Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Так и сидя на одеяле, через некоторое время Маша ощутила, что боли внизу живота, мучающие ее с утра, стали более ощутимыми и менее терпимыми. Она все гадала, отчего так жутко тянет в низу живота, ибо до родов был еще целый месяц. Не понимая, что происходит, девушка неосознанно поджала ноги к животу, так боль чувствовалось меньше, и, выглядывая в окно на тряпичной стене кибитки, напряженно принялась ждать возвращения Шаниты. Цыганка пришла из соседней деревни только через час и, проворно взобравшись в свою кибитку, улыбнулась девушке.

– Вот, купила тебе новые сапожки, дочка. А то твои летние ботиночки совсем худые, – произнесла заботливо Шанита, но, увидев слезы на лице Маши, озабоченно спросила: – Что с тобой?

– Матушка, у меня живот болит. Да так сильно, что мочи нет терпеть, – пролепетала Машенька. – И я еще описалась нечаянно. Хотела убрать, а встать не могу, так больно.

Нахмурившись, Шанита проворно задрала юбку девушки и, ощупав ее живот, невольно спросила:

– И давно у тебя болит?

– С утра, матушка, – пролепетала Маша, застонав от очередного приступа.

– У тебя вышла вода, дочка. Ты рожаешь.

– Но ведь срок только в декабре, – опешила та.

– Бывает и раньше срока, – объяснила цыганка. – Ты сядь на корточки или колени, так тебе легче будет. Но между ног не дави, а то детятко помнешь.

– Я так боюсь, матушка.

– Не бойся. Я сейчас за Розой сбегаю, она у всех цыганок в таборе роды принимает.

Роды были тяжелыми и долгими. Только на следующий день, ближе к обеду, Машенька разрешилась пухлым мальчиком. Все это время повитуха Роза ни на миг не оставляла девушку, говоря, что делать и какую лучше принять позу. Шанита также находилась рядом, гладила Машу по голове или держала за руку. Девушка старалась не кричать и протяжно глухо стонала при постоянных сильных спазмах, которые причиняли ей яростную боль. Около одиннадцати утра, обессилевшая, едва увидев кричащего, красного от натуги младенца, Машенька откинулась без сил на подушку, ощущая, что все наконец кончилось. Роза очистила руками ее чрево от последа, но девушка этого уже не осознавала, так как дыхание еле теплилось в ней.

Потеряв много крови и сил, Маша несколько часов лежала в обморочном состоянии. Затем в течение суток Шанита отпаивала ее какой-то горькой настойкой и ласково просила:

– Пей, доченька, а то помрешь. Крови больно много было.

К вечеру следующего дня Маша почувствовала себя лучше. Едва она открыла глаза, как увидела над собой склонившуюся Шаниту с голым малышом на руках, который недовольно попискивал.

– Что болит, дочка? – обеспокоенно спросила цыганка, увидев осознанный взор девушки.

– Почти не болит. Только живот чуть тянет.

– Это пройдет. Роза сказала, что пару дней может болеть, потому что роды были трудными. Ты ведь еще молоденькая, дочка, и рожать-то тебе еще рано. Надо было бы погодить пару-тройку лет, все бы легче было дитя родить. Так уж ничего не поделаешь, все уж и так случилось. – Шанита улыбнулась и протянула младенца матери. – Вот твой сын. Покорми его.

– Но у меня нет молока, – пролепетала Маша, приподнимаясь на локте и беря голенького мальчика из рук цыганки.

– К груди-то приложи его, – велела ласково Шанита. Цыганка помогла спустить сорочку с плеча девушки, и, Маша, положив младенца на согнутую в локте руку, осторожно прижала личико малыша к своей небольшой потяжелевшей от немногочисленного молока груди. Маленький кричащий ротик сам отыскав ее сосок, нетерпеливо впился розовыми губками в благоухающий сосуд матери. Ласково смотря на сына, Машенька ощущала, как сердце наполняется безграничной любовью к этому маленькому созданию, которое сейчас жадно чмокало у ее груди. На миг девушка оторвала взор от ребенка и посмотрела на цыганку, которая с улыбкой взирала на них.

– Я так благодарна вам, матушка. Вы столько делаете для меня. Вот и еще одну жизнь спасли и не дали ей погибнуть. Мы с сыном не выжили бы без вас.

– Перестань, дочка, – отмахнулась Шанита. – Мне эти хлопоты в радость. Может, ты поесть хочешь?

– Да, наверное, – кивнула Маша, вновь с благоговением смотря на темноволосую голову малыша, который, уже перестав сосать молоко, прикрыв глазки, сладко спал.

– Как назовешь-то молодца? – спросила цыганка.

– Андреем. Мне всегда нравилось это имя. Так звали моего дедушку…

Москва, Ильинская улица,

1791 год, Июнь

Машенька опять была здесь, в этом городе, в котором когда-то давно, в детстве, проводила беззаботные летние месяцы в кругу семьи. В воздухе московских улиц слышались гул голосов и возгласы многочисленных прохожих, ржание лошадей, перестук колес золоченых, богато украшенных карет и крики мужиков «поберегись» с крестьянских возов и телег. Маша с интересом оглядывала знакомые места и проулки, передвигаясь между домами. Длинная цветастая юбка, босые пыльные ноги, легкая белая кофточка, широкий красный платок, чуть волнистые темные распущенные волосы делали девушку похожей на цыганку. Она шла со Златой и Рубиной, молодыми девушками-цыганками, с которыми обычно ходила добывать деньги. Сегодня девушкам повезло – на одном из рынков за песни и зажигательные танцы им в подол накидали много серебра. Оттого они уже направлялись на окраину города, в табор, довольные и веселые, предчувствуя похвалу вожака Баро.

Два дня назад табор остановился в предместьях Москвы, намереваясь задержаться здесь на несколько месяцев. В этом крупном богатом городе, который некогда был столицей Российского государства, цыгане намеревались хорошо заработать балаганными представлениями, продажей лошадей, гаданием и воровством, дабы потом холодную зиму безбедно пережидать на юге страны.

Уже смеркалось и горожан на мостовых понемногу становилось меньше. Девушки вышли на узкую безлюдную улочку, следуя по нужному пути, как вдруг впереди показались пара мужчин, благородно одетых и в шляпах, идущих им навстречу. Мужчины двигались, немного покачиваясь, как бы придерживая друг друга, и было видно, что они пьяны. Злата тут же подмигнула Рубине и Маше, и девушки, поняв с полуслова, завели веселую звонкую песню. Цыганки надеялись, что их зазывная мелодия впечатлит богатых господ, и они подадут им денег. Вскоре девушки поравнялись с мужчинами. В том месте улица была узкой, и один из господ, придержав за локоть друга, на несколько секунд невольно замер перед девушками, настойчивым взором осматривая цыганок, загородив им путь и слушая пение. На вид ему было лет тридцать, русые волосы были коротки, а взгляд цепок. Незнакомец имел довольно высокий рост, широкие плечи и выразительное лицо. Его товарищ был чуть ниже, обладал красивой наружностью, темными волосами и усами – и как-то плотоядно окидывал девушек взором.

Машенька, стоя в середке, пожимая плечиком и подбоченясь, выводила веселый озорной напев и пела звонче всех, обладая от природы сильным грудным голосом. Она видела, что высокий русоволосый мужчина не сводит внимательных глаз именно с нее, и немного смутилась, видя искрений интерес дворянина. За год жизни в таборе Маша узнала, что, когда молодые цыганки страстно поют и пляшут, а благородный господин смотрит на них с азартом и вожделением, значит, после он будет предлагать провести время наедине. Но девушка никогда не соглашалась на подобные предложения богатых дворян, хотя последние довольно щедро платили за интимные радости, и это часто вызывало недоумение у других девушек-цыганок, которые были более сговорчивыми. Оттого, видя, что русоволосый мужчина с серыми глазами не спускает с нее цепкого горящего взгляда, Маша демонстративно смотрела на темноволосого дворянина, который хлопал в ладоши в такт песне и улыбался.

Видя, что богатые господа слушают их, девушки добротно весело допели, и Злата, протянув руку, бойко попросила:

– Дай на хлебушек бедной роме, сударик!

Темноволосый улыбнулся во весь рот и тут же достал из кармана несколько золотых момент, протянув их девушкам. Злата поблагодарила его, подмигнув подругам, обошла господ и двинулась дальше по дороге. Рубина последовала за ней, а Маша, которой загораживал проход высокий господин, чуть замешкалась. Однако она настойчиво протиснулась мимо русоволосого мужчины, который уж больно настойчиво вел себя, хотя и не сказал ни слова, и поспешила за девушками-цыганками. Но не успела она сделать и пары шагов, как ей вслед приятный баритон произнес:

– Эй, красавица! Может, погадаешь мне? – Маша резко обернулась к высокому дворянину. Он же, не спуская с нее взора, добавил: – Или ты не умеешь гадать?

Поджав губы, Машенька остановилась, совсем не желая ему гадать, чувствуя, что это только предлог, чтобы остановить ее, а потом он попытаться завлечь ее деньгами за интимные удовольствия. Но Злата, обернувшись и заслышав слова мужчины, уже громко выкрикнула:

– Умеет она гадать. Да лучше всех может! Ну, погадай господину, Рада. Мы тебя за углом подождем.

Подбадривающе улыбнувшись высокому дворянину, Злата увлекла за собой Рубину, и девушки далее пошли по улице. Маша знала, что цыганки оставили ее наедине с мужчинами специально, чтобы она могла ублажить их, если надобно. А сами они терпеливо будут дожидаться на соседней улице. Именно так и поступали цыганки из табора. Но Маша никогда не продавала свои ласки за деньги и не собиралась делать этого и теперь, да и вообще, она сторонилась каких-либо мужчин. Девушка вновь обратила взор на русоволосого господина, который приблизился и стоял в шаге от нее. Он как-то по-доброму и даже ласково смотрел на нее. Отчего-то в этот момент в ее мысли вклинилось осознание того, что она уже где-то видела этого человека, но никак не могла вспомнить где.

– И что же? – спросил он настойчиво, протягивая ей ладонь.

Хотя Маша видела, что он изрядно пьян, но его взгляд, который постоянно останавливался на ее губах, был вполне осознанным. Мужчина, видимо, имел властный настойчивый нрав, потому так просто не отступал. Вздохнув, Машенька опустила глаза на его руку и, обхватив своими тонкими ладошками большую кисть, сосредоточилась.

– Линии довольно четкие, – начала Маша, вспоминая все премудрости гадания по руке, которым ее научила Шанита, и продолжила обращаться к нему на «ты», как обычно делали цыгане. – Жизни линия у тебя глубокая и длинная – здоровья много будет, жить будешь в богатстве и почете, деток много наплодишь.

– У меня и сейчас трое, – пожав плечами, заметил мужчина.

– Будет никак не меньше пяти. Вот, видишь, на линии узелки, это и есть детки.

– А про любовь что же? – спросил он вдруг. Она подняла на него глаза и вымолвила:

– По руке вижу – есть жена у тебя. Значит, и любовь должна быть.

– Да, есть жена, ты права. Только это и так явно, потому что дети есть, – заметил он, прищурившись.

– Не скажи. Может человек вдовец быть, а детки есть. Или приблуды от любовницы. А у тебя именно жена.

– Ну ладно, поверю, что ты и впрямь вперед видишь…

– Только, – Маша замялась, рассматривая его руку и чуть поворачивая ее.

– Что же?

– Вижу на пути твоем – женщина тайною, как покровом, окутана.

– И женщина та не жена моя?

– Нет.

– Да неужто, – удивился он. – И что же, эта женщина любовница, что ли?

Зная ответ, Маша упорно молчала.

– Ну, что замолчала? Говори уж как есть, – настойчиво сказал мужчина. – Ну, что видишь!

– Страдания сердца тебя поджидают, от них сохнуть будешь, – вымолвила Маша.

– Страдание-то от любви, что ли?

– Да, – выдохнула Маше невольно, понимая, что испортила все гадание правдой, которую действительно увидела. Шанита учила ее говорить людям только о хороших моментах их жизни, а плохие скрывать, чтобы господа остались довольны и заплатили больше денег за гадание.

– Ну, это нестрашно, – заметил мужчина и по-доброму улыбнулся девушке.

Маша удивленно посмотрела на него, видя, что он совершенно не расстроился из-за ее слов и словно не поверил им. И вдруг девушка вспомнила момент из прошлой жизни, когда видела этого господина. Тогда, в детстве, он защитил их с сестрой от собак, когда они с покойной Лизой тайком хотели полакомиться пирожными. Только нынче мужчина выглядел более солидно, в дорогом наряде, да и шире в плечах стал. Однако его моложавая подтянутая фигура, цепкий взор и сосредоточенное выражение лица остались все теми же. Маша не помнила его имени, но тут же испугалась того, что дворянин может тоже узнать ее. И узнав, вспомнит, что она Озерова. Это было очень опасно. Оттого девушка быстро выпустила его ладонь из своих рук и выпалила:

– Все, не вижу ничего более, сударь мой.

Михаил протяжно выдохнул и понятливо кивнул.

– Вот, возьми за свои труды, – сказал он обволакивающим баритоном и, сунув руку в карман, уже через миг протянул Машеньке на ладони мешочек с золотыми монетами. Девушка, опешив, уставилась на деньги и поняла, что подобная сумма точно предполагает интимные услуги, которые, видимо, как она и предполагала, хотел получить от нее дворянин.

– Я не буду с тобой баловаться, господин, – глухо и напряженно вымолвила Маша, без объяснений видя, как его горящий взор прямо не отлипает от ее лица.

– А я что, предлагал тебе это? – вскинул брови Невинский.

– Для чего же тогда так много монет дал, яхонтовый?

– Ты же гадала. Мне понравилось, – сказал он какую-то двусмысленную фразу.

– Гадалке много не дают, – произнесла она.

Прищурившись, Михаил хитро улыбнулся одними кончиками губ и заметил:

– Ты права. Но разве я не могу дать денег понравившейся мне красотке? Или ты гордая и не возьмешь?

– Отчего же, возьму, – кивнула Маша и взяла с его ладони мешочек с золотом. – Если тебе не жаль золота, то и мне дела нет.

Пока девушка убирала мешочек с деньгами в карман, Михаил быстро приблизился к ней на минимальное расстояние, не спуская с ее глаз завороженного взора. Машенька невольно подняла на него лицо и увидела, что он, не мигая, смотрит на нее.

– Однако нельзя иметь такие глаза, – заметил он вдруг, склоняясь над нею. – Словно омут, в который хочется прыгнуть и забыться навсегда.

Невинский практически придавил своим телом Машу к стене дома, и его лицо оказалось в опасной близости от лица девушки. Она почувствовала сильный винный дух, исходивший от мужчины, и поняла, что еще немного – и он поцелует ее.

– Сказал же, что не хочешь баловаться, – выпалила Машенька и, непроизвольно выставив руку вперед, уперла ее в твердую грудь. Михаил тут же замер, вперив в ее глаза свой серебристый взор, и невольно потряс головой, как будто хотел прийти в себя. Уже через миг он, тяжело вздохнув, чуть отодвинулся от девушки.

– Ладно уж, иди, красавица, – вымолвил глухо он. – Забылся я, прости…

Получив разрешение и, сжимая ладошкой в кармане мешочек с деньгами, Маша без промедления выпорхнула из его раскинутых рук и, отойдя от Невинского на пару шагов, произнесла:

– Прощай, сударик, идти мне надобно.

Она быстро устремилась вперед по улице, не оглядываясь и молясь, чтобы дворянин не передумал и не забрал у нее кошелек, полный золотых рублей.

Михаил долго смотрел вслед девушке и думал лишь о том, что такая невозможная изящная красавица, с подобными очами не должна быть простой цыганкой, ибо явно заслуживает чего-то большего, чем бродяжить по грязным улицам с протянутой рукой.

Проворно догнав своих подельниц, Маша перевела дух и облегченно вздохнула оттого, что мужчина, видимо, не узнал ее. Она пошла дальше вместе с девушками, немного успокоившись. Однако воспоминания о времени, которое она счастливо проводила с семьей, вклинились в мысли Маши, не давая девушке расслабиться. Осознание того, что сейчас она находилась как раз в Москве, где некогда их семья владела загородной усадьбой, словно колоколом звенело в ее сердце. Не в силах противостоять заполонившему ее чувству безграничной тоски по прошлому и желанию вновь увидеть то самое место, где она когда-то девочкой играла со своей младшей сестренкой, Машенька уже через два квартала сказала цыганкам, что ей надобно проведать некую знакомую и что позже она вернется в табор сама. Девушки согласно закивали и последовали дальше, а Маша, свернув в нужном месте в сторону, поспешила на окраину города, к заветному месту, где располагались дачи и усадьбы богатых горожан.

Спустя час она достигла знакомой чугунной ограды и приникла к ней, пытаясь в сумеречной мгле разглядеть, что происходит внутри. Пустынный парк с погашенными факелами показался ей заброшенным, нигде не было видно ни души. Девушка пошла вдоль чугунной ограды с каменными столбами и спустя некоторое время, пару раз свернув, достигла невысокого деревянного забора, который отгораживал бывшую усадьбу ее родителей от неприглядных заброшенных домов, стоящих неподалеку. Именно здесь находилась калитка для прислуги. Маша, прекрасно помня о ней, приблизилась к нужному месту и, подхватив валяющийся на земле прутик, умело просунула его в щель и вскинула вверх щеколду, закрывающую калитку. Быстро войдя внутрь, девушка огляделась по сторонам и вновь никого не заметила. Она осторожно прикрыла за собой калитку и устремилась вдоль высоких кустарников в сторону дома, оглядываясь по сторонам и приподнимая юбку.

За короткое время достигнув усадебного дома, Машенька так никого не встретила и не увидела. Остановившись у цветников, девушка пробежалась взором по двухэтажному каменному особняку. Свет в окнах не горел. Создавалось впечатление, что ни в доме, ни в усадьбе никто не жил. Она приблизилась к парадной двери и увидела, что та затворена снаружи на засов. Это подтвердило ее догадки, дом был необитаем. Дикое желание войти и вспомнить, как она некогда жила здесь вместе с родными, завладело девушкой, и она нахмурилась. Это было нехорошо, да и опасно проникать внутрь. Но ее желание было настолько сильно, что она все же решилась тайком войти.

Парадная дверь была заперта, но в доме существовало еще три двери, через которые можно было проникнуть внутрь. Две из них были для прислуги, и Машенька, проворно обойдя особняк, попробовала открыть их. Первые также оказались заперты. А последняя, самая дальняя, к ее восторгу, открылась просто, и девушка беспрепятственно попала в дом. Так же тихо, стараясь не шуметь, она прошла внутрь и поднялась по винтовой черной лестнице сразу на второй этаж, где располагались спальни. Кругом стояла тишина и покой, не было видно ни души. Вечерний сумрак окутывал коридор, и Маша зашла в первую спальню. Это была детская, где когда-то давно они с Лизой играли. Мебель в комнате была накрыта темными тряпичными накидками, и она, пройдя в комнату, осмотрелась. Пейзажные картины на стенах и расписной потолок сразу же пробудили в ее душе давно уснувшие воспоминания о прошлой жизни. И она почти наяву вспомнила, как весело было им с Лизой играть здесь. Чувствуя, как к горлу подкатил комок, девушка подумала, что Лизы давно нет, а она, Маша, находится здесь тайком. Тяжко вздохнув, она вышла из комнаты и медленно направилась в следующую спальню.

Комната старшего брата Сергея тоже казалась необитаемой. Спустя несколько минут на глаза девушки навернулись слезы, так как ее воспоминания воскресили моменты из прошлого, когда она еще девочкой взбиралась на стоящий около комода диванчик и с интересом следила за тем, как брат брился или выбирал галстуки для выхода. А она задавала ему глупые вопросы относительно его туалета и вдыхала приятный запах его духов. Радужные воспоминания в ее сознании сменились страшными картинами того прохладного утра, когда Сережу застрелили, и она отчетливо вспомнила тот миг, когда он упал навзничь во дворе проклятой тюрьмы.

Смахивая набежавшие слезы, девушка последовала дальше и вошла в спальню родителей. Здесь также все было накрыто темными чехлами, и Машенька замерла посреди комнаты. В сумерках на нее с портрета взирал, как оживший, отец. Она приблизилась к изображению Кирилла Петровича и, подняв лицо, долго смотрела на любимые черты, сердце билось глухо, словно колокол, который протяжно, медленно звонит по умершим. Невольно взор девушки переместился в сторону и упал на портрет матери. Анна Андреевна была изображена очень молодой, лет двадцати пяти, в напудренном высоком парике и дорогих украшениях. Светлое, парадное платье из парчи, с глубоким вырезом, богато и искусно расшитая шаль на тонких руках, подчеркивали достоинства и изящество ее фигуры. Машенька долго вглядывалась в прекрасные темно-голубые глаза матери, и душа девушки беззвучно рыдала, а по щекам ее тихо лились слезы горя и раскаяния. Она знала, что прошлого уже не вернуть. Но как же ей хотелось в эту минуту хотя бы на миг увидеть дивные, родные и любимые лица. Как же ей хотелось, чтобы теперь ее несчастные родители был живы, и сейчас принимали бы ее внизу, в гостиной. А она, Машенька, еще такая молоденькая, приезжала бы на лето к ним в гости, в эту усадьбу, с милым мужем и маленькими детками. Все вместе они проводили бы тихие семейные вечера в теплой гостиной или в благоухающем саду, в радости и душевной теплоте.

Но ничего этого не могло случиться оттого, что судьба не была милостива к ее родным и к ней самой. И она сама, Маша, последняя оставшаяся в живых после трагичных жутких событий двухгодовалой давности, в эту пору со своим сыном влачила нищенское тягостное существование, без имени, без денег и без должного уважения, которое полагалось ей по рождению.

Через некоторое время девушка как будто опомнилась и, чуть отойдя от портретов родителей, оглянулась вокруг. У нее возникла шальная мысль взять из родительской спальни некую вещь, как память о них. Ведь после того стремительного ареста у нее совсем ничего не осталось от родителей. Машенька знала, что имущество их семьи было арестовано и удержано в государственную казну. Она услышала об этом два дня назад, едва табор остановился на постой в Москве, через одного из городовых, которому щедро заплатила за сведения, представившись дальней родственницей Озеровых. И теперь, словно завороженная, Маша медленно приблизилась к секретеру и окинула взором его полки. Здесь стояли некие книги, в углу лежали бумага и чернильница с перьями. Девушка отворила первый ящик, и ее взгляд упал на простую бархатную шкатулку. Она открыла ее и нашла там два медальона. Быстро раскрыв их, Машенька увидела миниатюрные портреты родителей в светлых одеждах. Судя по молодым красивым лицам и фате за спиной Анны Андреевны, это были венчальные портреты. Машенька закрыла медальоны, которые были в половину ее ладошки и убрала их в карман. Она не считала себя воровкой, нет. Ведь она взяла только медальоны, потому что они принадлежали ее семье и были единственным наследством, которое осталось ей от родителей, не считая старинного камня, подаренного ей Анной Андреевной.

Чувствуя, что более не в силах находиться в доме из-за душивших слез и воспоминаний, девушка стремительно покинула спальню и спустилась по черной лестнице вниз, выйдя на улицу. Она решила пройти так же по заброшенной тропинке к калитке, но вдруг услышала странные голоса и смех со стороны парадного входа в дом. Она замерла и прислушалась. Действительно, до ее слуха доносились едва различимые голоса и детский смех. Девушка стремительно пошла на звук, прячась за кустарником, и уже вскоре подобралась к краю большой лужайки перед домом, которая была ярко освещена факелами, – на ней находились люди. Маша тихо приблизилась и спряталась за раскидистым дубом, росшим неподалеку.

Оттуда она различила высокую фигуру мужчины в дорогом, темном и просто пошитом камзоле, светлых панталонах и темных сапогах. Он стоял около женщины, что сидела на ажурной железной скамейке рядом с ним. Маша не видела лица незнакомки в светлом, изысканном кружевном платье, так как та сидела к ней боком. Однако мужественное волевое и загорелое лицо мужчины было хорошо видно. Машеньке почудилось, что она знает этого человека, его высокая подтянутая фигура была знакома ей, а лицо показалось девушке до боли родным. На секунду ей померещилось, что мужчина похож на того самого русоволосого господина, которому она гадала два часа назад на улице. Девушка опешила. Как он мог находиться здесь, в саду, с женщиной, когда она оставила его пару часов назад на пыльной улице с другом. Она не понимала этого, но ей подумалось, что теперь именно он живет здесь со своей семьей. Мужчина улыбался темноволосой женщине, склоняясь над ней, и что-то говорил. На руках она держала младенца, которого ласково покачивала. Неподалеку от семейной пары играли девочка лет пяти и темноволосый мальчуган чуть постарше. Дети весело бегали по поляне, резвясь.

Маша не в силах оторвать взгляда от этой картины семейного счастья, вспомнила о своем малыше, который остался в таборе у цыган. Она знала, что не может сейчас устроить жизнь Андрея подобным образом. От бессилия и тоски о том, что было в прошлом, Маша едва вновь не заплакала. Она не могла отвести глаз от счастливых людей и тревожно следила за ними из-за дерева. В следующий миг женщина в белом ажурном платье встала со скамьи и повернулась в ее сторону. Замерев от неожиданности, Маша напряглась. Лицо молодой женщины было знакомо ей. Прелестное, молодое, с правильными тонкими чертами лица, полными чувственными губками и миндалевидными блестящими глазами – оно заставило Машу остолбенеть. Темные густые волосы за спиной, знакомая стройная фигура молодой женщины окончательно потрясли девушку. Маша стояла, не спуская пораженного взгляда с женщины, которая подала малыша, завернутого в пеленки, высокому мужчине. И тут Маша наконец осознала, что молодая женщина имела поразительное сходство с нею. Да, множество раз Маша видела такое же отражение в зеркале, когда надевала красивые платья. Да, эта женщина была будто списана с ее облика. Опешив от поражающего сходства незнакомки с собой и не понимая, кто эти люди, Маша взволнованно задышала.

– Эй, что ты здесь делаешь?! – раздался за ее спиной гневный недовольный голос. Маша затравлено обернулась и увидела, как к ней приближается неприятный старик в темном камзоле. – Что тебе здесь надо, грязная цыганка?! Немедленно убирайся отсюда, попрошайка!

Испуганно шарахнувшись в сторону, Машенька устремилась в сторону калитки, боясь, что ее поймает этот неприятный старик. Но уже у последних кустов невольно обернулась назад и вновь взглянула на лужайку, где несколько минут назад видела изысканно одетых людей. Однако лужайка была пуста, а факелы погашены. Маша чуть приостановилась и удивленно посмотрела на безлюдную лужайку, не понимая, куда делась та дружная семья, которую она только что видела.

– Убирайся, или я позову полицию! – закричал старик, приблизившись к ней вплотную. Маша, наконец, оторвала взор от пустой лужайки и решила, что ей всего лишь померещилась картина семейной идиллии. Подхватив юбки, она устремилась прочь из сада, боясь, что старик и впрямь позовет полицию.

До самого места стоянки табора Маша шла быстрым шагом, не переводя дух. Спотыкаясь босыми ногами о выбоины на дороге, девушка никак не могла выкинуть из головы образ счастливой семьи, что гуляла в саду ее родной усадьбы. Кто были эти люди? И отчего женщина была как две капли воды схожа с ней. Девушка не могла понять, но очень хотела.

Едва приблизившись к кибитке Шаниты и запыхавшись, она наткнулась на Тагара, который словно поджидал ее.

– Опять где-то шлялась? – выплюнул он, когда она приблизилась. – Деньги принесла? – Машенька вынула из кармана кошелек с золотыми монетами. – Оп-па! Сколько денег! – воскликнул цыган, схватив кошелек. Девушка промолчала, не собираясь даже говорить с сыном Баро, поскольку в последнее время он стал просто невыносим. Недовольно зыркнув на него, она попыталась обойти цыгана, но Тагар ухватил ее за локоть и выплюнул гнусную по смыслу фразу: – Поди, к русским офицерам в полк шастала, как наши девки?

– Ты в своем уме? – выпалила Машенька, опешив от его слов.

– А что, они за баловство золотой монетой платят, да и цыганок наших любят очень. Ты ж знаешь, что половина девок наших туда шатается. И откуда ты тогда столько денег взяла, раз не баловались с тобой?

– Гадала я. Щедрый господин попался.

– Да уж прямо-таки.

– Не веришь, у Златы спроси, мы с ней вместе ходили в город.

– Ладно уж, поверю, – сказал цыган, пряча золото за пазуху.

– Учти, что твоя сестра видела кошелек и доложит о нем Баро. Так что ты лучше сам отцу отдай.

– Отдам, не боись, – заметил Тагар и, приблизив лицо к девушке, тихо сказал: – А если бы в кибитку ко мне ходила, вообще бы не работала, я бы уж упросил об этом отца.

Высокомерно взглянув на наглого цыгана, который почти год не давал ей проходу, несмотря на все ее холодные отказы, Маша сквозь зубы заявила:

– Убери руку Тагар, мне надобно идти.

– Надобно идти! – передразнил ее цыган. – Как разговор ведешь, будто из господ сама? Ты смотри, Рада, будешь много гулять с офицерами, я ведь тебя не возьму замуж.

– Я и не собираюсь за тебя замуж, – выпалила она.

– Это почему же? – вымолвил он. – Все девки рома в таборе меня хотят, да не выбрал я еще ни одной. Может, тебя и выберу.

– Нет уж, на что мне, – сказала недовольно Маша, зная, что Тагар перебрал уже всех девушек-цыганок, но ни с одной даже на год, временно, не хотел связать по цыганским законам свою судьбу. Внешность и повадки Тагара были жутко отталкивающими, а его наглость и любвеобильность отвращали. И в страшном сне она не могла помыслить о том, чтобы стать его женой даже на время. – Не хочу я…

– После отца я главным в таборе буду. Что ты не хочешь-то, совсем не пойму?

– Оставь меня, постылый! – бросила неучтиво Машенька и, вырвав свой локоть из его ладони, быстро взобралась в кибитку, где ее уже заждалась Шанита.

Новороссийская губерния,

1793 год, Сентябрь

Более трех лет Маша жила в таборе с цыганами. И все эти годы Шанита была для нее ангелом-хранителем, который оберегал девушку и защищал ее от нападок других цыган. Последний год табор кочевал по Новороссии, выбрав ее из-за теплого климата. Зима здесь была недолгой, малоснежной и теплой. Маше тоже нравились здешние места и отзывчивые простые люди, которые были к цыганам добры и приветливы. Однако сердце девушки все равно стремилось на север страны, в Петербург или Москву, где она провела свое детство и юность. И все эти три года Машенька понимала, что без документов, гонимая страхом быть узнанной и арестованной тайной канцелярией, она не может появиться в этих городах, к тому же Андрюша был еще слишком мал. Она часто думала о том, чтобы попытаться устроиться на работу прислугой или горничной в богатый дом, но малыш бы тогда остался без присмотра. А здесь, в таборе, Маша отлучалась на работу только на пару часов в день, оставляя сына на попечение Шаниты, которая, словно истинная бабушка, хорошо заботилась о мальчике. Шаните было уже за сорок, и такого возраста цыганки не ходили на заработки, а занимались стряпанием еды на весь табор, стирали белье и присматривали за малыми детьми. За эти годы страсть Тагара к Маше не иссякла, а превратилась в странную смесь безразличия, недовольства и в то же время жгучих взоров, которые он бросал в ее сторону, все еще желая девушку. Поняв, что ему не добиться взаимности от Рады, Тагар затаил на нее злобу и при каждом удобном случае оскорблял ее словами. Она не обращала внимания на его наскоки, прекрасно понимая, что побуждало его к этому.