Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

– Колдунья, матушка?

– Да. Много лет назад я была у нее, и она предсказала… – Озерова замялась.

– Что же?

– Тебе не следует этого знать. Но та колдунья многое знала наперед. Именно она велела подарить кулон одной из моих дочерей. Отныне он твой, Маша.

– Матушка, я ничего не понимаю.

– Тебе надо знать только одно, доченька. Амулет будет оберегать женщин нашего рода от насильственной смерти. Пока этот камень с тобой, Машенька, ты будешь защищена. Я хотела подарить его тебе позже, но чувствую, что времени нет, и мне следует поторопиться. Оттого я хочу, чтобы в дальнюю дорогу ты взяла этот оберег с собой.

Озерова протянула подвеску с сапфиром дочери, и в глазах матери Маша увидела безграничную любовь. Осторожно девушка взяла камень. Проведя благоговейно пальцами по гладкой, холодной синей поверхности, Маша прижала древнее украшение к груди.

– Благодарю.

– Поклянись мне, здесь и немедля, доченька, что ни под каким предлогом не продашь этот камень. И в дальнейшем передашь его своей дочери, а она своей. Чтобы он и далее защищал девиц и женщин нашего рода.

– Я обещаю, матушка, что исполню вашу волю, – прошептала тихо Маша.

– Всегда помни, что в твоих жилах течет благородная кровь Озеровых и Неверовых. Наши предки всегда с гордостью и честью служили и императору нашему, Петру Алексеевичу, и государыням. Посему завещаю тебе жить и поступать по чести, как велит совесть. Я с детства учила тебя этому. Я благословляю тебя, дитя мое. Вшей драгоценный сапфир в корсет того платья, что на тебе, пока не вернулся Сергей, да побыстрее. Никто не должен знать, что у тебя есть этот древний оберег. Он стоит целое состояние, и его могут украсть. Ни твой отец, ни брат не знают об этом кулоне, потому что я многие годы хранила тайну о его существовании…

Кирилл Петрович Озеров в черном напудренном парике, темно-коричневом камзоле, угрюмый, без кровинки на лице сидел в своем любимом кресле и покуривал трубку. Анна Андреевна находилась рядом с ним на диванчике и все вздыхала, стеная о том, как несправедлива судьба. Слуги уже выносили вещи на улицу, и два экипажа стояли наготове. Ждали только Сергея. Но его все не было.

Чувствуя свою вину за то, что теперь происходило, Машенька нервно комкала платочек, стоя у окна, и следила за улицей. Обернувшись на приятную музыку каминных часов, девушка отметила, как пробило одиннадцать вечера. Одетая в строгое темно-синее платье, Маша тяжко вздыхала, думая о том, что из-за ее неосмотрительности и безумного поступка вся семья оказалась в опасности. То и дело проводя пальцами по корсету, девушка невольно нащупывала небольшую выпуклость слева, чуть ниже груди, в том месте, где был вшит сапфир. На ощупь было трудно догадаться, что в лифе что-то есть.

В тяжелые, напряженные минуты ожидания Машенька думала о том, что только вечером смогла передать с посыльным записку Чемесову, и наверняка ответ от него принесут лишь утром, когда она будет уже в дороге. В своем письме молодому человеку она порывисто описала, что императрице стало известно обо всем, из-за этого Маша и ее семья вынуждены были так скоро уехать. Девушка просила Григория найти ее позже. Стоя у окна, она вспоминала события той ночи, когда призналась Григорию в тягости, когда он отдал ей опасную коробку, из-за которой все они нынче оказались под ударом. И отчего-то сейчас она отчетливо ощущала, что совершила большую ошибку. Но ведь она так хотела помочь своему любимому и оттого решилась на это душегубство.

Неожиданно двор наполнился звонким цокотом копыт, и девушка, оторвавшись от своих тягостных дум, заметила всадника, который, быстро спешившись, едва ли не взлетел по ступенькам крыльца.

– Братец! – выпалила Маша, обернувшись к родителям.

– Наконец-то! – воскликнула Анна Андреевна, вставая на ноги.

В гостиную порывисто вошел молодой человек лет двадцати пяти. Темноволосый, с усами, в простом военном мундире, грязных сапогах и с усталым лицом, он остановился на пороге и произнес:

– Добрый вечер, мои дорогие…

– Сережа! – воскликнула Анна Андреева, бросившись к сыну. – Ты совсем не торопился, мы все извелись…

– Но что стряслось, матушка? Отчего я получил ваше письмо? – спросил Сергей.

– Мы сами ничего не знаем. Мария Фёдоровна, жена цесаревича Павла, поведала нам сегодня, что готовится арест всей нашей семьи. Оттого мы должны сегодня же ночью уехать.

– Я тебе уже сказал, Аннушка, что никуда не поеду, – твердо заметил Кирилл Петрович.

– Ах, ну перестаньте, Кирилл Петрович! – всплеснула руками Анна Андреевна. – Помоги мне уговорить его, Сережа. Он не слушает. Он даже не представляет, в какой мы все опасности. И хочет оставить нас одних, без своего покровительства.

– Анна, я же сказал. Вы с детьми поезжайте, раз ты так боишься. А я завтра же поутру кинусь в ноги государыне и выясню, в чем моя вина, – заметил старший Озеров.

– Нет, это опасно, Кирилл Петрович! Ты должен ехать с нами, – не унималась Анна.

– Нет.

– Ах, как вы жестоки, Кирилл Петрович. Ведь наверняка именно из-за вас государыня прогневалась на нашу семью. Наверняка вы были непочтительны с ее новым любимцем, этим Зубовым. А теперь не хотите этого признать! – обвинительно заметила Анна Андреевна.

– Как вы смеете говорить подобное, сударыня?! – возмутился Озеров, сверкая глазами на жену. – Я верой и правдой служил Екатерине Алексеевне, и ей не в чем упрекнуть меня.

– Матушка, неужели вы считаете, что все настолько опасно? – взволнованно спросил Сергей.

– Да, сынок. Ты должен быстро собрать необходимые вещи. И в полночь мы уедем.

– Мне кажется, что вы преувеличиваете опасность, матушка.

– И я о том же твержу ей, сынок, – кивнул Кирилл Петрович.

– Неужели вы думаете, что цесаревич Павел Петрович будет шутить подобными вещами? – выпалила Анна.

– Матушка права, мне думается, – сказала мрачно Маша, понимая, что все это правда. Ибо обыск, который был произведен в ее комнате, наверняка подтвердил ее виновность.

– Ты что-то знаешь, Маша? – строго спросил Кирилл Петрович.

– Нет, – отрицательно помотала головой девушка. – Совсем нет.

– Сережа, времени мало. Собирайся, и через час мы уезжаем, – велела Анна Андреевна.

– Но мне надобно вернуться в полк, попросить увольнения у командования. И… – начал было Сергей. Но Анна Андреевна в негодовании выпалила:

– Сергей, ты, видимо, не понимаешь всей серьезности положения!

Вдруг в тишине ночи с улицы раздался стук лошадиных копыт. Удивленно обернувшись, Маша быстро подошла к окну. Темная карета и шесть гвардейцев верхом остановились у парадного крыльца. Всадники спешились и направились внутрь. Маша охнула и, обернувшись, выпалила:

– Гвардейцы.

– Боже! Я же говорила вам! – вскрикнула в истерике Анна и бросилась к двери. Но не успела достигнуть ее, на пороге гостиной появилась высокая фигура гвардейца в зеленой форме. Застыв на ходу, Анна Андреевна испуганно приложила руку ко рту и попятилась от двери. Гвардейцы вшестером вошли в гостиную, и первый из них, сняв шляпу, отчеканил:

– Поручик Чернышев, к вашим услугам.

– Чем обязаны поручик, в столь поздний час? – глухо спросил, вставая, Кирилл Петрович.

– У меня приказ арестовать вас, господин Озеров, – произнес Чернышев, обращаясь к отцу Маши. – А также вашу жену, госпожу Анну Андреевну, и Марию Кирилловну и Сергея Кирилловича. В вашем доме будет учинен обыск, а вы будете препровождены в тюрьму.

– Могу я знать, за что я арестован? – высокомерно произнес Озеров.

– Вы подозреваетесь в покушении на жизнь господина Зубова. Вот приказ тайной канцелярии, – отчеканил Чернышев.

– Покушение на жизнь? Я не понимаю, в чем дело? – опешил Озеров.

– Мне неведомы все обстоятельства дела, господин Озеров, – важно заметил гвардеец. – В приказе лишь сказано, что ваше семейство намеревалось отравить ядом господина Зубова, а после могло извести и государыню нашу, Екатерину Алексеевну.

– Святый Боже! Что вы такое говорите? – вскричала в ужасе Анна. – Да как же мы могли государыне нашей, заступнице и благодетельнице, желать подобного?

– Не могу знать, сударыня, – пробубнил Чернышев. – Но требую, чтобы вы немедля оделись, а затем мы доставим вас всех в Петропавловскую крепость, как и велено в приказе.

– Но это какое-то недоразумение, – удивленный и пораженный случившимся, проговорил Сергей.

– Мне надобно переговорить с государыней, – начал Кирилл Петрович.

– Мне велено вас арестовать, и более я не намерен говорить с вами, господа, – уже раздраженно заметил Чернышев. – Даю вам пять минут на сборы. В противном случае нам придется сопроводить вас в карету силой.

– В таком случае я готов следовать за вами, – ответил высокомерно Озеров. – Но мои дети, они тут ни при чем и…

– У меня приказ арестовать всех, – отчеканил Чернышев.

– Я к вашим услугам, господа, – заявил порывисто Сергей и тоже шагнул вперед. Двое из гвардейцев вышли в парадную, ожидая, когда из гостиной выйдут Озеровы. Кирилл Петрович и Сергей уже направились к дверям.

– Боже! Кирюша, Сереженька, но как же это?! – воскликнула истерично Анна Андреевна. – Мы должны написать государыне, чтобы хотя бы понять, в чем нас обвиняют.

– В крепости у вас будет достаточно времени, сударыня, чтобы писать письма, – желчно заметил Чернышев. – Следуйте за своим мужем, у нас мало времени.

Озерова, причитая, пошла за Кириллом Петровичем, который, уже войдя в парадную, прикрикнул на слугу:

– Демьян, подай нам верхнюю одежду и шляпы!

– Слушаюсь, Кирилл Петрович, – кивнул слуга и бросился исполнять приказ хозяина.

Маша же, видя, что матушка также направилась прочь из гостиной, и, отмечая, как Чернышев и еще один гвардеец, видимо, ждут, когда и она последует за матерью, испуганным взором смотря на гвардейцев, прошептала:

– Подождите…

Она смотрела на все происходящее как на дурной, дикий сон, осознав, что ее поступок стал причиной чудовищного ареста ее родных, и именно она была повинна во всем этом. Когда Гриша говорил ей о платке и отравлении, это хоть и казалось девушке страшным, но все равно воспринималось как некая игра. Однако теперь дурной сон с гвардейцами и арестом стал жуткой, суровой реальностью. И в эту пору солдаты государыни, неумолимые и мрачные, арестовывали ее семью и намеревались везти их в крепость. Девушка неистово боялась крепости, все сложилось совсем не так, как обещал ей Чемесов. Она понимала, что надо немедленно известить Григория обо всем. Ведь он обещал помочь, если что-то пойдет не так. Но гвардейцы уже недовольно смотрели на нее.

– Мне надо написать письмо! – выпалила порывисто Машенька.

– Я уже сказал вашей матушке, что в крепости вы, барышня, вольны написать столько писем, сколько сочтете нужным, но сейчас должны следовать за нами, – заметил поручик.

– Нет! Мне надо написать и…

– Сударыня, не заставляйте меня применять силу. Будьте благоразумны, – увещевательно приказал Чернышев.

– Нет! – выпалила Машенька по-детски и попыталась отбежать от гвардейцев в дальний угол гостиной. Чернышев сделал знак одному из своих людей, гвардеец, проворно приблизившись к девушке, схватил ее за локоть и потянул за собой.

– Пустите! – прокричала Маша, пытаясь вырваться из рук гвардейца, который удерживал ее за локоть. Озерова, видя истерику дочери, холодно и строго произнесла:

– Молчите, Мария! Ведите себя как подобает!

Маша бросила затравленный взор на матушку и, поджав губы, перестала вырывать руку. Она медленно поплелась вслед за гвардейцем, ощущая, как к глазам подкатывают слезы страха от предстоящей поездки в тюрьму. Они вышли в парадную, где Кирилл Петрович и Сергей уже надевали шляпы.

В следующий момент Анна Андреевна пошатнулась и едва не упала. Кирилл Петрович тут же устремился к жене и придержал ее. Анна начала хватать ртом воздух и захрипела, как будто не могла дышать.

– Моей жене нехорошо! – воскликнул Кирилл Петрович, обернувшись к Чернышеву. – У нее больное сердце! Нужен лекарь!

– У меня приказ доставить вас в Петропавловскую крепость. Там лекарь осмотрит ее, – отчеканил в ответ поручик.

Едва он произнес эти слова, как Анна повисла на руках мужа и, закатив глаза, глухо болезненно прохрипела:

– Колдунья была права… мы все погибнем…

В следующую секунду Озерова лишилась сознания. Кирилл Петрович, стремительно подхватив жену на руки, положил ее на небольшое канапе, стоящее в парадной. Озерова не дышала. Маша и Сергей хотели броситься к матери. Но гвардейцы не позволили им этого. Кирилл Петрович прижался к груди жены, ощущая, что она не дышит.

– Аня! Анечка! – хрипел он. Но она не шевелилась.

– Пустите меня! – выпалила сквозь слезы Машенька, вновь пытаясь высвободиться из рук гвардейца, который удерживал ее.

– А ну стой смирно, егоза! – зло выкрикнул светловолосый гвардеец, удерживающий Машу.

Чернышев быстро приблизился к чете Озеровых, приложив руку к шее Анны, нахмурился и уже спустя минуту глухо заявил:

– Она мертва.

– Матушка! – вскрикнула громко Маша, чувствуя, как от дикой боли сжимается сердце.

Спустя десять минут безжизненное тело Анны Озеровой оставили в особняке под присмотром дворовых, которые должны были похоронить хозяйку.

Кирилла Петровича, который тяжело плелся за гвардейцами, понуро опустив плечи, Машу, плачущую горькими слезами, и Сергея, лицо которого походило на каменное изваяние, вывели на улицу. Посадив и закрыв арестантов в темной карете с решетками на окнах, гвардейцы вскочили в седла, и вся мрачная кавалькада устремилась в сторону Невы, к далеким бастионам Петропавловской крепости…

Заячий остров, Петропавловская крепость,

1790 год, Май, 10

Шум голосов в гулком коридоре заставил Машу прислушаться и открыть глаза. Она привстала с каменного ложа, покрытого соломой, и медленно поднялась на ноги, одернув юбку. Обхватив себя руками и стараясь согреться в холодной и сырой камере, в которой она находилась, девушка напряженным взором посмотрела на железные прутья решетки, вставленной в окошко железной двери.

Уже вторые сутки она находилась в этом мрачном, полутемном, грязном помещении в одиночестве. Еще вчера на рассвете ее вместе с отцом и братом доставили в Петропавловскую крепость. По приезде их встретил комендант тюрьмы Глушков, полноватый и неприятный человек. Быстро ознакомившись с бумагой, которую передал ему Чернышев, комендант кратко объявил прибывшим, что по приказу императрицы Озеровы будут находиться в крепости до особого распоряжения. После этих слов Маша, которая проплакала всю дорогу, сидя в казенной арестантской карете с братом и отцом, вновь задрожала всем телом, понимая, что своим необдуманным поступком обрекла себя и своих родных на тюремное заключение неизвестно на какое время. Неистово боясь этой жуткой тюрьмы и желая только одного – выбраться отсюда и спасти отца и брата, девушка попыталась попросить у коменданта Глушкова перо и чернила, чтобы написать письмо. Чемесов теперь являлся единственной их надеждой на спасение, ведь он обещал в случае провала помочь ей. Но комендант, оглядев Машеньку с ног до головы неприятным пронзительным взором, проигнорировал ее просьбу и велел развести прибывших по разным камерам. Уже через полчаса, разлучив с родными, девушку привели в камеру с каменными стенами, мрачную, холодную и сырую. Надсмотрщик показал ей отхожее место в углу камеры. Это было просто отверстие в каменном полу, под которым находилась выгребная яма, из которой шло нестерпимое зловоние. Пока девушка в истерическом ужасе оглядывала неприглядную влажную камеру и каменное ложе с охапкой соломы, надсмотрщик покинул помещение, заперев Машу на железный засов снаружи. Его удаляющиеся шаги затихли спустя пару минут.

Оставшись одна, девушка в панике начала осматривать жутковатое мрачное пространство, в которое совсем не попадал дневной свет. В камере, кроме каменного ложа и отхожего места, более ничего не было, не считая небольшого оконца с решеткой, которое виднелось почти под потолком. Уже через пару минут Машенька обнаружила снующих по полу мышей. Это вызвало у девушки еще большую истерику, и она залезла с ногами на каменное ложе, которое было единственным возвышением в камере. На ее глаза вновь навернулись слезы, и она долго, тихо плакала, чувствуя, что не выдержит такого существования. Все ее печальные, безотрадные мысли отягощались еще и мучительными страданиями от того, что матушка так неожиданно скончалась, и она так и не успела попрощаться с нею. Более никто не приходил к девушке, и лишь пару раз, утром и вечером, за эти двое суток в камеру заглядывал надсмотрщик и приносил скудный запас еды, состоящий из хлеба, лука и ледяной воды. Машенька пыталась говорить с ним, желая узнать, как долго ей находиться в этом чудовищном каземате, и просила дать бумагу и чернила. Но худощавый и лысый солдат, не говоря ни слова, уходил и вновь запирал ее.

Потому в этот полуденный час голоса за дверью показались ей странными, так как все два дня, что она провела в тюрьме, было очень тихо, и лишь изредка доносился писк мышей, снующих под ногами, и шум завывающего снаружи ветра. Заскрипел засов, и Машенька, сцепив руки, с сильно бьющимся сердцем уставилась болезненным взором на входящих.

– Ваше сиятельство, проходите, она именно здесь, – раздался мужской голос, который Машенька вмиг узнала. В камеру вошла полная изысканная дама в дорогом рединготе и шляпке с вуалью, которая полностью скрывала лицо, и тот самый комендант крепости Глушков, который два дня назад встречал их у входа в крепость.

– Я бы хотела переговорить с госпожой Озеровой наедине, – бросила повелительно вошедшая дама.

– Да, конечно. Из всегдашнего расположения к вам, Екатерина Семеновна, – заискивающе начал комендант. Но дама властно приказала:

– Не надо имен!

– О, извините! Конечно, я оставлю вас наедине. Говорите. У вас есть четверть часа.

– Этого вполне достаточно, – согласилась княгиня.

Понятливо кивнув, Глушков быстро вышел и плотно закрыл за собой железную дверь. Оглядев дрожащую девушку в синем закрытом платье и в тонком рединготе, княгиня холодно осведомилась:

– Я пришла справиться о вашем здоровье, дорогуша.

Несчастно посмотрев на даму, Машенька наконец узнала ее даже под вуалью и тихо пролепетала:

– День добрый, Екатерина Семеновна, я здорова, но здесь жутко холодно.

– Да, я понимаю, это ведь тюрьма, – равнодушно заметила княгиня Д., брезгливо поморщившись, обвела взором камеру и спросила: – Вам что-нибудь надобно, милочка?

– Я хотела написать письмо, если это возможно. Мой надсмотрщик игнорирует мои просьбы.

– Вы собираетесь писать Григорию Петровичу? – спросила княгиня, и Маша, опешив от ее догадливости, кивнула. Княгиня недовольно произнесла. – Этого не следует делать.

– Но как же он узнает о моем теперешнем положении и о том, что я в…

– Он знает обо всем, – отрезала княгиня Д., перебив девушку.

– Знает? Но…

– Я вам сказала, милочка, что он знает обо всем, и не следует ему ничего писать, – жестко добавила Екатерина Семеновна, нахмурившись. – Письмо могут перехватить, получится грандиозный скандал, и пострадают многие люди. Вы же не хотите этого?

– Нет, – согласилась Маша, не понимая, к чему клонит княгиня. Девушка прекрасно знала, что княгиня Д. занимает приближенное, высокое положение при императрице, и ее влияние при дворе было очень велико. Девушка подумала, что, возможно, княгиня пришла, чтобы ей помочь. И, видимо, она обо всем знает, раз говорит о Чемесове и так уверена в своих словах.

– И вообще, я советую вам не упоминать имя господина Чемесова где бы то ни было, на допросе или еще где, – добавила княгиня.

– Но ведь он говорил, что поможет мне…

– Возможно. Но вы прекрасно понимаете, дорогуша, что за Григорием Петровичем стоят могущественные люди, которые могут пострадать, если вы раскроете рот.

– Да? – пролепетала Машенька.

– Естественно. Или вы думали, что о той вещи, которую дал вам Григорий, более никому неизвестно?

– Неужели вы тоже знали? – опешила девушка, в этот момент осознавая, что княгиня и есть одна из тех самых людей.

– Вот именно. Посему советую вам молчать о том, кто вас надоумил… – она запнулась и тихо добавила, – сделать то, что вы сделали.

– Я лишь хотела помочь Григорию…

– Я понимаю вас, милочка. И потому обещаю, при условии, что вы сохраните все в тайне, как вам и велено, что похлопочу о вашем скорейшем освобождении.

– Но как долго мне и моим близким оставаться в этой тюрьме?

– Пока не знаю. Мы можем помочь вам, но только в том случае, если вы будете молчать.

– Но я боюсь, что не смогу выдержать здесь долго, – в слезах пролепетала девушка. – Здесь так жутко холодно и везде мыши…

Княгиня напряженно посмотрела на дрожащую девушку и жестко произнесла:

– Вы должны потерпеть. В противном случае должны знать, что есть тайны, которые умирают вместе с их владельцами.

Опешив от слов княгини, девушка поняла, что эти самые влиятельные люди просто уничтожат ее, лишив жизни.

– Вы угрожаете мне? – выдохнула наивно девушка, смотря чистыми влажными глазами на княгиню и не желая верить в этот кошмар. И, сглотнув, добавила: – Но я ничего не сделала, чтобы…

– Ты взяла ту коробку, девчонка! – злобно прошипела княгиня, перебив. – Тем самым решившись пойти на все это! И тебя наверняка кто-то видел! Раз все раскрылось так быстро. И доложил в тайную канцелярию. Именно поэтому тебя поймали как преступницу! А преступники по закону должны быть наказаны. Оттого ты в тюрьме, из-за своей неосторожности и глупости, а не по нашей вине. Ты должна это понимать!

– Вы, наверное, правы, госпожа, – пролепетала Машенька и тихо добавила: – Но отчего-то мне думается, что теперь ваш долг помочь мне.

– Из-за этого я и здесь. Я прекрасно понимаю, что ты сделала все это ради нашего благого дела, и посему мы поможем вам. Но должно пройти время. И не упоминай никаких имен! Ничего! Иначе вы…

– Я поняла, – тихо ответила Маша, не понимая, что это за «благое дело», но начиная подозревать, что Чемесов скрыл настоящие мотивы ненависти к Зубову и что это отравление было нужно еще кому-то.

– И запомни, первым пострадает Григорий Петрович, если только откроешь рот. А ведь ты не хочешь, чтобы ему было плохо? – заметила княгиня.

– Нет, – пролепетала Машенька. – Я буду молчать.

– Тогда мы сделаем все, чтобы вызволить тебя отсюда.

– А мой отец и брат?

– Ничего не обещаю, но постараюсь, – уклончиво сказала княгиня.

– Благодарю вас.

– Мне пора. Надеюсь, ты будешь благоразумной. Ибо от этого зависит не только твоя жизнь. Помни об этом, – добавила Екатерина Семеновна и направилась к двери.

– Я поняла, – кивнула девушка, с отчаянием смотря на княгиню, единственного человека, который в настоящее время мог помочь ей и ее родным.

Адмиралтейская набережная, особняк княгини Д.,

1790 год, Май, 10, вечер

Почти оттолкнув дворецкого, Чемесов, взъерошенный и бледный, влетел в парадную и, не спрашивая разрешения, устремился к гостиной.

– Милостивый государь! – окликнул его дворецкий, бегом последовав за широким шагом молодого человека, который уже достиг порога гостиной. – Надобно доложить!

– Пошел прочь! – огрызнулся Григорий и, рванув дверь, влетел в теплую уютную комнату. Княгиня Д. возлежала на диванчике, который стоял рядом с затопленным камином, зябко кутаясь в светлую шерстяную шаль. У ее ног на полу лежали две борзые.

Едва Чемесов появился на пороге гостиной и прямо в грязных сапогах прошествовал по светлому ковру, направляясь к княгине, та, округлив глаза от неожиданности, воскликнула:

– Григорий Петрович, вы так поздно? Я же велела вам быть завтра поутру.

– Сударыня! Я не мог ждать! – выпалил Григорий, останавливаясь в трех шагах от княгини, и, вперив в нее лихорадочный взор, выдохнул. – Озеровых арестовали! Я только узнал об этом!

– Знаю.

– Знаете? – опешил Чемесов. – Но их арестовали еще два дня назад! Именно оттого, я не мог найти Марию Кирилловну во дворце! Но отчего вы не известили меня?

– Я посчитала, что эта новость слишком возбудит вас, – кисло ответила княгиня, плотнее кутаясь в шаль и переводя взгляд с Чемесова на пылающие дрова в камине. – Что теперь и вышло.

– Но вы уже что-то предприняли?

– Я? – удивилась княгиня и перевела взор на молодого человека.

– Ну да. Надобно что-то делать, чтобы вызволить Машу и ее родных из тюрьмы, как мы и намеревались, ежели все пойдет не так.

Несколько раз моргнув и взирая на Григория, который был бледен, словно плотно, а его глаза горели мрачным светом, княгиня холодновато вымолвила:

– Вы слишком возбуждены, Григорий Петрович. Может, налить вам вина?

– Так вы что-то делаете для их освобождения или нет? – вновь выпалил Чемесов, проигнорировав вопрос княгини.

– Нет, – твердо ответила Екатерина Семеновна, вновь переводя взгляд на огонь.

Остолбенев от ее слов, молодой человек вперил в нее негодующий взор и пророкотал:

– Екатерина Семеновна! Вы же обещали! Обещали!

– Перестаньте кричать, поручик! – возмутилась княгиня. – Вы что себе позволяете?

– Простите, – чуть тише, но все так же нервно заметил Григорий. – Она уже вторые сутки в тюрьме! И мне стало известно, что готовится указ о повешении Озеровой, ее брата и отца!

– И что же? – заметила холодно княгиня. – Пока я не могу ничего сделать.

– Не можете? Но как же? Вы же говорили, что орден все сделает для их освобождения, если понадобится!

– Сама императрица занимается этим делом, – соврала княгиня. – Она крайне недовольна, я бы даже сказала, очень зла.

– А Григорий Александрович? – с неистовством спросил Григорий, нервно дергая пуговицу своего мундира и до крови кусая губы. Молодой человек говорил о князе Потёмкине, который имел на государыню непомерное влияние. – Он же может уговорить Екатерину Алексеевну!

– Светлейший князь болен. После всей этой истории императрица подозревает его и даже говорить с ним не желает.

– И что же делать? Что делать?

– Нам остается уповать только на Создателя.

– Молиться? – потрясенным тоном пробормотал Чемесов. Его воображение нарисовало образ Маши Озеровой в зловещей тюрьме, и он дико выпалил: – Но она, наверное, так напугана, несчастна! Я чувствую это. Надо как-то попытаться ее спасти!

– Это невозможно. Ты, Григорий Петрович, должен смириться. Если Озерова погибнет, надо принять ее смерть как должное. Поскольку она послужила на благое дело.

– Ее смерть на благое дело?! – вскричал в неистовстве Чемесов.

Именно в этот миг он осознал, что любит Машеньку всем сердцем. И вся эта игра с ней по указке княгини не прошла напрасно. И он действительно влюбился в девушку искренне, горячо и по-настоящему. И холодные слова княгини по живому резали его сердце. Он не мог хладнокровно отдать это невинное юное существо на казнь. Ведь Григорий понимал, что девушка отдала ему все. Свою невинность, свое горячее сердце и, наконец, свою чистую душу, решившись на убийство. Порывисто он вскричал: – Нет!

– Да! Ты должен понимать это, Григорий. Ты еще молод, но с годами осознаешь, как я права, – начала увещевательно княгиня.

Не в силах слушать эти лицемерные холодные слова от княгини молодой человек прохрипел:

– Раз вы не желаете помочь, я сам помогу ей!

Он взвился с места и устремился к двери, желая только одного – вызволить обожаемую девушку из железного капкана, в котором она ожидала смерти.

– Чемесов! – позвала его в порыве Екатерина Семеновна. Молодой человек замер уже у выхода из гостиной, непокорно вздернув голову. И княгиня, словно приговор, добавила: – Я отвела от вас подозрение, ибо девчонка будет молчать. Но если вы теперь вмешаетесь, я уже не смогу вас спасти!

Медленно развернувшись и, прокручивая слова княгини в своей взбудораженной голове, Григорий глухо выдохнул:

– Пусть так. Но лучше я погибну вместе с ней, чем буду терзаться многие годы оттого, что я предал ее…

Он быстро вышел, а княгиня сквозь зубы злобно процедила:

– Глупец. Ну и поделом тебе.

Заячий остров, Петропавловская крепость,

1790 год, Май, 11, вечер

Сумерки окутали неприглядную камеру. Девушка сидела, поджав колени к животу на своем каменном ложе, застеленном соломой. Сегодня первый день, как потеплело на улице, и потому промозглость камеры была не так ощутима. Впервые за те трое суток, что находилась в тюрьме, она расстегнула свой влажный от сырости редингот и сняла шаль с шеи. Однако окружающая сырость и писк мышей были неотъемлемой частью ее теперешнего тягостного существования, и, девушка несчастно вздыхая, страдала от неизвестности и одиночества. Все эти дни она не видела ни отца, ни брата и не знала, что с ними и где они.

Надсмотрщик, приносивший еду, не говорил с ней, и Маша даже не знала, приговорена она уже к какому-то сроку, или должен еще стояться суд, а может, она останется здесь навсегда. Лишь призрачная надежда на то, что княгиня Д., которая посетила ее вчера, или Григорий, помогут ей выбраться отсюда, согревала страдающее сердце, и девушка искренне, по-детски уповала на то, что еще нужна Григорию, и он сделает все, чтобы вызволить ее из тюрьмы.

Во все дни своего кошмарного и омерзительного существования в крепости, Машенька беспрестанно плакала и переживала. Для нее, еще такой юной, наивной девушки, почти девочки, с детства выросшей в неге и роскоши, окружающая зловонная грязная камера выглядела адом. В первые дни она пугалась даже мышей, когда те пробегали по ее ногам, но с каждым днем словно стала привыкать к этим неприятным соседям и сейчас смотрела на них безразлично, понимая, что грызуны не виноваты, что родились в таком неприглядном теле. Девушка боялась остаться здесь надолго или навсегда. Она не знала, сколько еще выдержит, но понимала, что ей надо как-то примириться со своим теперешним существованием. Иного выхода не было. Ее платье было испачкано, а волосы казались невозможно грязными. Она заплела их в простую косу, так как не было даже расчески, чтобы причесаться. В углу грязной камеры по стене постоянно стекала вода, просачиваясь между камнями в пол. Именно, эта жидкость и служила для девушки единственным источником воды, которым она могла ополоснуть лицо и руки. Вода была ледяная, но Машенька радовалась и такой, без нее стало бы совсем невыносимо терпеть все тяготы заключения. Девушка пыталась не отчаиваться и ежечасно внушала себе, что она здесь ненадолго. Лишь эта мысль успокаивала и придавала ей силы.

Заскрипел дверной засов, и Маша напряженно посмотрела на надсмотрщика, который вошел в камеру. Девушка не понимала, зачем он пришел, потому что вечерний скудный хлебный паек был принесен ей еще два часа назад.

– Эй, барышня, – позвал приземистый и худощавый охранник. – Вставайте. Комендант требует вас на допрос.

– Комендант? – удивилась она и опустила ноги, одернув юбку.

– Ну да, Егор Васильевич требует. Давайте поживее, а то он гневаться будет.