Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Конечно, жупаны знали про Снагов, но не думали, что дело именно в нём. «Переносить столицу ради любимого монастыря? – недоумевали они. – Так никто не делает». Но ведь младший Дракул ездил не столько в монастырь, сколько в гости к отцу. К мёртвому отцу, но всё же.

По дороге путешественник неизменно оказывался захвачен воспоминаниями – и хорошими, и плохими. Плохие воспоминания не давали покоя, и чем дольше Влад ехал, тем дольше оставался в их власти. Он стремился облегчить себе путь – ведь полдня воспоминаний это лучше, чем два с половиной – потому-то и выбрал для столицы место поближе к Снагову.

Конечно, в обители Влад тоже мог оказаться во власти тяжёлых мыслей, но это случалось редко. В обители его не просили разбирать жизненные случаи, которые нежданно-негаданно оказывались чем-то похожими на случаи из жизни самого Влада. В обители он мог отрешиться от всего, забыть о прошлом и даже о настоящем, то есть о государственных делах, и отбросить вечную подозрительность, необходимую всякому князю. К тому же, плохие воспоминания обычно появлялись в те минуты, когда Влад оказывался взволнован, а монастырская жизнь текла спокойно.

Уже на подступах к Снагову младший Дракул успокаивался, поэтому теперь обращал больше внимания на то, что творилось по сторонам. "Вот сейчас надо свернуть с малонаезженного пути вправо, – думал князь. – Вот на эту дорогу, более широкую, которая тянется сюда через поля с северо-запада. Широкая дорога приведёт прямо к въезду на длинный деревянный мост, а по мосту я доберусь на озёрный остров, и там будет конец пути".

Через некоторое время, подъехав к мосту, Влад увидел берег с зарослями камыша и воду с кувшинками. Кувшинки, как всегда в августе, распустились, подняв к солнцу розовые цветки на длинных ножках, а вода в озере тоже зацвела, сделавшись зеленоватой и мутноватой.

Сколько раз смотрел правитель на эту воду, столько раз и удивлялся тому, что издалека эта зелёная муть выглядела не зелёной, а синей и к тому же чистой, потому что в ней отражались небеса. Воздушная сфера отражалась в озёрной воде очень чётко, со всеми облаками, и потому казалось, что монастырь повис между небом и земной твердью.

"Нет, – в очередной раз подумал младший Дракул, – отражение небес всё же не такое светлое и чистое, как само небо, и это зримое различие напоминает, что грешная земля никогда не достигнет идеала, как бы ни пыталась. Как можно достигнуть идеала, если у каждого человека на дне ил и муть! Душевный ил непременно поднимется – надо только встряхнуть человека, как следует. Впрочем, встречаются и такие лицемеры, у которых не только дно, но и вся вода замутнена, однако издалека ничего не видно, потому что в мути отражается небо, и из-за этого ханжа может сойти за праведника".

Между тем небо над головой государя оставалось всё таким же синим, вода была всё такой же спокойной, а кувшинки по-прежнему тянули к солнцу свои цветки и, глядя на это, правитель даже удивился, что такая мирная картина могла вызвать в нём гнев. "Эко ты распалился, – заметил себе Влад, возвращаясь к добродушному настроению. – Наверное, плохие воспоминания отпустили тебя не совсем, если ты так строг к людям".

Сейчас государю следовало забыть о строгости, чтобы беспричинно не обидеть монастырскую братию, которую ему вот-вот предстояло приветствовать. Половину моста он уже миновал, а это значило, что до прибытия в обитель оставалось всего несколько минут.

Монастырская крепость, в это время года плохо видная за ветвями ив и ольхи, росших на острове вдоль всего берега, начала показываться. Стены и башни ярко белели меж деревьями, но лучше всего были видны главки церкви, отливавшие тусклым золотом.

Вот закончился бревенчатый настил моста, и началась дорога, ведущая к воротам главной башни, широкой и приземистой, как дом. Вдоль дороги по правую и по левую сторону росли раскидистые яблони, посаженные в несколько рядов, так что получился большой сад. Яблоки почти созрели и выделялись среди листьев красно-малиновыми боками. До сбора урожая оставалось недели две, но к одной из крайних яблонь, растущих ближе к югу, кто-то уже приставил лестницу.

Возле лестницы никого не было, поэтому государь предположил, что монах, собиравший яблоки, временно оставил дело, готовясь вместе с остальной братией встретить венценосного гостя – не случайно ведь ворота главной башни были гостеприимно распахнуты.

Въехав в ворота, Влад увидел, что на дворе перед церковью столпились насельники монастыря. Опять в праздничных, неношеных рясах. "Принарядились к моему приезду", – мысленно усмехнулся князь, а наряднее всех, как всегда, показался ему настоятель.

Эту должность в обители по-прежнему занимал отец Доментиан, но он заметно постарел. Из раза в раз этот человек становится всё более седым, морщины на щеках и вокруг глаз – всё резче, а руки – всё желтее.

Змей-дракон, по-прежнему сопровождавший Влада, безразлично глянул на монастырскую братию и тут же свернул куда-то, судя по всему, собираясь обежать вдоль ограды и обнюхать углы, будто собака.

Тварь всегда поступала так, поэтому Влад не стал следить. Он спешился, снял шапку, передал её Войке, подошёл к настоятелю и поцеловал тому правую руку:

– Доброго дня тебе и всей твоей братии, отче Доментиан.

– И тебе доброго дня, сыне, – раздался привычный ответ.

Влад усмехнулся:

– Как-то странно ты произносишь слово "день", отче. Будто пеняешь мне. Будто хочешь сказать: "Уже и вправду день, а мы ждали тебя утром".

– К чему пенять! – сказал отец Доментиан, как обычно не желавший ссориться. – Мы лишь сожалеем, что ты не приехал раньше, потому что всегда рады видеть тебя, сыне, и чем раньше ты приезжаешь, тем больше нам радости.

– Отче, я знаю, что виноват, – Влад с нарочитой кротостью склонил голову, – поэтому хочу искупить вину особым подношением.

Князь махнул рукой слугам, и те проворно стащили с вьючной лошади пару кожаных мешков, поставили их перед настоятелем, а затем отступили, после чего государь развязал горловину одного из мешков, и оказалось, что внутри находятся некие свёртки из полотна, переложенные соломой. Наконец, Влад вынул верхний свёрток, снял полотно, и тогда на солнце заблестело золотое кадило очень тонкой работы.

Положив драгоценную вещь на мешок так, чтоб всякий мог рассмотреть, правитель, весьма довольный собой, произнёс:

– В обоих мешках церковная утварь. Думаю, всё из одного храма, потому что орнамент на вещах похож, будто делал один и тот же мастер. Мне доставили это турецкие купцы. Они не знают, где вещи были взяты, но храм, несомненно, православный. Я заплатил купцам весьма дорого, чтобы утварь снова принадлежала православным христианам.

Слова князя, вроде бы благочестивые, имели второй смысл, ведь не требовалось большого ума, чтобы догадаться – храм, в котором утварь находилась прежде, оказался осквернён и разграблен во время очередного турецкого похода в некую православную страну. Государю Владу следовало бы забрать награбленное с помощью меча, а не с помощью денег, однако правитель ясно давал понять отцу Доментиану, что намерен поддерживать с турками дружбу и настолько твёрд в этом намерении, что готов даже закрыть глаза на осквернение храмов, лишь бы не воевать.

Отец Доментиан, безусловно, понял скрытое значение государевой речи. Он мог бы отказаться принять утварь, однако не отказался, воскликнув:

– Богоугодное дело ты совершил, сыне, – после чего не удержался, взял кадило и несколько мгновений восхищённо глядел на него.

Толпа монахов тоже пришла в движение, желая посмотреть, но отец Доментиан передал вещь одному из своих помощников, у которого на поясе висели ключи:

– Возьми с собой двух братьев и запри всё это, сам знаешь где.

Влад молча улыбался, видя, что подарок понравился, а настоятель, не скрывая радостного умиления, сказал:

– Сыне, ты принёс в обитель так много даров! Так много, что о них уже идёт молва. Я не удивлюсь, если со временем о тебе станут говорить, будто ты и есть основатель этой обители. Даже я, думая о твоей щедрости, порой забываю, что монастырь стоит на этом острове со времён твоего деда Иоанна Мирчи.

Сказав ещё пару любезностей, настоятель пригласил князя в трапезную – в просторные и светлые каменные палаты, обставленные такими красивыми столами и лавками, будто здесь ели не монахи, а знатные вельможи.

Посредине трапезной возвышался стол, за которым обычно ел настоятель и его помощники, но сейчас за этим столом предстояло обедать государю, и Влад знал – всё во время трапезы будет совершаться не столько по монастырскому обычаю, сколько по обычаю дворцовому.

Возле стола выстроились монахи, ответственные за кухню и кладовые, чтобы по первому же слову принести гостю то, чего он попросит, если вдруг этого не окажется под рукой. Монастырский чашник и разносчик тоже были здесь, готовясь служить Владу так, как служили бы слуги во дворце, и даже отец Доментиан всем своим видом показывал, что на время государевой трапезы станет не столько настоятелем монастыря, сколько приветливым хозяином и развлечёт венценосного гостя приятной беседой.

Между тем княжеские охранники и челядинцы во главе с Войкой тоже не остались без внимания и помощи, ведь монахи помогали им устроиться в княжеской хоромине, стоявшей напротив церкви справа от главных ворот и длинным боком почти примыкавшей к крепостной стене.

Влад возвел эти хоромы для того, чтобы можно было останавливаться в обители, не стесняя братию, и его поступок говорил о многом. Румынские государи строили себе подобное жильё в той или иной обители, когда желали показать, что именно она – самая любимая, так что хоромы в Снагове недвусмысленно говорили о том, что младшему Дракулу этот монастырь милее прочих.

В Снагове изначально собирался возвести хоромы отец Влада, но не успел, поэтому их возвёл сын, чем очень обрадовал братию. "То ли ещё будет", – подумали монахи и не ошиблись. Всякий раз, проходя мимо хоромины, они вспоминали о богатых дарах своего венценосного покровителя, хотя скромный вид хоромины никак не способствовал появлению мыслей о богатстве.

Здание получилось довольно простое, двухэтажное, с каменными белёными стенами, а от остальных монастырских построек оно отличалось лишь новой крышей из дранки, ещё не успевшей потемнеть, и красивой деревянной галереей, опоясывавшей весь второй этаж.

Во втором этаже находились жилые комнаты государя и его людей, причём большинством окон эти комнаты смотрели на юг, что роднило их с дворцом в городе Букурешть, где самый лучший вид тоже был на юг.

В столице княжеские хоромы стояли на низком берегу реки Дымбовица, отступив от неё лишь настолько, насколько нужно, чтобы обезопасить постройку от весеннего половодья. Вокруг стояли городские дома, причём весьма высокие, так что из окошек государева жилища открывался широкий обзор только на реку и на дальний берег, ничем не застроенный, где равнина тянулась далеко, пока не упиралась в лес на горизонте.

Так же было и в Снагове, только вместо реки – озеро. Можно сказать, младший Дракул устроился в монастыре почти как дома, и сейчас его монастырский дом ожил, потому что на первом этаже, в конюшне слышалось фырканье лошадей, знавших, что им вот-вот насыплют монастырского овса, а на втором этаже топотали государевы слуги, раскладывая вещи по сундукам и выветривая из комнат застоявшуюся сырость.

В то же время самый старший из государевых слуг, боярин Войко, был занят более важным делом – донимал монастырских кладовщиков, требуя выдать тюфяки и подушки. Не забыл он попросить и свечи для государевых покоев, а в остальные покои – щепы для лучин.

Часть государевых людей помогала ему отнести всё добытое в хоромину, пока другие княжеские слуги, уже избавившись от кафтанов и закатав рукава рубах повыше локтя, таскали воду из колодца, чтобы напоить коней и умыться. Все надеялись, что за хлопотами не заметят, как закончится государева трапеза, после которой в монастырской трапезной полагалось кормить остальных приезжих.

* * *

Влад приехал в монастырь в понедельник перед самым Успением, когда предписано сухоядение, но даже в этот день монахи извернулись и порадовали венценосного гостя. В дни сухоядения нельзя есть ни жареного, ни варёного, ни печёного, ни копчёного, ни мяса, ни рыбы, ни яиц, ни сметаны, ни молока, ни масла, которое из молока приготовлено. Можно есть только хлеб, но пресный, а всё прочее дозволенное – потреблять сырым или солёным.

Казалось бы, монахи, стеснённые такими правилами, должны были предложить государю солёную капусту и солёную редьку, но в обители никогда бы не осмелились на такую дерзость. "Как можно потчевать государя солёной капустой, когда на дворе такая жара! – рассуждали монастырские повара. – Государь привозит дорогие подарки, а ему на стол подавать солёную капусту? Конечно, нет!"

Вот почему в день строгого поста государев стол был лишь по форме постным, а по сути праздничным, и чувство праздника создавал, в первую очередь, красивый хлеб из белого теста – хоть и пресный, но всё равно вкусный, потому что он ещё хранил тепло печи, из которой вышел. Рядом стояла бадья с пчелиным мёдом, лакомиться которым позволялось даже в дни сухоядения, а по другую сторону от хлеба, на почётном месте оказалось блюдо с персиками, которые в Румынии росли только близ Дуная, у самой границы с Болгарией. "Значит, настоятель нарочно озаботился купить это лакомство", – подумал Влад, сидя за столом и разрезая один из плодов.

Не менее притягательным казалось блюдо со спелыми тёмными вишнями, каждая из которых выглядела так, будто их нарочно выбирали, чтоб без единого изъяна. У этих ягод Влад видел только один недостаток – голодному человеку не очень охота тратить время и после каждой ягоды выплёвывать косточку, но монахи предвидели и это. На всякий случай рядом с вишней стояло блюдо спелой лесной малины, ведь малину можно было брать хоть по одной, хоть щепотками, хоть горстями, а выплёвывать косточки не требовалось.

Если же гость не стал бы кушать свежих плодов и ягод, то для них тоже нашлась бы замена, ведь ни одна государева трапеза в дни сухоядения не обходилась без орехов, сушёного чернослива и изюма. Глядя на изюм, Влад вспомнил о винограде, но монахи не решились бы подать виноград сейчас. Минула лишь первая декада августа, а виноград обычно созревал ближе к сентябрю. "Раньше, чем через две недели, можно даже не пробовать, – вспомнил Влад. – Если пробовать сейчас, ничего кроме кислятины не почувствуешь".

А вот яблоки из монастырского сада, хоть для них и было рановато, всё же оказались среди кушаний. Плоды лежали на блюде аккуратной горкой, красными боками на внешнюю сторону, и пахли очень вкусно, потому что хитрецы-монахи помыли их не в холодной, а в подогретой воде.

– Яблоки у нас в этом году хорошо уродились, – заметил отец Доментиан, сидевший за столом напротив государя. – На тех деревьях, что на южной стороне сада, уже созрели. Отведай, сыне.

Настоятель сам не ел, потому что вместе с братией уже совершил трапезу и в следующий раз согласно монастырскому уставу мог подкрепиться только после вечерни. Лишь государь, опоздавший к обедне, сел к столу сейчас, а отец Доментиан потчевал гостя:

– Отведай яблочка.

Влад выбрал яблоко, отрезал от него ломтик, положил в рот и с видом знатока долго жевал.

– Яблоки твои хороши с мёдом, отче, – наконец сказал ценитель, – а чтобы просто так их есть в эту пору, надобно любить кислое. Всякий раз, когда я приезжаю сюда перед Успением, ты меня ими потчуешь, а я бы рад сказать тебе приятное слово, но не могу погрешить против истины.

Влад отрезал от яблока ещё ломтик, обмакнул в мёд и на этот раз съел с явным удовольствием.

Отец Доментиан сжал губы и начал глядеть куда-то вниз – обиделся, хоть и старался не подавать виду. К яблоням, растущим возле ворот, настоятель относился очень трепетно, ведь он сам посадил эти деревья и сам вырастил. Влад знал про яблони, но всегда отвечал отцу Доментиану нечто на грани дозволенного, потому что желал подвергнуть испытанию кротость и смирение своего собеседника.

Настоятель не выдерживал проверок. Он мог обидеться очень легко, и эта обидчивость отличала его от многих монахов здешней братии – к примеру, от отца Антима. Отец Антим смиренно выслушивал любые замечания, не перенося только одного – оскорбления веры. Он делал Владу строгие выговоры даже в тех случаях, когда князь с ехидством цитировал священные тексты, говоря, что Бог наказывает того, кого любит, а те, кого Бог не любит, живут в радости и довольстве. Отец Антим, слыша ехидные слова о Боге, не спускал этого, а вот отец Доментиан вёл себя наоборот – ехидные слова о Боге мог пропустить мимо ушей, но ехидные слова о своих яблоках всегда принимал очень близко к сердцу.

– Что же ты замолчал, отче? – спросил Влад, дожевав ещё один кусок яблока с мёдом. – Обиделся?

– Что ты, сыне, – живо откликнулся настоятель. – Для меня честь, что ты жалуешь плоды моих трудов, а с мёдом или без мёда – невелика разница. Отведай тогда и вино.

Князь сразу потерял желание ехидничать и расплылся в улыбке:

– Неужели, то самое? – он даже оглянулся на монастырского чашника, который, как оказалось, уже взял кувшин, готовясь наполнить государев кубок.

– Да, то самое, позапрошлого урожая, которое тебе так полюбилось, – кивнул отец Доментиан, и в его взгляде ясно читалось: "Ты знаешь, как я привязан к яблоневому саду, и в этом моя слабость, но ведь и я знаю твои слабости – от хорошего вина ты никогда не откажешься".

Влад усмехнулся, продолжая молчаливый диалог: "Да, вино позапрошлого урожая получилось отменное", – и всё-таки для приличия князь заметил, что вино в дни сухоядения не пьют:

– Разве сегодня вино дозволено? – спросил он, заранее уверенный, что благовидный предлог найдётся.

И предлог, конечно же, нашёлся:

– Путешествующие могут позволить себе послабления в посте, – сказал отец Доментиан. – А ведь ты только приехал, поэтому ещё не перестал быть путешественником. Выпей для подкрепления сил, сыне.

Чашник налил в государев кубок немного вина и уже собирался разбавить водой, как это положено, но Влад сделал знак, что воды не нужно. Отпивая вино маленькими глотками, дабы растянуть удовольствие, он снова вспомнил об отце Антиме. Сегодня, когда вся братия по обыкновению вышла встречать венценосного гостя, Влад не нашёл среди встречающих своего бывшего наставника.

– Скажи мне, отче, – обратился государь к настоятелю, – здоров ли отец Антим? Почему я не видел его сегодня?

– Наш брат Антим стал слаб на ноги, – последовал скорбный ответ. – В день Петра и Павла во время утрени он пошатнулся, упал на колени и не смог подняться. Теперь, подобно другим нашим престарелым братьям, брат Антим присутствует на службах, сидя в кресле. Ходить может, но ему надобно помогать, ведя под руку. На немощь брат Антим не жалуется, умом по-прежнему ясен и даже просит нас не молиться за его здравие. Говорит, что дело не в болезнях – просто годы берут своё.

– Так вот почему он не вышел... – проговорил Влад, обращаясь скорее к самому себе.

– Ты уж прости меня, сыне, но это я запретил брату Антиму выходить тебя встречать, – признался отец Доментиан. – Он и так утруждает себя слишком много.

– Что ж, пойду, навещу его, – сказал князь, решительно поднимаясь из-за стола и даже не допив вино. – Благодарю тебя, отче, за угощение. Я сыт и доволен.

Отец Доментиан наверняка подумал: "Из-за меня ты бы так не вскочил", – но вслух этого сказано не было. Настоятель лишь сделал знак одному из монахов, чтоб пошёл вместе с государем. Пусть правитель сам прекрасно знал дорогу, но монастырским гостям не полагалось никуда ходить без провожатых. Таковы уж были правила.

* * *

Трапезная находилась близко к главным воротам, а вот кельи располагались совсем в другой части монастыря. Туда от трапезной вела широкая песчаная дорожка, огибавшая церковь, и именно по этой дорожке Влад устремился, обгоняя монаха, который его вёл.

Сперва требовалось пройти через лекарственный сад, устроенный за церковью. Этот сад выглядел как поляна, заросшая зелёными пушистыми кустами, различимыми только по форме листьев. Время цветов давно миновало, ведь август – время плодов, а если судить по одним только листьям, тогда трудно было понять, где что растёт. Неопытный глаз выделял только кусты шиповника, но в саду также росли валериана, иссоп, мята, мелисса и многое другое.

Здесь трудились два монаха – один седой, а другой помоложе. Они заглядывали под каждый куст, выдёргивали оттуда сорную травку и бросали её в корзины, которые таскали за собой. Потревоженные лекарственные растения начинали пахнуть, и эта смесь запахов, немного горьковатая, мягко щекотала ноздри. Наверное, такой запах очень нравился некоторым братьям, которые не работали в саду, а просто гуляли по мелким дорожкам, склонив головы и перебирая чётки. Запах напоминал благовония, используемые в церковной службе. А может, братьям просто надоело молиться в четырёх стенах? Вот и вышли погулять, ведь вернуться в келью они бы всегда успели.

Не задерживаясь тут, государь пошёл по песчаной дорожке дальше, пересёк аккуратно выкошенную лужайку и подошёл к длинному двухэтажному зданию, пристроенному к монастырской крепостной стене. В сторону сада смотрело множество окошек, число которых равнялось числу келий, а входы в здание были устроены с торцов – на каждый этаж отдельные входы и каждый вход со своим крыльцом.

Чтобы попасть в келью, требовалось зайти на этаж и пройти по длинному узкому полутёмному коридору, в котором слева тянулась глухая стена, а справа располагалось множество дверей, выглядящих почти одинаково. Как ни странно, Влад не перепутал дверь, а уверенно толкнул одну из них и, отмахнувшись от монаха-провожатого, шагнул через порог.

Когда дверь отворилась достаточно широко, взору предстала маленькая комната, озарённая солнцем. Белёные стены делали её ещё светлей, а после тёмного коридора эта белизна почти ослепляла. Справа от двери на узкой кровати сидел хрупкий старичок с седой полупрозрачной бородой, казавшейся клочком шерсти, приготовленной для прядения. "Совсем он сроднился со здешней обителью", – подумал Влад, глядя на седую бороду, но не удивился, ведь название Снагов происходило от слова "снежный", поэтому всякому, кто тут селился, следовало рано или поздно побелеть.

Старичок молился, опустив голову. Пальцы правой руки то и дело приходили в движение, перебирая затёртые до блеска деревянные чётки. Скрип открывающейся двери заставил пальцы замедлиться, но моление прекратилось не сразу. Человек, погружённый в молитву, не может остановиться в один миг, ведь не может сразу остановиться течение ручья или полёт птицы.

Наконец, обитатель кельи повернулся к гостю, и тогда гость увидел знакомое лицо с ясными глазами, смотревшими из-под края чёрной островерхой шапочки, которая прикрывала лоб монаха от самых бровей.

– Я ждал тебя, чадо, – сказал отец Антим.

Влад перекрестился на образа, стоявшие на угловой полке как раз над изголовьем кровати, затем подошёл к столу и взял из-под него единственную табуретку, имевшуюся в комнате.

– Хочу узнать, как твоё здоровье, отче, – участливо произнёс государь.

– Грех жаловаться, чадо, – с улыбкой отвечал отец Антим.

– А я слышал, что тебя плохо держат ноги, – возразил Влад, садясь напротив собеседника. – Не переусердствовал ли ты в посте? Поститься чрезмерно – грех, поэтому попроси Бога, чтоб послал тебе хороший аппетит.

– Люди в мои годы просят Господа только об одном, – вздохнул отец Антим. – Просят, чтоб не выжить из ума.

– Тебе совсем не так много лет, отче, – снова возразил государь.

– Много, – кротко ответил старик.

– А сколько?

– Я давно перестал считать.

– А ты сочти, – принялся настаивать Влад.

– Счесть?

– Да, сочти.

Монах задумался:

– Когда я родился, твой дед Иоанн Мирча только-только взошёл на престол. Когда я принял монашество, мне было восемнадцать годов. Когда рукополагали меня в дьяконы, мне было двадцать семь. Священником я стал в тридцать пять, – задумавшись ещё на минуту, отец Антим сказал. – Нет, эдак мы будем считать долго. Сочтём по-другому.

– Да хоть как-нибудь, – не отставал Влад.

– Вот скажи, чадо, сколько тебе сейчас лет, – попросил монах.

– Я давно уже не чадо, – с усмешкой ответил государь. – Мне скоро исполнится тридцать два годка.

– Тридцать два? – удивился отец Антим. – А когда я тебя крестил, мне было сорок два... Так значит мне сейчас... Ой, как время-то летит!

– Попроси Бога, чтоб подарил тебе ещё несколько лет.

– Я и так просил, чтоб Он позволил мне дождаться твоего нынешнего приезда и поговорить с тобой, – очень серьёзно произнёс монах.

– Я всегда рад побеседовать, – отозвался Влад.

– Даже если речь пойдёт о том, что тебе неприятно? – с подозрением спросил отец Антим.

– О чём ты хочешь побеседовать, отче? – насторожился государь.

– Я слышал о твоём походе на Брашов. Он состоялся ещё весной, но в прошлый свой приезд в обитель ты ничего не рассказал мне о нём.

– Могу рассказать сейчас, – Влад расплылся в довольной улыбке. – Поход оказался весьма удачным. Ты зря думаешь, отче, что мне будет неприятно об этом вспоминать.

– Насколько я слышал, в этом походе ты поквитался со своими давними врагами, – сказал монах.

– Да, – отвечал Влад, широко усевшись на табурете и сохраняя на лице всё ту же улыбку. – Я поквитался. Теперь я могу сказать, что наказал всех, кто был причастен к смерти моего отца и брата. Всех. В Брашове я нашёл последних двоих жупанов-изменников, которых не мог изловить много лет. И вот я, наконец-то, поймал эту парочку и предал заслуженной казни – посадил на кол. А перед казнью я устроил им испытание – заставил рыть могилу. Они служили одному пройдохе по имени Дан, а я сказал: "Помилую вас, если похороните Дана живьём, как похоронили моего старшего брата".

– И они похоронили? – спросил отец Антим, стараясь не кривиться, а Влад усмехался, будто не замечая настроения монаха:

– Они до того оскотинились, что готовы были похоронить кого угодно, лишь бы спастись. Но я не дал им довести дело до конца. Иначе пришлось бы миловать. А я не хотел их миловать. И не стал. Я посадил их на кол! А Дану отрубил голову. Смерть через отсечение головы очень легка. Она не похожа на смерть от яда и на смерть от удушья. Я сделал Дану большое одолжение, умертвив безболезненно.

– Дан не был причастен ни к смерти твоего отца, ни к смерти твоего брата, – задумчиво сказал отец Антим.

– Не был, – согласился Влад, – но он принял моих врагов на службу. А ещё он распускал обо мне разные сплетни...

– Дан не был причастен ни к смерти твоего отца, ни к смерти твоего брата, – повторил бывший наставник.

– К чему ты клонишь, отче? – спросил Влад, по-прежнему улыбаясь.

– Ты оправдываешь местью даже то, что с местью не связано, – строго сказал монах. – А помнишь, как ты казнил множество жупанов, которых пригласил на пир?

– Конечно, помню, отче. Все они были изменниками и получили по заслугам.

– А для чего ты казнил не только самих жупанов, но также их сыновей, братьев и племянников?

– Измену надобно вырывать с корнем, а то снова прорастёт, – пожал плечами Влад.

– Ты оправдываешь местью даже то, что с местью не связано, – повторил монах.

Влад снова пожал плечами:

– Родичи казнённых неизбежно ополчились бы на меня. Поэтому я казнил всех сразу, чтоб избежать междоусобицы.

– Ты оправдываешь местью даже то, что с местью не связано, – в третий раз повторил отец Антим.

– Это связано, – ответил князь.

– А помнишь, как ты собрал толпу нищих в большом доме, велел запереть их там и сжёг живьём? – продолжал спрашивать монах. – Кому ты мстил?

– Я не мстил, – ответил Влад. – Просто эти люди были большие хитрецы. Они прикидывались нищими, а на самом деле промышляли воровством и разбоем. Я наказал их за обман. Обман хуже воровства и разбоя, потому что Константинополис пал по вине обманщиков, а не по вине воров и разбойников. И такие же обманщики погубили моего отца и моего брата.

– Ты оправдываешь местью даже то, что с местью не связано, – в четвёртый раз повторил монах.

– Отче, к чему ты клонишь?

– Ты сбился с пути.

Государь лишь отмахнулся:

– Отче, ты говоришь так потому, что я выбрал путь возмездия, а не путь прощения.

– Ты выбрал путь возмездия, но даже с этого пути сбился и плутаешь во тьме, – строго сказал отец Антим, а затем в пятый раз повторил. – Ты оправдываешь местью даже то, что с местью не связано.

Влад устало вздохнул, потому что этот разговор действительно становился для него неприятным:

– Отче, скажи прямо, чего ты от меня хочешь.

– Я призываю тебя простить своих врагов.

– Простить? – государь посмотрел на монаха, подозревая, что ослышался.

– Простить.

– Для чего? – Влад даже хмыкнул. – Они все мертвы. Подлец Янку умер своей смертью, а остальным помог умереть я. Их судьба уже решилась. Так не всё ли равно? Ты предлагаешь мне помиловать преступников после того, как казнь состоялась.

– Чадо, я говорю не о помиловании. Я говорю о прощении, – сказал монах. – Ты сам признал, что твоя месть совершена. Ты поквитался со всеми. А теперь прости их. Теперь самое время. Я знаю, что у тебя нет привычки прощать. Потому и говорю – прости их сейчас. Прощать мёртвых гораздо легче, чем живых.

– Для чего, если они мертвы? – продолжал упираться Влад. – Прощать уже бесполезно.

– Для них бесполезно. Но не для тебя, – терпеливо объяснял монах. – Сейчас речь идёт о твоей пользе. Прости их, и жить тебе станет гораздо легче.

– Легче? Это вряд ли, – сказал правитель.

– Чадо, ты не понимаешь... – начал монах, но венценосный собеседник перебил:

– Нет, отче, я понимаю. Ты хочешь, чтобы я стал добрым христианином и соблюдал все те правила, которые в наши безбожные времена мало кто соблюдает. Вот мой отец стремился соблюдать правила, и это привело его к смерти.

– Его привело к смерти не это, – печально показал головой отец Антим.

– Нет, именно это! – с горечью воскликнул Влад. – Мой отец был щедр, но слуги, которых он щедро одаривал, предали его. Мой отец простил врага, а этот враг затаил обиду и сделал всё, чтобы мой отец умер. Ты хочешь, чтобы я последовал за своим отцом? Где тут для меня польза?

– Ты непременно получишь пользу, если Господь будет тобой доволен.

– Пусть лучше Господь забудет обо мне, – ехидно сказал младший Дракул. – Те, от кого Бог отвернулся, живут легко и беззаботно. Ведь так сказано в Писании? А если Господь проявит ко мне любовь, это значит, что Он начнёт посылать разные беды, чтобы воспитать меня и наставить на путь истинный. Я не хочу бед. Хочу, чтобы всё оставалось, как сейчас. Власть моя крепка, казна полнится золотом, на моей земле мир и спокойствие, народ множится числом, и нет врагов, которые могли бы разрушить установившееся благоденствие.