Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Об аресте своего нарочного канцлер известил Екатерину запиской самого беспечного содержания, мол, арест Белова ни в коей мере не носит политической окраски, обычная гауптвахта, на которую тот попал из-за своего дурного характера. О расследованиях, которые Белов должен был предпринять в Нарве, канцлер не обмолвился ни словом. Записку передал Понятовский. Екатерина поняла, что вопрос, который ее мучил, так и остался без ответа. Тот же Понятовский сообщил, причем на литургии (не нашел лучшего места), что Александр Иванович Шувалов уехал в Нарву, дабы снять допрос с опального Апраксина. То, что Тайная канцелярия вместо того, чтобы привезти фельдмаршала в Петербург, сама отправилась в путь, объяснялось болезнью последнего.

Екатерина решила, что пора ей подумать о мерах защиты от все возрастающей опасности. Правда, она совершенно не знала, с чего начать? Как часто в таких случаях бывает, жизнь сама придумала подсказку.

Рано утром, когда Екатерина сидела в уборной перед зеркалом, а три горничных трудились над ее прической, она заметила у изогнутой ножки трюмо маленькую бумажную колбаску – плотно свернутый листок. Она показала на него пальцем, одна из горничных с некоторым смущением подняла и c поклоном подала находку государыне. Смущение горничной было вызвано тем, что подобные туго спеленутые бумажки уже находили в покоях великой княгини. Их уже не раз распеленовывали – там было написано слово или цифра. Например, 365. Что это? Число дней в году? Что за странная персона, которая записывает подобное число, потом тщательно свертывает бумажку и бросает ее людям под ноги. Или, скажем, написано по-немецки – среда. Что – среда?

Записок было немного, четыре или пять, но они очень всех раздражали, потому что невозможно было найти им разумного объяснения. Найдя такую вот писульку в государевых апартаментах, там бы давно подняли шум, решив, что это заговор или колдовство. Но на половине великой княгини верить в тайную магию было не принято.

И вот записочка распеленывается самой великой княгиней, она склоняется к свече и читает написанное латинскими буквами имя: Мелитриса Репнинская. Глаза Екатерины округлились.

– Кто это написал? – спросила она грозно. Горничные испуганно молчали.

Тогда были вызваны Владиславова, истопник, фрейлины, статс-дамы, народу собралось человек тридцать.

– Если я через час не узнаю, кто это написал и как попала сюда эта записка, – ледяным тоном молвила Владиславова собравшимся, – то я вынуждена буду прибегнуть к услугам Тайной канцелярии.

Суровость предлагаемых мер была вызвана тем, что великая княгиня не только удивилась, но и испугалась. Увидеть написанной фамилию человека, который занимал все, ее мысли, показалось более чем странным. Правда, она думала об отце – покойном, а не о живой дочери, но в каком-то смысле это было одно и то же. От записки попахивало чьей-то злой волей, кто-то знал куда больше, чем ему полагалось. А не начал ли он шантажировать великую княгиню?

Владиславова повторила вопрос, все затравленно молчали. Потом кто-то начал всхлипывать, фрейлины принялись тереть глаза, истопник шепотом матерился. «Это не мы… ваше высочество, не мы… смилуйтесь, мы и писать не умеем, и букв таких не знаем!» – робкие вначале всхлипы превратились в ропот. Владиславова хлопнула в ладоши:

– Ти-хо! Мы вернемся к этому разговору после обеда… А пока вы промеж себя обсудите. Может, есть кто на подозрении?

Когда разошлись все, кроме Владиславовой, Анна вернулась от двери и бросилась в ноги Екатерине:

– Что ты, девочка? – удивилась великая княгиня, она не терпела бессмысленного унижения людей.

– Это я написала, – пробормотала Анна, лицо ее было залито слезами, плечи скорбно обвисли.

Екатерина в себя не могла прийти от изумления.

– Объяснись, – сказала она коротко.

И все объяснилось самым простым способом. Оказывается, Анна случайно познакомилась с новой фрейлиной государыни, а поскольку у той очень странное имя, девушка записала его на бумажку, а бумажку спрятала в лиф.

– И все прочие писульки твои? – нахмурилась Владиславова.

Да… это ее записки. Она имеет обыкновение с того самого момента, как выучилась писать, записывать сведения, которые боится забыть. Обычно это денежный долг или время встречи. Записки она прячет в сумку или лиф, а потом выбрасывает. Слова Анны звучали правдоподобно.

– Но как ты познакомилась с Репнинской? И где? – Екатерина помнила о желании государыни взять к себе дочь погибшего героя, но она никак не ожидала, что это желание осуществилось.

– Мадемуазель спросила меня, как пройти к дворцовой канцелярии. Она должна была получить посланные почтой вещи ее покойного отца.

– И она их получила? – голос Екатерины дрогнул.

– Не знаю. Это было… – Анна подняла глаза к потолку, вспоминая, – еще в октябре.

Екатерине бы задуматься, почему Анна три месяца носила в лифе крохотную записку с именем фрейлины Репнинской, что это роковое совпадение, но великая княгиня думала о другом. Ей казалось, что сама судьба во благо дала ей такую подсказку.

– Оставьте меня одну, – сказала Екатерина. Ей надо было подумать. Князя Репнинского она знала совсем не коротко. Его представил Елагин, сказав, что этому человеку она может доверять как ему самому. Собственно, с ее письмом к Апраксину и должен был ехать Елагин, но потом поездка разладилась, кажется, из-за Шуваловых, и Елагин нашел себе замену.

Если девица со странным именем получила вещи с поля брани, наверняка какой-нибудь сак или баул, то там может храниться и ее письмо к Апраксину. Во всяком случае, это необходимо проверить. Сначала, она решила поговорить с принцессой Курляндской – встретиться с ней где-нибудь ненароком, скажем, в театре или на представлении только что приехавшей французской комедии. Все ожидали, что государыня опять начнет посещать театр, раньше она обожала французскую комедию. Однако в театр Елизавета не приехала, посему не было там и гофмейстерины.

Встреча с принцессой Курляндской произошла на музыкальном вечере у великого князя. Он должен был сам играть на флейте с небольшим оркестром. Очень возбужденный, с вытаращенными глазами, он порхал среди пюпитров, размахивая руками. Появление жены его приятно поразило… Недавнее рождение дочери, подарок государыни, уважение, которое торопились высказать придворные в связи с этим событием, как бы отодвинули на время раздражение, неизменно возникавшее при виде супруги. А здесь он был ей почти рад. Ах, как бы она еще хоть что-нибудь понимала в музыке! Екатерина сидела в первом ряду, внимательно слушала Генделя, даже аплодировала, ударяя веером по кончикам пальцев. После музыки был ужин. Их места оказались рядом с принцессой Курляндской. Вначале Екатерина сказала, что принцесса замечательно выглядит, что прическа ей определенно к лицу и украшения очень гармонируют с цветом волос (что было, кстати, правдой – волосы у кривобокой принцессы были замечательные). Дальше ее высочество посетовала на сложную, полную забот жизнь обер-гофмейстерины: фрейлины, по сути дела, еще девочки, они так молоды, так неопытны… сколько нужно сил, чтобы приобщить их к жизни двора. Как-то незаметно вышли на фрейлину Репнинскую.

– …у девочки странное имя – Мелитриса. Она очень любила отца. Девочка из небогатых, на полном обеспечении государыни. Что ей там оставил отец? Пару пистолетов…

Екатерина очень удивилась – откуда пистолеты у юной особы, неужели отец переслал их с поля брани?

Именно так. Посылка – обычный дорожный ларец – два месяца гуляла по России. В детстве Мелитриса жила в Москве, там была усадьба ее матери, потом переехала в усадьбу тетки под Псков. Посылка повторила этот путь… Хотя по совести говоря, может быть, было бы лучше, если бы девочка вообще ее не получила. Ничего ценного там не было, но полно писем – переписка отца. Мелитриса их часто читает. Не плачет, но после чтения к ней приходит подавленное состояние. Вообще она очень скрытная, с ней бывает очень трудно…

Ужин кончился танцами. Самый узкий круг, пар шесть-семь, не больше, все друзья и приятельницы великого князя. Екатерина чувствовала себя там белой вороной. Но даже это не портило настроения. Она теперь знала, в каком направлении ей нужно идти и с чего начинать действовать.

С выздоровлением государыни двор ожил, и Мелитриса приступила, в числе прочих, к своим фрейлинским обязанностям. Их было не много: к утреннему туалету государыни допускали только трех-четырех верных фрейлин, естественно Мелитриса пока не входила в их число. Балы, парадные обеды, широкие приемы все еще были отменены. Вернулись к жизни только обязательные аудиенции, к ним относились выходы в церковь, как правило, к литургии, и приемы послов, которые невозможно было отменить.

Во время единственной аудиенции в тронной зале Мелитриса стояла в числе прочих фрейлин в уголке. Государыня, обложенная подушками, сидела прямо, но лицо ее было нездорово, желтого цвета, движения вялы и замедленны. Говорила она мало, только кивала. Подле трона стоял вице-канцлер Воронцов, тот разливался соловьем. Во время большого приема у рядовой фрейлины всех дел было – вовремя присесть и поклониться, распоряжались всем кавалерские дамы. Они должны были, согласно этикету, представить особу женского пола, то есть прокричать хорошо поставленными голосами все титулы в надлежащей последовательности. Это было особое искусство, здесь были свои примы и свои неудачницы, которых быстро оттесняли в тень, потом они незаметно выходили замуж.

Выходы в церковь были два раза в неделю, в иные дни государыня молилась в своей домашней божнице. Выходы, как правило, совпадали с церковными праздниками и были очень торжественными. Открывали шествие кавалеры в полных регалиях, в центре с ближайшими статс-дамами следовала государыня, замыкали шествие кавалерские дамы и фрейлины.

Издали Мелитриса наблюдала, как государыня молилась, Елизавета серьезно относилась к религии и в ту пору, когда была молода, беспечна, неутомима в развлечениях и любви, а сейчас, когда время предстать перед Всевышним неотвратимо приближалось, она вкладывала в молитву всю свою душу. Для молитвы государыня выбирала боковые приделы, словно пряталась от чужого любопытства. Она не могла сама опуститься на колени, поэтому прибегала к помощи статс-дам, и эта простая для здорового человека процедура превращалась в мучительное и надсадное действо. Встав на колени, она опускала голову долу, прижималась лбом к каменным плитам и так застывала надолго – безмолвная, большая, тяжелая. Потом из пены юбок показывались ее по-мужски крупные, красивые руки, Елизавета упиралась ими в пол, и сразу же ее окружала стая женщин. Ритуал подъема был, как ни странно, менее болезненным и более скорым.

После посещения церкви Елизавета опять надолго исчезала из поля зрения Мелитрисы. Как она живет? Что делает после молитвы, завтрака? Верочка Олсуфьева по знакомству с одним из камергеров позвала Мелитрису почитать камер-фурьерский журнал. Эта большая, красивая книга лежала в специальной комнате, называемой секретарской, и заполнялась ежедневно дежурным камерфурьером. Нельзя сказать, чтобы камер-фурьерский журнал был засекречен, однако читать его просто так было не принято, поэтому Мелитриса ждала от этого чтения бог весть чего, приобщения к великой тайне, сродни белой магии и кабале.

Конечно, она была разочарована.

«15 числа в четверток пред полуднем в десятом часу Ее Императорское Величество соизволила из внутренних покоев выходить в янтарную комнату и забавляться там в карты. Обеденное кушанье соизволила кушать в картинной комнате в двадцати пяти персонах. В вечер в обыкновенное время изволила выходить в ту же комнату и забавляться в карты. В продолжение того играно на скрипицах».

Следующий день отличали от предыдущего только тем, что Ее Императорское Величество в карты забавлялась в галерее или в китайской комнате, играно во время обеда было на гуслях… или на валторнах… Но это в лучшем случае! Чаще всего дневниковая запись была и вовсе скупа: «Ее Императорское Величество из покоев своих выходить не изволила». И баста. Бог мой, какая скучная жизнь!

Мелитриса знакомилась с жизнью двора как бы в двух направлениях. Во-первых, она просто жила, смотрела вокруг и сама собой усваивала права и обязанности, скажем, конюшенной канцелярии, что ведала экипажами и лошадьми, егермейстерской конторой – она занималась сложной охотничьей жизнью, канцелярией от строений, которая постоянно ломала и чинила, копала и реконструировала. Очень сложная машина стучала, вертелась, звенела скрытыми бубенчиками, скрипела ободьями и передачами, и все для того, чтобы дворец был сыт, одет, здоров, развлечен, ухожен и т. д.

Вторая область знаний касалась грамотного проживания на дворцовой территории. Здесь мало было заниматься самоучением. Здесь нужен был учитель. Таковым стала принцесса Курляндская. Как только государыня начала поправляться, обер-гофмейстерина словно спохватилась. Мелитриса так и не поняла, особая ли это милость или обычная вещь – натаскивать фрейлин, как борзых перед охотой, изучая чины, классы, обращения словесные и устные, ордена, гербы и прочая. Сама принцесса рассказывала мало, а только экзаменовала. Источником знаний служила потрепанная тетрадь в жестком переплете, как сейчас бы сказали «конспект», где разными почерками, не очень грамотно, но подробно, с подчеркиванием нужных мест волнистой и прерывистой линией, описаны были тайны этикета. Открываем наугад: «Вторые чины двора: камергеры, камер-юнкеры, церемониймейстеры; высшие служители дворца, над коими заведует фурьер; камердинера и официанты, среди коих обер-шенки (хранители вин), обер-форшнейдеры (разрезыватели кушаний)…» и так далее.

Обучение тяжело давалось Мелитрисе. Она встречала кошку на заднем дворе, садилась перед ней на корточки и спрашивала: «Простите, сударыня, вы особа какого класса? Всего лишь четырнадцатого? Тогда вы просто ваше благородие… Вам еще расти и расти. Вот если бы вы были княгиня, как, например, князь Никита, мой опекун, тогда вы были бы сиятельство…» Кошка начинала тихо мурлыкать, с этими животными у Мелитрисы были всегда хорошие отношения.

Зима пришла. Рождество Христово справляли широко, поскольку это был любимый праздник государыни. А тут и Новый год приспел.

И опять жизнь покатилась, как санки по снежному насту – ни тебе колдобин, ни сучков, ни задоринки. Мелитриса сидела за ширмой и учила «как декор в банкетном столу сервировать», перед ней лежал план сервировки десертного стола, где были показаны все компотники, сахарницы, бутылочные и рюмочные передачи, сосуды для мороженого, корзины для цветов и фруктов – голова закружится от обилия предметов, когда кто-то легкой, стремительной походкой почти пробежал по анфиладе комнат, потом вдруг кашлянул, явно закрывая рот рукой. «Мужчина днем… странно», – отметила про себя Мелитриса, взяла в рот моченую изюминку и продолжала: «Набор кабаре, предназначенный для чая и кофе, состоит из шестнадцати – восемнадцати предметов и подается на маленьком столике или подносе…»

Мужчина вернулся и замер у окна, еще раз деликатно покашлял. Мелитриса скорее интуитивно почувствовала, чем услышала, что он направляется в ее сторону. Она не успела вскочить на ноги, как увидела над ширмой улыбку ювелира Бернарди. То есть вначале это была не улыбка, увидев окуляры очков над книгой, он обомлел, но тут же нашелся, заулыбался лучезарно, одновременно – юноша влюбленный и старец.

– Мадемуазель Мелитриса, как я рад, что застал вас здесь. Сейчас ведь время обеда.

– Вот именно, – выразительно сказала Мелитриса. – У меня горло побаливает, поэтому я не пошла обедать.

Бернарди приободрился.

– А мы ваше горлышко сейчас полечим. Я зашел, чтобы обмерить шейку, и договориться о материале. Грамотно подобранные украшения лечат заболевания горла.

– Ка-ак? – изумилась Мелитриса. – Значит, мой опекун решил все-таки заказать для меня драгоценный убор?

– Опекун? Очень может быть. Правда, о сроках мы пока не говорили. Какие камни вы предпочитаете? Девицы вашего склада, я знаю, любят алмазы.

– Какого еще склада? – подозрительно переспросила Мелитриса. – Алмазы – это очень дорого. Посему надо говорить не со мной, а с князем…

Бернарди моментально согласился.

– Ну что ж, ну что ж… Я зайду к вам в другой раз. Позвольте откланяться, – и исчез, словно вихрем его, перекати-поле, сдуло.

Мелитриса вернулась к тетради, но в голову никак не шли перечисления настольных украшений из различных сервизов Ее Императорского Величества. Все ее мысли были заняты визитом Бернарди: «Если ювелир знал, что я должна обедать, то какого лешего явился?» Дальше этого криминалистические мысли не пошли, очень уж не хотелось думать, что Бернарди все выдумал про Оленева и драгоценный убор.

«Пожалуй, надо написать князю Никите», – нерешительно то ли приказала, то ли посоветовала себе Мелитриса. Она не писала ему с самого Рождества. Ни строчки. Потому что обиделась. После их замечательного свидания осенью в Царском, когда он был так добр и откровенен, что рассказал о своей прошлой любви (давно умершей любви, глупо ревновать!), пришли другие отношения – земные.

Никита приехал во дворец в декабре, чтобы сказать, что его опекунские обязанности оформлены некой бумагой. И словно стена между ними встала. Опекун, значит, должен быть сух, назидателен, не говорить, а «ставить в известность», не улыбаться, а как-то щуриться по-дурацки. В довершение всего он вынул лист, испещренный пометками, и далее вел разговор, поминутно справляясь с этим списком. Стоит привести здесь, хотя бы частично, их разговор, чтобы понять, из какого материала он строил барьер между ними.

– Мелитриса, вы уже взрослая девица, и я должен поставить вас в известность относительно вашего имущества.

– Лучше не ставьте. Я и так знаю, что бедна.

– У вас есть деревня.

– Это не деревня. Это пять домов. Ну, может быть, семь. И все эти дома вместе с людьми принадлежат тетке.

– Ирине Ильинишне?

– Что вы? – повысила голос Мелитриса. – Она мне никто! Они принадлежат тетке Полине.

– Эти десять домов имеют название… – он посмотрел в бумагу. – Пегие Воробьи. Уже хотя бы поэтому они должны называться деревней. Какое странное название!

– Просто Воробьи, – мягко сказала Мелитриса. – Это папенька придумал. Усадьбу за ветхостью разобрали. Я там была ребенком.

– А принадлежали эти Воробьи вашей матери, – продолжал Никита, раздражаясь. – И потому сейчас они ваши, а не теткины.

– Ах, это совершенно неважно. Тетка Полина – маме была теткой, а мне бабушкой. Она меня воспитала, она меня любила. А сейчас от старости ничего не помнит. У нее голова дрожит и руки. Из Воробьев возят битых гусей и уток, масло, грибы сухие. Почему-то считается, что под Москвой и птица и масло лучше. И не будем больше об этом!

– То есть как это – не будем? – вскричал Никита. – Через полгода ваше совершеннолетие, и я должен буду отчитаться перед опекунским советом за ваше имущество. Еще не хватало, чтобы меня обвинили в растрате!

Мелитриса низко склонила голову, роясь в сумке. Она понимала, что очки ее не красят, но зато они позволяют скрыть вдруг вскипающие слезы. Удивительно, как молод и глуп бывает князь Никита в некоторых вопросах. Очки были найдены, и, чувствуя себя защищенной, Мелитриса сказала:

– Ах, князь, зачем вы говорите такие страшные слова? Вы имеете полное право распоряжаться моим имуществом. Я сама присутствовала на заседаниях опекунского совета и знаю… Вы должны отчитываться перед ними только в том случае, если кто-то подаст иск. Этот иск никто не подаст. До меня никому дела нет. Вот если бы я была богата, тогда у меня могло быть много опекунов. Но папенька не оставил завещания. Завещать-то было нечего. Но он сам мог назначить опекуна. Понимаете? Они там не стеснялись, говорили все это прямо при мне. И, пожалуйста, любезный Никита Григорьевич, не будем больше говорить об этом.

На этот раз Мелитрисе удалось столкнуть его с темы об опеке. У него даже улетучилось раздражение на Ирину Ильинишну, на опекунский совет и на эту очкастую, бестолковую, но в общем милую девицу.

– Ну что нового в вашей придворной жизни? – спросил он миролюбиво.

– Я познакомилась с очень милой девушкой Анной Фросс.

И тут на глазах с Оленевым произошла метаморфоза, лицо его разгладилось, глаза засияли, и глупейшая, счастливая улыбка украсила его лицо. Мелитриса даже могла поклясться, что он смутился, как мальчишка.

Это было последней каплей. Князь еще немного поговорил про опеку, Мелитриса не возражала, просто слушала. Расстались они сухо. Перед Рождеством послала ему маленькую записочку, мол, здорова, желаю счастья и поздравляю с Рождеством Христовым. Через неделю пришел ответ. Князь не стал напрягать мозги, а просто переписал ее записки с некоторыми купюрами. Он сообщил, что здоров, поздравлял ее с приходом праздника Рождества и желал вечного счастья.

Конечно, она обиделась, все ее мысли были заняты одним – как бы ей забыть князя Никиту. В конце концов сама государыня стала сейчас ее опекуншей. Но он хочет подарить ей убор! Этот странный князь Оленев хочет заказать ей к дню ангела алмазное ожерелье и серьги. Да ей просто необходимо поблагодарить его за это.

Мелитриса кинулась к сундуку за письменными принадлежностями, но ее позвала горничная принцессы Курляндской. Пришлось идти в ее покои, чтобы отчитаться за ордена: Святой Екатерины, Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, и всех прочих, в тетрадке по орденам было исписано тридцать страниц. После экзамена, кстати успешного, был ужин.

Словом, вернулась она в свои покои уже в полной темноте. Как ни хотелось ей написать князю, она решила отложить это на утро. Стола-то нет! Можно приткнуться со свечой и бумагой на подоконнике, но там немилосердно дует! А днем, когда светло, все пишут на коленях, подложат что-нибудь жесткое, дощечку или книгу, и хоть стихи сочиняй. Засыпая, она придумала текст. Все должно быть лаконично, вежливо, доброжелательно, но ни в коем случае не навязываться!

Утром после умывания и туалета она полезла в сундук за отцовским ларцом. В нем хранились письменные принадлежности. Ларец стоял не на своем месте (сбоку, под носовыми платками), а посередине, прямо на кружевном вороте платья, даже примял его. Щелкнул замочек, крышка отскочила в сторону. В глаза сразу бросились лежащие на дне пистолеты. Чернильница, более чем скромные драгоценности, коробочка с локоном лежали на месте, не было бумаги и писем. То есть ни одного! Кому могла понадобиться ее переписка с отцом?

Мелитриса сжала виски руками. Может быть, она сама как-нибудь ненароком переложила письма в другое место?

В привезенном из дома большом сундуке хранились платья, обувь, одежда, книги. Она аккуратно вынимала каждую вещь и клала на пол. Скоро добралась до дна сундука. После этого она сложила вещи на прежнее место, закрыла сундук на ключ, села на кровать и в задумчивости уставилась в окно.

Жаль, что Верочка упорхнула по своим, весьма разнообразным делам. Можно было бы спросить у нее – вдруг она взяла письма? Но так спрашивать – смертельно обидеть. Как она может достать их из-под двух замков? Но с кем-то надо обсудить эту нелепицу?

Ей пришла в голову новая мысль. Она бросилась к сундуку, опять вынула ларец, опрокинув его, высыпала на кровать содержимое, поймав в последнюю минуту чернильницу-непроливайку. Затем, растопырив пальчики, нажала на стенку ларца в нужном месте. В тайнике по-прежнему лежали два письма. Она сунула их в карман и испуганно осмотрелась. Если кто-то охотился за письмами, то искали, конечно, эти. Что же делать?

В тот момент, когда появилась Верочка, Мелитриса ходила по комнате и разговаривала сама с собой.

– Сударыня, что вы себе позволяете? Еще не одеты!.. Большой выход к литургии!

Девушки бросились к сундукам – переодеваться. Мелитриса закрыла ларец на ключ, поставила его на прежнее место. Юбку на малых фижменах она не стала переодевать, только влезла в тесное, парадное, золотистое платье-робу. Фрейлинская наполнилась голосами, все одевались, торопились, кто-то сетовал, что нет утюга, впору самой гладить ленты, горничная совсем неумеха!

Потом гомон разом стих и прибранные, несколько чопорные, фрейлины попарно двинулись в большую приемную, где их уже ждали статс-дамы, кавалеры и прочая свита.

Мелитриса ничего не сказала Верочке про письма. И не потому, что опасалась ее обидеть и что момент был упущен, а потому, что Мелитриса была смертельно напугана. Ее томили предчувствия.