого. Стоя под раскидистыми деревьями, во мраке за яблоней, он наблюдал за Грушей, которая сидела за роялем. Андрей приехал в усадьбу еще час назад. Горечь разлуки с обожаемой девушкой уже многие дни не давала покоя молодому человеку. Ему хотелось вновь увидеть ее, поговорить, поцеловать, как тогда, здесь, в саду. Только сегодня он наконец смог выкроить время до утра, чтобы съездить в усадьбу и вновь увидеть Грушу. Почти загнав по дороге коня и преодолев большое расстояние за три часа, он добрался до Никольского уже ближе к девяти вечера.

Влетев в кухню, он надеялся увидеть Грушу, но там были только Матрена и две дворовые девки. Осведомившись, где Груша, Андрей получил неприятный ответ, что каждый вечер она в гостиной с князем допоздна, как и сейчас. Елагин понял, что там он появиться не может, ибо князь будет очень недоволен, если увидит его. Поскольку княжна еще на вокзале заявила: брат знает, что в ее отсутствие Елагину полагается самому контролировать постройку церкви. Действительно, Урусов приезжал пару раз за эти дни в Чубарово и недовольно замечал, что кладка новой церкви идет очень медленно, и обвинил в этом Елагина, велев ему лучше работать. Андрей в тот раз даже обиделся. Ведь Елагин торчал на стройке по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки и даже сам помогал класть кирпич, чтобы дело подвигалось быстрее, оттого укоры князя были ему неприятны и обидны. Но все же Урусов был его работодателем, и потому Андрей смолчал и не произнес в свою защиту ни слова.

Узнав, что девушка в гостиной, Андрей, нахмурившись и даже не обратив внимания на предложение Матрены поужинать, направился в сад и тут же увидел в распахнутое окно Грушу, сидящую за роялем. Молодой человек занял свое наблюдательное место у яблонь, в пятнадцати шагах от дома. Отсюда ему было очень хорошо видно девушку. Несмотря на начинающийся дождь, он, устало прислонившись плечом к стволу дерева и скрестив руки на груди, почти час, не отрываясь, любовался совершенным профилем и изящным милым станом Грушеньки.

В какой-то момент Елагин заметил, что Урусов, которого до того не было видно и который, видимо, сидел в глубине гостиной, появился за спиной девушки. В тот момент Андрей напрягся и выпрямился, ощущая, что князь сделал это не просто так. Уже через миг Урусов положил руки на ее плечи, а затем наклонился над Грушей, приник к ее шее, а потом, обняв девушку сильнее, впился поцелуем в ее губы. Андрей замер и вперил темнеющий взор в парочку у рояля. Он думал, что Груша вот-вот начнет вырваться, но она лишь как-то невнятно засуетилась. Уже через минуту Елагин отметил, что Урусов поднял Грушеньку на ноги, все продолжая целовать ее в губы, а она позволяла князю это делать. Секунды показались Елагину часами, он чувствовал, как кровь бешено стучит в его висках. По его лицу и волосам потоками стекала дождевая холодная вода, но Андрей упорно смотрел на Урусова и Грушу, которая все не отстранялась от князя. Елагин ощутил, как ревность и ярость охватывают все его существо. Дикая, безумная мысль о том, что Груше нравится поцелуй Урусова, раз она так долго не отходит от Константина, позволяя князю страстно себя целовать, била в голову Елагина, и он сжал кулаки. Осознание того, что тогда, здесь, в саду, Груша также не вырвалась и позволяла ему, Андрею, целовать себя, мучило и терзало молодого человека, заставляя думать о том, что девушка не прочь получать ласки и от Урусова.

Не в силах более смотреть на это Елагин стремительно отвернулся и бросился прочь из сада, ругая себя и понимая, что он просто дурак. И зачем он прискакал за столько верст, чтобы увидеть Грушу? Ведь и без него она вполне прекрасно проводит время. Первым порывом молодого человека было немедленно уехать из усадьбы. Но тут же в его существе поднялось неистовое желание завтра поутру непременно выяснить все с этой коварной девицей и потребовать от нее ответа за все ее шашни с князем. Да, Андрей не успел признаваться ей в своих чувствах, но она все же должна была понять, что он, Елагин, в нее влюблен. И если она уже отказала князю, тогда на прогулке, так и сейчас должна была держаться и не позволять Урусову всех этих вольностей. Именно так думал в бешенстве Андрей. Осознание того, что, возможно, каждый вечер Урусов целует Грушу, точило сознание молодого человека, пока он шел к северному корпусу. Едва добравшись до своей комнаты, Елагин упал на постель и от неимоверной усталости уснул крепким тревожным сном.

На следующее утро около половины седьмого Груша, одетая по-простому вошла в кухню, как обычно, намереваясь помочь Матрене с завтраком. Кухарка, сонно зевая, медленно ходила по комнате, перебирая кастрюли и наливая воду.

– Утро доброе, Матрена Никитична, – сказала Груша.

– И тебе доброго, Груня, – ответила толстая Матрена и вновь зевнула.

– Вам сперва тесто заместить или овощи начистить? – спросила Груша, завязывая на талии большой белый фартук.

– Хоть чаю с малиной выпей, – сказала, устало вздохнув, Матрена и, крякнув, водрузила на плиту большой чан с водой. – Ух, Дунька, еще вчера велела ей ковш от крема вымыть. Вот лентяйка! – сказала сердито кухарка, недовольно глядя на ковш, покрытый засохшим желтым кремом.

– Я сделаю, не волнуйтесь, – предложила Груша и подошла к мойке.

– Вот спасибо, дочка, – поблагодарила Матрена и, приветливо взглянув на девушку в темном невзрачном платье, сказала: – Кто бы сказал, что вы, Аграфена Сергеевна, в гостиных воспитывались, всегда помочь готовы.

– Мое место не в гостиных, а как раз здесь, – произнесла, вздохнув, Груша.

– Ну уж не скажите, – заметила Матрена и уселась на стул, потирая ногу. – Вот окаянная, со вчерашнего дня болит.

– Вы отдохните, Матрена Никитична, я сделаю что надо, пока Дуня не придет, – предложила по-доброму Груша. И толстая кухарка ласково улыбнулась ей.

– Благодарствую, доченька. Нога совсем замучила.

– Вы бы попросили отвезти вас к доктору, чтобы осмотрел вашу ногу, – предложила Груша.

– Дак я и так знаю, толстая да старая я стала, вот ноги и отказывают. Мне уже, деточка, шестой десяток идет годков то.

– Вы скажите, что надо, я сделаю, Матрена Никитична.

– Ты, Груня, самовар поставь, а то скоро Константину Николаевичу, поди, кофию надо будет.

Груша проворно закончила мыть ковш и, зачерпнув из большого чана воды, налила ее в самовар, поставив тот кипятиться. Затем направилась к шкафу, где стояли крупы. Матрена так и сидела на стуле и терла ноющую ногу.

– Но, скорее всего, князь раньше полудня не проспится, – добавила кухарка. Груша достала большую миску и небольшой холщовый мешок и начала сыпать муку в миску. – Ох и побегали мы с ним этой ночкой-то!

Насыпав нужное количество муки для теста, Груша поставила муку на стол и удивленно обернулась к пожилой женщине. Видя интерес девушки, Матрена поморщилась и, сонно зевнув, произнесла:

– Полночи спать его не могли уложить…

Груша вновь отвернулась и направилась в кладовку. Взяв шесть яиц, она вернулась в кухню и начала вбивать яйца в муку.

– Что так? – спросила Груша.

– Дак, напился вчера до чертиков, – объяснила Матрена. – Уж полночь была, когда я вышла на двор опорожниться, в том месте, где пруд то у нас. Дак слышу, в заводи-то этой кто-то плескается. Думаю, и кому это ночью плавать вздумалось? Спустилась поближе-то к пруду и вижу: князь то наш, одетый в одну рубашку и штаны, почти по пояс в воде стоит и тину со дна пруда поднимает и перебирает. Я его спрашиваю: «Что это вы там делаете, Константин Николаевич?» А он мне: «Русалку ищу…» А язык-то у него заплетается. Ну, тут я и смекнула, что он, наверное, пьяный и не соображает, что делает. Я ближе подошла, а от него так и разит водкой. Я ему говорю, пойдемте в дом, а он ни в какую. Говорит, пока русалку не найду, не сдвинусь с места. А сам-то еле на ногах стоит. Ну, пришлось Луку с Фомой будить, чтобы его из заводи то этой вытащили. Упадет еще да утопнет. Я-то его тушу не смогу одна вытянуть. Дак, Константин Николаевич ни в какую не хотел вылезать. Давай драться с Фомой-то. Вроде пьяный, а силищи-то как у борова. А еще и выше то Фомы на целую голову. Ладно, Лука со Степаном помогли, а то бы он Фому пришиб. В общем, только часам к двум ночи и приволокли его в спальню. Так он все время кричал, подавай, дескать, ему какую-то русалку, да и все.

Груша молча месила упругое тесто и не смотрела на Матрену. Этот рассказ ей совершенно не нравился.

– А ты не знаешь, что за русалка-то? – спросила пытливо Грушу кухарка.

– Мне откуда знать? – буркнула девушка и еще яростнее начала мять тесто.

– Я подумала, может, знаешь. Ведь ты допоздна с ним в гостиной пробыла вчера.

Груша молчала, чувствуя, что все эти попытки сбежать от князя добром для нее не кончатся.

– Доброе утро, – раздался позади женщин приятный баритон.

Грушенька резко обернулась к двери и удивленно подняла глаза на вошедшего. Андрей собственной персоной, какой-то мрачный и невозможно желанный, стоял на пороге кухни.

– Доброе утро, – пролепетала Груша смущенно и, замирая от радости, повернулась к Елагину, совсем забыв про тесто, которое месила.

– Здравствуйте, Андрей Прохорович, – выпалила Матрена, проворно вскакивая на ноги. – Вы когда приехали? Не видела я что-то.

– Вчера, поздно вечером, – буркнул Андрей, проходя в кухню. Как-то не по-доброму глядя на Грушу, молодой человек уселся на лавку, что была ближе всего к плите и к кухонному столу, у которого замерла девушка. Невольно Груша заметила мрачный и гнетущий взор Елагина, которым он окинул ее.

– Вы, никак, завтракать пришли? – услужливо протараторила Матрена, быстро ставя перед Елагиным тарелку. – Так я немедля булочек да мяса холодного достану. А то мы еще ничего не состряпали.

– Если подождете, Андрей Прохорович, я блинов еще испеку. Минут через десять готовы будут, – произнесла тихо Груша, повернувшись к нему. – Будете?

– Что же это вы, Аграфена Сергеевна, блины никак стряпать научились? – ехидно спросил Елагин, сверля ее темным взглядом.

– Научилась, да еще как, – тотчас подхватила Матрена, возвращаясь из кладовки и ставя перед Андреем тарелку с булочками, мясом и вареньем. – Такие у нее блины знатные получаются, как будто всю жизнь их стряпала.

Груша быстро вымыла руки и начала замешивать легкое тесто для блинов. Матрена тоже занялась своими делами. Елагин молча сидел на лавке, даже не притрагиваясь к еде, стоявшей перед ним. Он не спускал тяжелого взора со спины Груши, следя за каждым ее движением. Уже через пять минут девушка начала печь блины, и по кухне разлился вкусный запах ее стряпни. Груша, стоявшая боком к молодому человеку, то и дело тайком бросала на Андрея долгие взоры. Ей очень хотелось заговорить с Елагиным и спросить, как у него дела. Все-таки они не виделись более десяти дней. Но молодой человек упорно молчал, хмуро исподлобья смотрел на нее и, похоже, не хотел заводить разговора. К тому же по кухне сновала кряхтела Матрена.

– Ох, где же девки? – между прочим заметила кухарка. – Уже семь доходит, неужто все еще спят? Так я ничего не успею без них. Пойду схожу за ними, – произнесла она и, сняв передник, направилась прочь из кухни.

Как Груша и обещала, уже через пять минут она поставила перед Елагиным тарелку с тремя блинами. Ласково улыбнувшись молодому человеку, она сказала:

– Попробуйте, Андрей Прохорович, вам понравится.

Елагин окинул кислым взглядом блины и, вновь вперив свой темный взор на Грушу, что стояла рядом, проворчал:

– За то время, что меня не было, вы, Аграфена Сергеевна, только блины научились стряпать, или еще какие науки постигли?

– Еще суп и пироги. Ох, простите! – воскликнула Груша, вспомнив про очередной блин на сковороде. Она проворно отвернулась и вновь подошла к плите. Сняв блин и ловко налив другой, она вдруг услышала его голос, уже рядом с собой.

– А я думал, что еще научились господ по вечерам ублажать, – заметил он глухо.

Груша резко обернулась. Андрей стоял уже в шаге от нее, и его темный, неприятный взор пронзал ее насквозь.

– О чем вы говорите? – опешила Груша от его слов.

– О том, чем вы по вечерам с князем в гостиной занимаетесь. Срам один! – произнес он уже зло, придвигаясь к ней вплотную и наклоняясь. Груша, окончательно растерявшись и не понимая, о чем говорил молодой человек, удивленно пролепетала:

– Ничего мы не делали.

– Как же! – выпалил раздраженно Елагин, – Я думал, вы другая! Не как все! А теперь вижу, что вы всего лишь девка блудливая, которая так и жаждет в постель к князю прыгнуть!

Груша охнула от его оскорбительных слов. В следующий миг она взметнула руку к его лицу и звонко ударила маленькой ладошкой по щеке. Темная борода Елагина смягчила удар. Девушка отчетливо увидела, что Андрей побледнел, явно не ожидая от нее пощечины. Не в силах более выносить его укоряющий и бьющий взор, девушка резко отвернулась и принялась наливать тесто на очередной блин. Она не могла понять, отчего Елагин только что оскорбил ее, ведь она всегда считала Андрея вежливым и учтивым молодым человеком.