Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Влад видел, что султан боится, как и его румынский "барашек", но скрывает это. Человек непосвящённый наверное не назвал бы султана испуганным – лишь сосредоточенным, однако отрок, уже проведший при дворе достаточно времени, знал, на что обратить внимание. Рядом с султаном стоял кувшин и чаша-пиала с уже налитым вином, но турецкий правитель так ни разу и не притронулся к ней с той минуты, когда раздался звук большой трубы – низкий протяжный и шероховатый – являвшийся для турков сигналом к бою. "Султан боится, – с некоторым злорадством думал "барашек". – Надо же! Султан боится".

И всё же Влад не мог избавиться от чувства, что раньше уже пережил все те события, которые переживал сейчас, и что крестоносцы под Варной проиграют. Наверное, причина опять заключалась в отцовых рассказах. Княжичу вспомнилась давняя отцовская фраза: "Султан взял меня с собой в поход, поэтому я видел битву, и видел, как султан победил". Правда, в тот раз это был совсем другой султан и бился он с румынским войском, которым предводительствовал отцов старший брат, павший в той битве. "Хорошо, что под Варной турки бьются не с румынами, – сказал себе княжич, и вдруг ему стало страшно уже за себя. – А что, если отец получит приказ от султана, но не захочет его выполнить и не ударит в бок крестоносной армии?"

К счастью, обращать меч против христиан отцу Влада так и не пришлось. Крестоносцы проиграли и без этого. В шатёр к султану принесли на серебряном блюде отрубленную голову молодого венгерского короля. Влад помнил, как Янош Гуньяди потешался над этим королём во время застолья в своём родовом замке и называл шалопаем.

Княжич никогда не видел этого короля, но вот теперь увидел его голову, перепачканную в крови и грязи. Отрок знал, что тому королю едва-едва исполнилось двадцать лет, и потому удивился, как смерть может менять человека – после отсечения головы юношеские черты увяли, из-за чего мёртвое лицо казалось намного старше, а грязные тёмные волосы как будто посерели, как это случается у пожилых людей.

Султан поднял голову за волосы и внимательно посмотрел на поверженного врага, будто хотел поймать взгляд его мёртвых глаз, которые никто не удосужился закрыть. Судя по всему, турецкому правителю удалось увидеть то, что хотелось, потому что он заулыбался, а затем засмеялся.

Положив голову на место, султан сделал знак, и его правую руку, только что державшую грязные окровавленные волосы, обтёрли куском белой ткани, смоченным в розовой воде. Затем султан сделал ещё один знак, и слуги сняли со своего повелителя верхний халат, чёрный, как и всё султанское одеяние, поменяв на другой – ярко-зелёный, отороченный собольим мехом, праздничный.

– Аллах снова милостив ко мне! – воскликнул султан, с удовольствием оглядев новый халат на своих плечах, а затем взял чашу-пиалу, всё так же стоявшую рядом, и осушил её до дна.

Все вельможи в шатре принялись поздравлять султана и говорить ему витиеватые славословия, которых Влад почти не понимал, да и не стремился понять. Он, уже оттеснённый множеством сановников от того места, где сидел султан, будто остался в одиночестве и теперь испытывал полное опустошение – не мог ни грустить, ни радоваться. Княжичу хотелось одного – домой, домой, в Тырговиште. Однако домой было нельзя.

Влад даже не мог выйти из шатра, не получив на то дозволения, поэтому просто опустился на ковёр, а затем закрыл уши ладонями и крепко зажмурил глаза. Отрок не хотел слышать турецких голосов и видеть эту чужую обстановку, а стремился воскресить в памяти что-нибудь родное.

Однако запах восточных благовоний, непрерывно подсыпаемых в мангал, настойчиво проникал в ноздри, и от него никак не возможно было отделаться. А ещё княжич вдруг обнаружил, что сидит на полу совсем по-турецки – ноги сами собой сложились в турецкий крендель, уже ставший привычным. Княжич горько усмехнулся, потому что понял – он стремился перенестись домой хотя бы в мыслях, но даже в мыслях Турция не отпускала.

И тут Влад почувствовал, как учитель настойчиво трясёт его за плечо.

– Встань, встань, – обеспокоено повторял наставник.

А затем раздался голос султана:

– Эй, барашек! Где ты?

Княжич поспешно поднялся и протиснулся сквозь толпу сановников, окружавших султана. Только тогда отрок увидел, что в шатре появился особый гость.

У входа в шатёр стоял отец Влада, облачённый по-боевому, и чуть сгибался в почтительном поклоне. Княжич обрадовался, видя, что отцовская кольчуга не несёт на себе следов битвы. Тогда-то отрок и понял, что родитель к счастью для себя не получил от султана опасный приказ, и что турки под Варной обошлись своими силами.

Шлема на отцовской голове не было, а ножны от меча, болтавшиеся на поясе, были пусты. Очевидно, родитель оставил шлем и меч перед тем, как войти к турецкому правителю. "Так полагается делать всем христианам, и отцу следует принимать это, как должное", – сказал себе Влад, однако тут же вспомнил, кто изображён на отцовском мече и подумал, что отцу не вполне уютно – с отцом сейчас был только золотой змей, изображённый на подвеске, а серебристый змей остался за пределами шатра.

Поймав взгляд сына, родитель весело улыбнулся, однако турецкий правитель, не дав отцу и сыну перекинуться даже парой слов, несколько раз взмахнул левой рукой:

– Иди сюда ко мне, мой барашек. Ближе. Ближе.

Влад вынужденно направился в сторону султана, тем самым отдаляясь от отца, а султан всё повторял:

– Иди, иди.

Владу, как и всякому христианину, запрещалось подходить к султану так близко, но турецкий правитель, опьянённый вином и победой, наверное, забыл об этом:

– Твой отец явился поздравить меня, – усмехнулся султан и, потянув княжича за одежду, заставил сесть рядом с собой, а затем запустил руку ему в волосы и взъерошил их.

Княжич совсем недавно видел, как султан той же самой рукой держал за волосы голову мёртвого венгерского короля, и поэтому Владу ласковый жест султана показался не лаской, а скорее напоминанием, что голова "барашка" всегда может отделиться от тела.

– Твой отец говорит, что явился поздравить меня, – повторил турецкий правитель. – Как ты думаешь, мой барашек, это единственное, что привело его сюда?

– Думаю, нет, великий султан, – ответил Влад по-турецки. – Я думаю, что мой отец хочет ещё и повидаться с сыновьями. Разве это плохо, что он решил совместить два дела?

– Нет, совсем не плохо, – засмеялся султан. – Мне нравится, как ты говоришь, мой барашек. Говоришь честно. Ничего от меня не скрывая. Ты совсем, как твой отец. Он говорил со мной так же, когда жил у меня.

Произнеся это, турецкий правитель обратился к румынскому князю:

– Слышал? Твой сын напоминает мне тебя. Он очень мне нравится.

Отец Влада поклонился и произнёс по-турецки:

– Я рад слышать это, мой повелитель.

– Жаль, что однажды ты сбежал от меня, – усмехнулся султан. – Помнишь? Много лет назад. Сбежал к этим трусливым грекам. Надеюсь, твой сын не будет никуда бегать?

– Нет, мой повелитель, – ответил отец Влада всё так же по-турецки. – Я ещё раз прошу у тебя прощения за тот мой давний проступок. Я был молод и глуп, но теперь годы умудрили меня. Я сожалею о том, что сделал тогда, и понимаю, как опрометчиво поступил.

Султан засмеялся и толкнул Влада, всё так же сидевшего рядом, рукой в спину:

– Иди, повидайся с отцом, мой барашек. Но недолго – так, чтоб к твоему возвращению я не успел допить этот кувшин.

Княжич обрадовался, но тут же спохватился, ведь теперь он превосходно понимал, почему полтора года назад боярские сыновья выражали встречу с отцами очень осторожно. Они были научены турками – научены, что при дворе султана прежде, чем что-то сделать, надо подумать.

Влад развернулся прямо на ковре, чтобы вставая, не показать султану ту часть тела, что пониже спины, а затем с поклоном спросил:

– Великий султан, а как я пойму, что моё время истекает?

Турецкий правитель засмеялся:

– Ты не глуп, мой барашек. Совсем не глуп! А ведь я хотел проверить тебя! Я хотел знать, догадаешься ты спросить или нет. Раз ты догадался, то я не стану дальше хитрить. Когда кувшин опустеет, и вино останется только в чашке, я велю послать за тобой.

Влад с отцом вышли из шатра. Княжич не знал точно, сколько у него времени. Слова султана означали, что времени может быть мало, а может быть и до ночи, ведь турецкий правитель мог преспокойно отставить не совсем допитый кувшин и начать следующий, а затем вернуться к предыдущему. Своим условием султан ни в чём себя не ограничивал и в то же время давал себе право позвать своего "барашка" обратно, когда вздумается.

Влад продолжал думать об этом даже тогда, когда родитель порывисто обнял сына:

– Как тебе живётся? – спросил отец.

– Хорошо, – ответил Влад и добавил. – Ты был прав – мне у турков понравилось. Они очень занятные люди. И мне нравится путешествовать с султаном. Я плавал на большом корабле и видел море.

На счёт хорошего житья княжич говорил почти правду.

– Скучаешь по дому? – спросил отец, и его лицо говорило, что сейчас сын может сказать всё, что думает, но Влад солгал:

– Нет, почти не скучаю.

Так нужно было сказать, ведь если бы Влад сказал правду и произнёс "да, скучаю", это прозвучало бы совсем по-детски, а отрок, которому к тому времени уже исполнилось пятнадцать, не хотел выглядеть ребёнком. И тут он вспомнил о младшем брате:

– Отец, а Раду тоже здесь, в лагере. Я могу отвести тебя к нему.

– Не нужно, – печально покачал головой родитель, – он станет плакать и проситься домой, а я не смогу его забрать. Поэтому лучше нам с ним сейчас не видеться. И не говори ему, что ты меня видел. Он ведь скучает?

– Скучает, – признался Влад, вспомнив бесконечные вопросы маленького брата, повторявшего: "Мы едем домой? Мы едем домой?"

Так, разговаривая, княжич с отцом отходили всё дальше от султанского шатра, а затем выбрались из толпы янычар и других воинов, сновавших вокруг, и, наконец, увидели поле битвы. Оно выглядело очень печально, потому что был уже ноябрь, и трава пожелтела, а небо приобрело обычный для ноября серый цвет, но главное – возле ног Влада и его отца начинались овраги, буквально устланные мёртвыми телами людей и лошадей.

Турков в этих оврагах было мало. В основном там лежали крестоносцы. Здесь же, в оврагах нашёл свою смерть молодой венгерский король, а его обезглавленное тело и убитый конь наверняка валялись где-то поблизости.

Княжич видел эти овраги на карте султана, а крестоносцы не видели, пока не стало слишком поздно, потому что турецкий правитель, готовясь к битве, велел закрыть овраги лёгкими навесами, а сверху набросать ползучих трав и натыкать веток, чтобы всё выглядело, как поле с кустарником. Султан совсем не случайно поставил свой шатёр прямо за оврагами – он сделал себя приманкой, очень притягательной для крестоносцев, чтобы их конница помчалась к нему напрямик и провалилась в ямы.

Вот таков оказался турецкий правитель. Он имел против крестоносцев сразу два хитрых замысла. Частью первого замысла стал отец Влада, а частью второго – овраги, однако султан, как и всякий турок, верил, что любой замысел может исполниться только по воле Аллаха, и поэтому боялся, что Аллах не будет милостив.

– Печально и вместе с тем назидательно, – произнёс отец, глядя на овраги.

– Да, – согласился Влад и, осматриваясь, вдруг увидел своего турецкого учителя, стоявшего неподалёку возле оврагов. Фигура во всегдашнем коричневом халате и белой чалме была хорошо видна, потому что учитель не таился и всем своим видом говорил: "А вы думали, вам дадут побеседовать наедине? Конечно, нет. Конечно, я здесь, так что следите за своими языками, а если скажете что-нибудь лишнее, вините себя, а не меня".

Будто уравновешивая присутствие турецкого соглядатая, неподалёку стоял жупан Нан, державший в руках шлем и меч своего господина. Боярин был также облачён по-боевому, а позади него стояли румынские воины, которые держали коней – своих и господских.

Отец Влада сделал знак, и Нан приблизился.

– Доброго тебе дня, Влад, – приветливо произнёс жупан после того, как отдал государю вещи.

– И тебе доброго дня, Нан, – произнёс княжич, стараясь тоже казаться приветливым, потому что говорил со своим будущим тестем.

По настоянию отца княжич всё-таки согласился на брак с дочерью Нана – обо всём уговорились ещё в июле до отъезда к туркам – поэтому теперь боярин, государь и государев сын, стоявшие возле оврагов, были почти одной семьёй, и разговор у них получился семейный.

Отец Влада и Нан делились домашними новостями, а Влад рассказывал свои новости, причём собеседники не сразу заметили, что времени у них оказалось неожиданно много. Уже начало смеркаться, а беседа всё длилась. Княжич даже успел увидеть, что вдалеке за оврагами кто-то зажёг огни, после чего Нан не спеша объяснил, что это румынское войско устраивается на ночлег, а больше с той стороны не осталось никого – все крестоносцы или разбежались, или оказались пленены турками и препровождены в турецкий лагерь.

Так и длился семейный разговор почти до самой темноты, пока не пришёл человек от султана и не сказал, что кувшин опустел, и что вино осталось только в чаше.

* * *

В те далёкие времена Владу не нравился султан, у которого приходилось гостить. Турецкий правитель казался слишком строгим и не знал милосердия, однако много лет спустя, вспоминая султана, младший Дракул начал смотреть на этого человека иначе. В отрочестве казалось, что склонность султана к жестокости во многом связана с пристрастием к вину, но, повзрослев, Влад стал думать, что дело было совсем не в пьянстве.

"Милосердие – опасная вещь, – говорил себе государь Влад, направляясь в монастырь. – Порой кажется, что проявить милосердие это самый простой способ помочь делу, а после оказывается, что всё стало ещё сложнее. Вот мой отец был милосерден, и это обернулось для него большой бедой".

Когда отец Влада приехал в турецкий лагерь, чтобы повидаться с сыном, то никому не сказал, что в это самое время в румынском лагере прятался Янош Гуньяди, которого турки рьяно разыскивали по всем окрестностям, ведь султан объявил за голову венгра награду.

Влад узнал про всё гораздо позже, через несколько лет. Узнал, что после того, как конница, которой командовал молодой венгерский король, полегла в оврагах, Янош хотел бросить в бой "румынский резерв", но вдруг с удивлением услышал, что румыны не собираются идти в бой. Конечно, Янош сразу всё понял и в очередной раз осыпал своего румынского свата бранью, хотя венгру следовало бы поблагодарить румын за то, что они не нападают на остатки крестоносной армии.

– Не кричи, Янош, – ответил тогда отец Влада. – Ты не в том положении, чтобы кричать, ведь твои воины скоро дрогнут и побегут. Даже если я пойду в бой по твоему приказу, это уже не поможет делу. Но я могу спрятать тебя, ведь если ты попадёшь к туркам, тебе отрубят голову.

Венгр, скрежеща зубами, согласился, хотя при всяком удобном случае ехидно заявлял румынскому свату:

– Я ведь у тебя в плену. Почему ты меня не выдашь, турецкий прихвостень? Ты получишь награду от своего хозяина, если выдашь меня.

Однако отец Влада не собирался никого выдавать. Единственная награда, которая устроила бы румынского князя, это возможность забрать своих сыновей, находящихся у султана, однако турецкий правитель не проявил бы такую неслыханную щедрость. Он дал бы своему румынскому "другу" пару отличных коней, но не сыновей, а настаивать или торговаться румынский князь не мог, потому что румынское войско и турецкое были слишком разные по численности. У султана под Варной имелось почти сорок тысяч воинов, а отец Влада располагал всего несколькими тысячами. Султан не стал бы торговаться, а забрал бы Яноша просто так.

Когда пятнадцатилетний Влад, стоя возле оврагов с отцом и боярином Наном, смотрел на огни, загоравшиеся в сиреневой вечерней дали, Янош Гуньяди, должно быть, сидел в шатре у отца Влада или ходил по шатру из угла в угол, как зверь в клетке.

Если бы Влад узнал обо всём тогда, в пятнадцать лет, то наверняка подумал бы, что родитель поступил правильно. "Пусть вражда с Яношем зашла далеко, но обрекать его на смерть, чтобы поквитаться за обиды, это было бы сверх всякой меры", – сказал бы себе отрок, причём употребил бы выражение "сверх всякой меры" совсем не случайно. Именно это выражение когда-то использовал отец Влада, вспоминая о своём старшем брате Михае, боявшемся ехать к турецкому двору, а затем погибшем в битве с турками.

Отец Влада, вынужденный вместо своего брата заниматься отвозом дани, подвергался большим опасностям и всё же говорил о покойном: "Если он в чём-то виноват передо мной, то заплатил за это сверх всякой меры". Родитель Влада находился со своим старшим братом в негласной ссоре и не успел помириться, потому что брат погиб. А затем история почти повторилась – была ссора с Яношем, и Янош мог погибнуть. Наверное, поэтому отец Влада спас своего венгерского свата, укрыв от турков – спас, чтобы успеть помириться, и в те дни это казалось правильным.

Пятнадцатилетний Влад нисколько не обрадовался бы, если б султану принесли на серебряном блюде вторую голову. "Довольно и одной! Одной даже много", – подумал бы Влад в те времена, но теперь младший Дракул думал совсем иначе, потому что знал, чем обернулось для отца милосердие, проявленное по отношению к венгру. "Если б тогда отец выдал Яноша султану, то отцова судьба, да и моя тоже, была бы гораздо счастливее", – думал повзрослевший отрок и, наученный отцовским опытом, не хотел расточать милости.

"Султан был гораздо прозорливее моего отца, – считал младший Дракул. – Султан был прозорливее и потому не проявлял милосердия, ведь милосердие – слишком опасная вещь". Вот поэтому-то Влад, ставший государем, изворачивался как угодно, лишь бы не казаться милостивым, даже если хотел кому-то помочь.

Младший Дракул боялся повторить судьбу родителя и потому, желая помочь братьям-земледельцам, не стал помогать им деньгами, хотя этот способ являлся самым простым. Вместо этого младший Дракул предпочёл братьев припугнуть, зная, что люди, которые хотят прийти к договорённости, всегда договорятся. Оставалось лишь устроить так, чтобы договориться захотели оба брата, а не только младший.

В то же время отцовская натура иногда проявлялась в младшем Дракуле – рассудив дело с коровой и дело работника, Влад почти отступил от своего правила и проявил милость. И всё же младший Дракул был научен жизнью. Он слишком хорошо запомнил её жестокие уроки и поэтому, даже не вполне сознавая истинную причину, тут же нагнал на всех страху своим следующим деянием, отрезав работнику язык.

В деле с цыганами, когда младший Дракул хотел угодить Войке, он оказался скован собственными правилами. "Если дать денег цыганам просто так, – думал Влад, – то все цыгане станут считать меня благодетелем и бросаться под ноги моему коню, где ни попадя". Вот для чего понадобилось так хитроумно делить золото и обсчитывать самого себя.

Даже рубашка, подаренная пьянице, не стала исключением из того правила, которое завёл себе младший Дракул. Казалось бы, подарить кому-то свою одежду значит проявить христианское сострадание, но на деле этот подарок послужил к устрашению получателя.

Разумеется, Влад перенял от султана не всё – не перенял его переменчивости и его манеры принимать решения под влиянием минуты. Младший Дракул стремился избежать этого. Княжеские решения почти всегда получались справедливыми, но вот милостивых решений ждать от младшего Дракула было бесполезно – бесполезно даже тогда, когда он совершал паломничества.

* * *

За время жизни в Эдирне княжич Влад привык считать зиму самым тоскливым временем года, ведь турецкие зимы оказались гораздо тоскливее румынских. Конечно, княжичу объясняли, что погода в Турции не везде одинакова, и княжич охотно этому верил, но после Варны он снова оказался в султанском дворце в Эдирне и продолжал жить там, а в Эдирне каждая зима была очень тосклива.

Снег здесь не выпадал почти никогда – было слишком тепло – поэтому вместо снегопадов моросили дожди, небо заволакивалось серыми облаками, а когда облака рассеивались, им на смену часто приходил густой серый туман, распространявшийся от двух рек, на месте соединения которых и стояла турецкая столица.

Даже солнце не всегда могло развеять этот туман. Влад много раз видел, как солнце, высоко поднявшееся над изломами крыш и башенками минаретов, сияло не ярче, чем обычная золотая монета, и на него можно было смотреть, даже не щурясь. Всё в тумане казалось тусклым – даже трава, которая не вяла здесь круглый год, зелёные кроны кипарисов и красные листья клёнов. Ничто не радовало глаз яркими красками.

Наверное, местные жители давно к этому привыкли, а турецкие дети и вовсе не обращали внимания на серость. Влад и Раду, проходя по улицам на церковную службу и обратно, часто видели, как ватаги мальчишек бегали от стены до стены, играя в догонялки, и, судя по смеху и весёлым крикам, зима никак не действовала на детей.

Влад и особенно Раду завидовали им, ведь княжичи не могли столько времени проводить на улице. Чаще всего им приходилось сидеть в комнатах, а в комнатах было ещё сумрачнее, чем снаружи – настолько сумрачно, что лампы горели весь день. Наверное, никогда прежде Владу не доводилось так много смотреть на дрожащее пламя светильников, которые сопровождали его от пробуждения и до отхода ко сну.

Пока Влад жил в Турции, ему казалось, что время в этой стране бежит быстрее. Наверное, это чувство появилось из-за того, что жизнь княжичей на чужбине была совсем не богата событиями, а ведь если человек, вынужденный бездельничать, оглянется на недавно прожитые дни, то дни покажутся ему короткими, потому что вспомнить нечего. Другое дело, если происходит нечто важное – тогда дни кажутся невероятно длинными, однако в Турции такие дни Владу не выпадали.

При дворе султана с княжичами редко происходило что-то примечательное. Они мало куда ходили, учили турецкий язык, ели и спали. После битвы под Варной прошло два года, а Влад не заметил как. Он приехал в Турцию отроком, а теперь уже считался юношей, потому что ему успело исполниться семнадцать. "Два года. Я здесь уже два года", – повторял себе Влад и из-за таких мыслей ещё больше скучал по дому.

Скучая, княжич неоднократно перебирал в уме те события, связанные с домом, о которых удавалось узнать. Вести из Румынии доходили медленно, поэтому княжичу представлялось недавним то, что случилось довольно давно. Например, те странные события, случившиеся на следующий год после битвы под Варной.

Отец Влада передал султану, что Янош Гуньяди и другие воины из западных стран приплыли по Дунаю на лодках, захватили турецкую крепость Джурджу, стоявшую возле самой реки, и осаждали другие укреплённые места вниз и вверх по течению. Родитель уверял, что остановил захватчиков, а также отбил у них Джурджу и готов вернуть эту крепость султану, если тот пожелает, либо заплатить за неё золотом, как если бы султан продал эту крепость румынам.

Султан, поразмыслив, продавать отказался. Наверное, что-то показалось ему подозрительным, и, по мнению Влада, подозрения не были лишены оснований. Княжич прекрасно знал, что крепость Джурджу стояла у дунайского берега с румынской стороны, то есть на румынской земле. Когда турки промышляли грабежом на южных окраинах Румынии, то переправлялись через реку как раз возле Джурджу, так что отцу Влада было бы выгодно закрыть для грабителей эту лазейку.

Слова о том, что крепость захватили "воины с запада", вполне могли оказаться лишь частью правды. "Наверняка, – думал семнадцатилетний княжич, – отец отправился в поход вместе с Гуньяди, и Джурджу они захватили вместе, но дальше отец отказался помогать".

Впоследствии, уже вернувшись из Турции и узнавая о событиях тех лет, Влад обнаружил, что угадал почти правильно, однако семнадцатилетнему княжичу было ещё очень далеко до возвращения домой, и он никак не мог проверить свои предположения, о чём не уставал сожалеть.

События возле Джурджу давали Владу надежду, что его отец помирился-таки с Яношем, но если родитель отказался помогать в осаде других крепостей, венгру это могло не понравиться.

"Мирно они живут или нет? – гадал княжич. – Если мирно, то, может, Сёчке опять переехала в Тырговиште? А с ней могла приехать Ивола... Ивола. А вдруг я вернусь от турков, а она там? Это очень может быть. Только как я к ней подступлюсь? У меня же теперь невеста, хоть и малявка. Если узнают, что я опять с Иволой... то самое... тогда все будут недовольны – и отец, и Нан, и вся Нанова родня. Эх, узнать бы, как сейчас в Тырговиште!"

Тем временем наступила третья по счёту зима, которую Влад и его младший брат Раду проводили в Турции. По христианскому календарю наступил январь, но и в ту зиму погода стояла совсем не такая, как в Румынии – совсем не холодная. Лишь по ночам лужи всё-таки покрывались ледяной коркой, но утром быстро оттаивали. Солнце показывалось всё так же редко, и в комнатах было всё так же сумрачно, и светильники горели с утра до самого вечера.

Именно в такой сумрачный день, прервав всегдашний урок турецкого, в покоях княжичей появился испуганный слуга:

– Великий султан зовёт, обоих. Скорее, скорее. Бегом!

Влад и Раду поспешно вскочили с подушек, на которых сидели. Кряхтя, поднялся на ноги пожилой учитель, и все поспешили в тронный зал, где княжичи увидели множество сановников, но сановники вели себя настолько тихо, что речь султана долетала до самых отдалённых уголков и закоулков:

– А! Вот и вы, мои бедные барашки.

Турецкий правитель уже не был облачён в чёрное, однако из-за зимнего сумрака, царившего в тронном зале, казался мрачным и даже злым.

Княжичи поклонились, затем ещё раз. Султан дал знак приблизиться и указал на столик возле тронного возвышения – точнее, на некий предмет на столике, покрытый тканью.

Подойдя ближе, Влад и Раду обнаружили, что непонятный предмет покрыт не куском ткани, а мешком, в котором, наверное, и был принесён сюда. "К чему всё это?" – подумал семнадцатилетний княжич, и тут один из султановых слуг сдёрнул "покрывало".

Влад поначалу не понял, что именно видит, а когда понял, вздрогнул – он смотрел на отрубленную голову своего отца.

Лицо казалось знакомое и в то же время незнакомое, страшное. Кожа на этом лице побелела, как пергамент, и сделалась очень ровной. Пропали мелкие морщины на лбу. Пропали глубокие морщины, тянувшиеся от носа к углам рта. Брови почти вылезли. Глаза были закрыты, вернее – зашиты, крупными неровными стежками. Губы никто не зашивал, и потому они искривились в странной, ни на что не похожей усмешке, показывая и верхний, и нижний ряд зубов.

Влад увидел знакомые длинные чёрные усы, но поникшие и спутанные. Увидел волосы, которые прилипли к макушке, будто их приклеивали. И вот тогда княжич понял всё окончательно – он видел перед собой не голову, а чучело, которое делают, если голову придётся далеко везти. "Как!? – подумал Влад. – Из отцовой головы – чучело!? Мой отец мёртв? И теперь это чучело – то, что от него осталось!? Почему он умер? И кто посмел так надругаться над его останками!? Кто!?"

Раду заревел в голос, так что один из дворцовых слуг подбежал и зажал мальчику рот, всё-таки оставив свободным нос, чтобы не перекрыть дыхание, а между тем другой слуга, стоявший рядом с султаном, громко повторял слова своего повелителя, чтобы присутствующие не напрягали слух.

– Великий султан говорит, что эту голову прислал свинья Юнус, предводитель венгров! – прозвучало по-турецки.

Влад понял, что голову прислал Янош Гуньяди, которого турки называли именно так – Юнус. Княжич с трудом осознавал происходящее – не верил глазам и не верил ушам. За два года жизни в Турции он уже хорошо выучил турецкий язык, но в те минуты казалось, что знания подвели. То, что говорил слуга, стоявший рядом с султаном, не могло быть правдой. "Наверное, я что-то не так расслышал", – думал княжич, а слуга всё продолжал говорить, и из слов слуги следовало, что месяц назад, в декабре Янош Гуньяди пришел в Румынию с войском.

Войско было то самое, которое княжич видел, когда гостил у Гуньяди в замке. Шесть тысяч наемников и три тысячи воинов, собранных вассалами Яноша. Получилось на тысячу больше, чем румынская рать, но отец Влада всё равно захотел сразиться и не слушал увещеваний.

– Государь, не повторяй той ошибки, которую совершил Александру Алдя, – упорно твердили ему бояре-жупаны, но князь неизменно отвечал:

– Хватит поминать моёго младшего брата! Лучше вспомните о своих сыновьях, которых я вам привёз, и о моих сыновьях, которые заняли место ваших! Вспомните о клятве верности, которую вы принесли мне повторно в турецком лагере.

Отец Влада думал, что, вернув боярских сыновей из плена, укрепил свой авторитет и власть, но всё оказалось наоборот. Теперь бояре не боялись ссориться с султаном, а вот ссориться с венграми, чья армия стояла у румынской границы, боялись.

Всякий раз, думая об этой истории, Влад вспоминал поучающие слова Яноша Гуньяди: "Благодарность – это блюдо, которое очень быстро остывает". Впервые услышав эти слова во время давнего разговора в коридоре замка Гуньяд, княжич даже не подозревал, что они окажутся пророческими. А расчётливый и безжалостный венгр оказался прав – благодарность бояр очень быстро остыла, и вопреки государевой воле они решили избежать войны.

Правда, так решили не все. Нан, несмотря на свою прежнюю строптивость, остался верен своему государю, а вот Тудор и большинство тех жупанов, которые были обязаны отцу Влада своим возвышением, сделались трусливы. Тудор и его товарищи обросли имуществом, вкусили жизненных удовольствий и совсем не хотели умирать на поле битвы.

"Даже если победим нынешних врагов, из-за гор будут приходить всё новые и новые", – подумали отцовы приближённые и почли за лучшее обойтись малой жертвой, то есть самим убить своего государя, неугодного венграм. Как средство выбрали яд, а Нан не смог ничего сделать.

Отец Влада умер двадцать пятого числа, в Рождественские святки. "Понимал ли он, что происходит? – спрашивал себя Влад. – Понимал ли он, отчего так болит нутро? Понимал ли, отчего ноги подкашиваются, и перед глазами всё плывёт? Понимал ли, что умирает? Или из последних сил превозмогал нежданно свалившуюся на него "хворь" и думал лишь о том, что должен воевать? Ведь он должен был – ради сыновей, оставшихся у султана".

Отец Влада чувствовал себя плохо ещё в начале похода, а в деревушке Былтени, немного не доехав до города Тыргу-Жиу, слёг совсем. "Наверное, – предполагал Влад, – его устроили в доме местного старосты, положили на постель, растворили окна, чтобы хоть немного унять жар. Наверное, больной временами затихал, измученный приступами рвоты, а затем открывал глаза. Наверное, он порывался встать, не отдавая себе отчёта, ночь за окнами или день, постоянно спрашивал, который час, и где венгры. А некий слуга, зная, что господин никогда уже не встанет, успокаивал и говорил: "Сейчас можно отдохнуть... можно, потому что в Рождество не воюют. А вот завтра..." "Завтра", – наверное, повторял отец, но для него завтра не наступило".