Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 88 (всего у книги 282 страниц)
Она решительно делает шаг ко мне:
– Серьезнее некуда. Я Гретхен Макбрайд, из автосалона «Макбрайд шевроле». Передайте Уайатту Брэнсону: пусть держится подальше от моей дочери или я ему чертовы яйца отстрелю.
* * *
– Для начала выньте руку из сумочки, – приказываю я. – Медленно.
С болью осознаю, что пистолет остался в машине, а крыльцо – бетонное. Не уверена, что смогу ее обезвредить, не покалечив нас обеих.
Кто она? Не мать Лиззи Рэймонд, девочки, в преследовании которой обвинили Уайатта, – с ней я встречалась. Мать подружки, которая шла домой вместе с Лиззи? Пытаюсь вспомнить, какое имя упоминалось в полицейском протоколе. Не получается.
– Простите. – Гретхен опускает руку вдоль тела. – Привычка тянуться к пистолету, когда нервы сдают. Брат говорит, это кончится тем, что меня застрелят или от десяти до двадцати лет дадут.
– Прислушайтесь к брату. Это ваша дочь шла домой с Лиззи Рэймонд?
– Шутите? Я, по-вашему, настолько стара, чтобы быть матерью подростка? Я Гретхен Макбрайд, третья жена Мака Макбрайда, владельца салона «Макбрайд шевроле». Мне тридцать два. Дочке девять, она в четвертом классе. Зовут Мартина Макбрайд, как певицу[118]118
Мартина Макбрайд (р. 1966) – американская кантри-певица.
[Закрыть]. Муж захотел ее так назвать, потому что я распевала «День независимости» во время секса. Правда, моя Мартина поет как жаба – придется поискать другие способности. В церкви слишком добры и говорят, что у нее низкий альт.
– Уайатт Брэнсон приставал к вашей дочери? Если да, заявите об этом в полиции, а не здесь на крыльце.
– Нет. Пока не приставал. – Гретхен оглядывается по сторонам. – Это личное, как на исповеди. Вы сами сказали: я у вас на крыльце, а не в участке. Это по-дружески. Вон и сладкий чай. Вы ведь никому не расскажете?
Узнаю этот тип людей – она выговорится, что бы я ни сказала. В таких случаях почти всегда лучше промолчать.
Гретхен вздыхает, не замечая, что ремешок сумочки соскальзывает с плеча, и снова опускается на стул.
– Дело в том, что я переспала с Фрэнком, отцом Уайатта. Всего раз – за несколько месяцев до того, как он и его дочь исчезли. На мужа разозлилась. Как обычно, не получила с ним никакого удовольствия. Пошла в бар, а там Фрэнк со своей пиратской повязкой на глазу. Я слышала, что у него хрен о-го-го для его возраста, а муж мой сам хрен ходячий. Я позволила Фрэнку меня угостить. Он рассказал, что лишился глаза на войне, спасая друга, который наступил на мину. Ну и все само собой вышло. Я подумала, что не грешно переспать с настоящим героем, понимаете?
Меня неизменно удивляют люди, которые восхищаются патологическими лгунами.
Фрэнк Брэнсон не был героем войны. А ослеп наполовину в двенадцать лет, когда друг «нечаянно» ткнул ему палкой в глаз.
Многое из того, чем он бахвалился в разговорах, было выдумкой.
Он не был тем братом, что выжил за счет сердца мертворожденной сестры-близнеца. Военные не держали полгода секретную базу НЛО на его сорока акрах. И уж точно не было у него ничего с Рене Зеллвегер[119]119
Рене Кэтлин Зеллвегер (р. 1969) – популярная американская актриса.
[Закрыть] в туалете «Уолмарта», когда та навестила свой родной городок Кэти в Техасе.
Гретхен рассеянно рисует сердечко на запотевшем бабушкином кувшине.
Я завороженно смотрю на ноготь, скользящий по стеклу так чувственно, будто по человеческой коже. На прозрачно-зеленый оттенок кувшина, такой же красивый, как глаз Энджел.
Интересно, ощущает ли бабушка, паря на каком-нибудь облачке, это легкое щекотание? Уже придумала прозвище для Гретхен? Острый Коготок. Мадам Шевроле.
– Мне нравятся мужчины со стержнем. – Гретхен резко возвращает меня в реальность. – Знаете вопрос из «Фейсбука»[120]120
Относительно упомянутых здесь и ниже «Инстаграма» и «Фейсбука» действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации».
[Закрыть] про выбор между спасением двух жизней? Тонут незнакомец и ваша любимая собака. Кого спасете? Если бы рядом не было никого, кроме моего мужа, утонули бы оба. Вы, как коп, спасли бы человека?
– Человека, – подтверждаю я. – Даже если не была бы копом.
– Мне рассказывали, что у вас вся семья такая. Черно-белый взгляд. Высокоморальные. Но можно я скажу кое-что? Ваша нога не делает вас святой. Вы ничем не отличаетесь от меня. Например, в душе считаете, что собаки лучше людей. К тому же переспали с представителем того же семейства. Я знаю про вас с Уайаттом Брэнсоном. Ох как трудно устоять перед этими Брэнсонами. Когда я раздела Фрэнка в мотеле, мне было наплевать, один у него глаз или четыре, пятьдесят два ему или восемнадцать.
Я раньше думала, что люди нападают на меня без повода, потому что от моей ноги у них срабатывает «переключатель», запускающий агрессивное поведение. Но за пять лет в полиции поняла: копы просто имеют дело с немалой долей неприятных человеческих особей. Которые, как эта женщина, зачастую оказываются правы. Во всем.
– Вы ведь понимаете, к чему я клоню, – продолжает Гретхен. – Я сделала ДНК-тест. Отец моей дочки – не муж, а Фрэнк Брэнсон. Так что, если его умственно отсталый сынок, который ищет замену своей сестрице, посмеет приблизиться к моему дому, это плохо кончится. В общем, передайте ему, чтоб держался подальше. Взамен я намекну, кто, по моему мнению, прикончил Фрэнка Брэнсона и изрубил его на такие мелкие кусочки, что вы их никогда не найдете.
Звучит излишне натуралистично. Гретхен достает коробочку с коричными леденцами, открывает и протягивает мне. Похоже, мое согласие взять конфетку будет равносильно рукопожатию.
– Держите наводку, – говорит Гретхен. – Расспросите маму Лиззи. Я думаю, ее распирает после документалки. Репортеру не удалось ее расколоть, но вы точно сможете. Не случайно Уайатт Брэнсон приставал к Лиззи, а она – просто призрак Труманелл. За этим скрывается куча дерьма.
Ничего особо ценного в этой информации нет. Все и так знают, что Фрэнк Брэнсон повсюду оставлял свое семя.
В этом городе может быть полно маленьких Фрэнков и Франсин, чья тайна рано или поздно всплывет на сайте по поиску предков или в пьяном разговоре.
Просто о Лиззи судачат больше всех. Дело против Уайатта всегда было кошмаром для стороны обвинения ровно поэтому – нашлась бы куча желающих прострелить Фрэнку Брэнсону оставшийся глаз, кристально-голубой, будто позаимствованный у Брэда Питта, и навсегда прекратить его треп.
Но зачем Труманелл погибать вместе с ним?
Гретхен встает и натягивает юбку на ляжки с варикозной сеткой вен. Какими бы упругими ни были мышцы и замысловатой – татуировка, запоминается только эта синеватая паутина.
– Про Фрэнка всякие ужасы болтают, – говорит Гретхен. – Что он убил жену и ему это сошло с рук. И Труманелл убил и покончил с собой, а сын похоронил их обоих. Или убил Труманелл и унес свою задницу в Мексику. Я знаю одно: Фрэнк был нежным. Даже всплакнул, когда рассказывал, что не может забыть лицо умирающего друга. Если бы Фрэнк воскрес, я бы не задумываясь переспала с ним снова. И спасла бы его, а не любимую собаку.
Длинные синие ногти впиваются в бедро.
Синяя Паучиха. Вот как назвала бы ее бабушка.
27
Машина мадам Шевроле скрывается за поворотом, и я захлопываю дверь.
Со стены прихожей на меня смотрит полицейский, построивший Синий дом в 1892 году. Первый шериф городка висит здесь на почетном месте со дня своей смерти. Мы не родственники, но именно он первым укоризненно глядел на меня, когда я поздно возвращалась домой. И при этом ухмылялся, будто знал обо мне все.
Не глядя на него, читаю сообщения. Мэгги напоминает, что она ведет Лолу и Энджел в кино и куда-нибудь поесть. Расти спрашивает, можно ли перенести «разговорчик про твоего мальчика» на полночь, потому что дежурит допоздна. Финн два часа назад четыре раза спросил, где меня черти носят. Ну, теперь знает.
Отвечаю Расти, отправляю сердечко Мэгги. Удаляю все сообщения Финна.
Кровать в спальне заправлена безупречно: уголки покрывала подоткнуты под матрас так, как ни один из нас не делал за все пять лет брака. Финн постарался. Вот так после расставания и узнаёшь, на что способен супруг.
В припадке ярости сдираю покрывало, разбрасываю подушки, комкаю простыни. В открытом шкафу – ряд пустых вешалок. Захлопываю дверцу.
Переставляй ботинки по одному. Так отец всегда говорил девочке, которой я когда-то была.
Я скучаю по ее дисциплинированности и мужеству, по тому, как она умела превращать хаос и страх в тихий гул пролетающих над головой самолетов. Просыпалась каждое утро, выбирала жизнь, а не смерть, писала себе наставления на день. Теперь эти самолеты отбрасывают на землю тени-облака, от которых я не могу убежать.
Тело молит об отдыхе, но я тащусь на кухню. Достаю с полки Бетти Крокер, раскрываю на последней странице и принимаюсь писать так лихорадочно, что перестаю разбирать собственный почерк.
Внизу жирными печатными буквами вывожу: «Не сдавайся».
Резко открываю глаза. Откуда-то доносится отголосок звона, который меня разбудил. Голова тяжелая, соображается плохо, будто я задремала на пять минут.
Тянусь выключить будильник в телефоне, поставленный на 23:30. Но он молчит. Часы поверх фотографии широко улыбающейся Лолы показывают 23:02. Я вырубилась на четыре часа.
Звенел не будильник.
Упала монетка? Звякнули ключи? Пистолетом задели ручку входной двери?
Протез отстегнут.
Паника. Безотчетная. Непрекращающаяся. Дергаю здоровой ногой, но она застряла в простынях, которые мне так хотелось скомкать.
И тут звон раздается снова: громкий и отчетливый. Звонок в дверь. Кто-то нетерпеливо и настойчиво давит на кнопку. Четыре раза. Шесть. Лучше не Финн. И не Уайатт.
А то прибью.
Высвобождаю здоровую ногу из простыней. Хватаю пистолет с тумбочки. Тянусь за костылями. Остановись. Подумай. Опускаюсь на пол и ползу.
Под звук собственного прерывистого дыхания нащупываю протез в темном шкафу. Пристегиваю ногу за рекордно короткое время.
Глазка в двери нет. Из окна крыльцо не видно. Варианта два.
Выскользнуть через заднюю дверь и зайти с тыла.
Или распахнуть парадную дверь с улыбкой и с пистолетом в руке, как делал отец посреди ночи.
Приоткрываю дверь. Тихо. Распахиваю настежь. Фонарь на крыльце с верным постоянством освещает флаг Техаса.
И еще кое-что, прислоненное к белой колонне.
Новая лопата. Лезвием вверх.
На алюминии аккуратно выведено красным уравнение:
70 × 7
Что это значит?
Стою на крыльце полуодетая, с пистолетом на изготовку, и понимаю, что ничего хорошего.
28
Мигалки и сирены возле Синего дома.
Новость уже во всех рациях, «Твиттере» и местной мамской группе в «Фейсбуке», которой, по словам Расти, пора поручить отслеживание террористов.
Я позвонила Расти, сообщила про лопату на крыльце, надпись на которой, похоже, сделана кровью, и Расти не стал сдерживаться в выражениях.
– Ты как, нормально? – спросил он уже в третий раз. – Как будто все еще дрожишь. Хотя на улице адское пекло.
– Такое ощущение, что я слишком бурно среагировала на простой пример, который легко решала в уме лет с семи, и лопату, исписанную красным лаком для ногтей.
Мы укрылись под поникшими ветвями старого дуба, занимающего изрядную часть двора; толстые извилистые корни уходят глубоко под фундамент. На одной из верхних веток остался обрывок веревки с узлом от моих детских качелей.
– Все на взводе, Одетта, – говорит Расти. – Дай себе передышку. Честно говоря, мне тоже все это не нравится. Молодец, что сообщила.
Соседи в спортивных штанах и халатах призрачными парами и тройками бродят по своим участкам. Копы снимают отпечатки пальцев с крыльца, а мимо тянется вереница машин – все глазеют на дом, будто он увешан безвкусной рождественской иллюминацией.
Габриэль с особой тщательностью упаковывает лопату в пакет.
Чуть ли не все копы города вылезли из своих постелей ради меня. Может, стоит взглянуть на Габриэля по-другому? Забыть про заносчивость и про тот раз, когда он чмокнул Труманелл на плакате в губы и расхохотался.
– Правда никаких предположений, кто это оставил? – спрашивает Расти. – Что значит семьдесят на семь?
– Нет, но есть что-то знакомое, будто я должна это знать.
– А число четыреста девяносто тебе ничего не говорит?
– То же ощущение.
– Если бы город не стоял на ушах, я бы подумал, что тебе по-соседски намекают, мол, пора привести двор в порядок. Может, тебе надо скосить лужайку размером семьдесят на семь? Газонокосилка-то хоть есть? – Расти затягивается из вейпа – он почему-то уверен, что это безопаснее, чем курить обычные сигареты. – Ребячество какое-то. Но интуиция подсказывает, что это не дети. Есть еще что-нибудь, о чем мне нужно знать?
Прикидываю, насколько драматичным и подробным должен быть ответ. Я тайно опекаю потерявшуюся одноглазую девочку. От меня ушел муж. Отец солгал про ботинки, испачканные кровью и грязью. Мы с Бетти Крокер и Труманелл регулярно устраиваем девичники.
Шершавая кора царапает спину.
– Утром был странный звонок. С неизвестного номера. Кто-то рыдал. И произнес имя Труманелл. А может, я не так расслышала и там было «Чтоб твой дом сгорел»… В любом случае рыдания были какими-то… истерическими. Он почти сразу трубку бросил.
– Так это был мужчина?
– Думаю, да.
– Но не уверена?
– Не уверена, – подтверждаю я.
Расти корябает что-то в блокноте, хотя у него самая острая и цепкая память из всех, кого я знаю. Обычно блокнот у него – просто реквизит, дополнительно нервирующий подозреваемых, ведь на бумаге нет кнопки «удалить».
– Попробуем отследить номер. На личный звонили?
Я киваю.
– Ладно. Что еще происходило?
– У меня была несколько неприятная гостья по имени Гретхен Макбрайд. Знаешь такую?
– Мужа знаю. Мы, скажем так, приятели по охоте на горлиц. Он мне скидку на пикапы, я ему – на штрафы за превышение скорости. И, зная его, чувствую, что скоро он будет искать четвертую миссис Макбрайд. – Расти делает особый акцент на слове «четвертую».
Не улыбаюсь в ответ, как он наверняка ожидал. Не нужно без необходимости вмешивать в дело девятилетнюю малышку. Или заявлять, что у его приятеля, торгующего пикапами, был веский мотив убить Фрэнка Брэнсона, да, я думаю, он и так это знает.
– Миссис Макбрайд просила помочь ей с кое-каким личным делом, – поясняю я. – Вряд ли лопата имеет к ней отношение. Да и оттенки лака она предпочитает нетривиальные.
Расти захлопывает блокнот и кладет авторучку в карман.
– Мы отпустили Уайатта Брэнсона, – говорит он.
– Слышала.
– Шеф решил. Я бы так не сделал. Не ищу того, кто доделает работу за меня. Хочу, чтобы ты это знала. Я верю в закон.
– Принято.
На другом конце двора Габриэль засовывает упакованную лопату в багажник полицейской машины и машет нам рукой.
Формально его начальник – Расти, но сейчас рядом я, и он вопросительно смотрит на меня.
– Похоже, кто-то очень хочет, чтобы ты его простила, – ухмыляется Габриэль. – Семейная ссора?
– О чем ты, черт побери? – угрюмо спрашиваю я.
– Ну же, такая добропорядочная баптистка, как ты, должна знать.
Непонимающе смотрю на него.
– Лопата. Евангелие от Матфея, глава восемнадцатая. Сколько раз прощать ближнему моему, согрешающему против меня? До семи ли раз? И ответил Иисус: «Не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семидесяти раз».
Ну конечно!
Габриэль захлопывает багажник.
– Увидимся в участке, Расти.
– Он, конечно, тот еще баламут, но ум у него острый, – протяжно говорит Расти, выждав, пока Габриэль отъедет от дома.
– Мне он не нравится.
– Ну я так, для полноты картины. Поеду в участок, составлю протокол. Наша беседа все еще в силе, но давай не в участке. Шеф слегка нервничает из-за твоей связи с Уайаттом Брэнсоном. И рад, что ты в отпуске. Встретимся в обычном месте. Через час. Только ты, я и деревья.
Еду по ухабистой дороге в кромешной темноте – вторая поездка в парк за сутки.
Без солнечного сияния пейзаж выглядит совсем по-другому. Бумажный месяц взобрался на черное небо. Детально прорисованные ветви напоминают растопыренные пальцы. Непроглядная темнота вокруг будто бы полна невидимых зрителей, замерших в ожидании.
Расти встал где-то на обочине и выключил фары – хищник в засаде. Не повезет тому, кто по ошибке забредет сюда сегодня, возможно даже мне. Я всегда настороже: неизвестно, что еще Расти выкинет.
В последнее время он регулярно подкидывает мне подарочки, как кот, что кладет у твоих ног крысу с остекленевшими глазами. Говорит, что это не он, но я-то знаю.
Выдвигаешь из-под стола стул, а там – старая характеристика от психиатра, где Уайатт назван подростком с признаками шизофрении и эмоциональной нестабильности.
Фотография кукурузного стебля, испачканного кровью Труманелл.
Отчет о неопознанном образце ДНК с рубашки Уайатта, в которой он той ночью брел по проселочной дороге в невменяемом состоянии.
Коллаж из таблоидных заголовков: «Брэнсон-Мэнсон!»[121]121
Чарльз Мэнсон (1934–2017) – лидер южнокалифорнийской общины «Семья», члены которой в 1969 г. убили беременную киноактрису Шерон Тейт и ее гостей.
[Закрыть], «Истина где-то рядом!», «Пришельцы похитили еще двоих с техасской фермы!».
Все это – распечатки материалов из официального дела Брэнсона, которое я перечитывала десятки раз с тех пор, как умер папа. Я аккуратно складываю все «подарки» Расти в поваренную книгу Бетти Крокер.
Проезжаю поворот к озеру и попадаю в самую темную часть парка, где деревья сгрудились тесными кучками. Городские власти пытались установить здесь сенсорные фонари, но их разбивают почти сразу. Мамаша Разрешите прозвала этот участок «Сумеречная зона»[122]122
«Twilight Zone» – американский фантастический телесериал Рода Серлинга, выходивший в 1959–1964 гг. и дважды возобновлявшийся.
[Закрыть], и название прижилось. Здесь бродят неприятности, а уборщики парка черпают сюжеты для своих лучших баек.
Кроме жены Расти, только я знаю, почему он так привязан к этому месту.
С недавних пор свет стал врагом Расти: слепящее техасское солнце, безжалостные люминесцентные лампы, вытягивающие признания, резкий свет дальних фар, внезапно появившихся из-за холма.
В участке все так привыкли к Расти в солнцезащитных очках, что обращаются к нему не иначе как Уандер и Малыш Стиви[123]123
Стиви Уандер (Стивленд Хэрдауэй Моррис, р. 1950) – американский соул-певец, композитор, пианист.
[Закрыть].
Зато всякие мрази не могут заглянуть мне в душу.
Так он отвечает на издевки коллег.
Кто считает, что он круче меня, – пусть докажет, протяжно говорит Расти, если насмешки не утихают, но никто не осмеливается ответить.
Я храню секрет Расти. Фотофобия – чувствительность к свету, доходящая до физической боли. Я гуглю симптомы и методы лечения в телефоне и зачитываю Расти во время дежурств. Расти говорит, что врача не надо, само пройдет. А пока что выпивает по четыре рюмки виски перед сном.
Может, виновата эта бесконечная работа вкупе с хроническим недосыпом после незапланированного рождения близнецов в возрасте за сорок.
– Младенцы – единственные звереныши, которые выходят на свет недозрелыми, – ворчал он, когда малышкам исполнилось два месяца. – Им бы еще посидеть в животе. Вон теленок: сразу встал на ноги и пошел. А младенцы только орут и какают.
Может, Расти просто не способен совместить плач своих маленьких дочек в кроватках с рыданиями девочки, которую мы нашли на прошлой неделе, – та стояла на коленях возле застрелившейся матери и теперь всю жизнь будет гадать, как та могла ее бросить, – или с замолчавшей малышкой в автокреслице посреди дороги, после того как в машину врезался пьяный водитель.
«Чудо, что мы все не одноногие», – не раз бормотал Расти в моем присутствии.
Вскоре свет фар выхватывает из темноты патрульную машину. Если бы не неподвижный силуэт за рулем, можно было бы подумать, что ее бросили на обочине. Медленно подкатываюсь сзади и глушу мотор.
Мы оба знаем, о чем будет «разговорчик». Расти считает, что сможет, пока не поздно, убедить меня в виновности Уайатта. Есть что-то трогательно-снисходительное в его вере, что меня можно спасти от себя самой.
Гравий хрустит под ногами. Распахиваю дверцу с пассажирской стороны, где обычно сижу. Расти не поворачивает головы. Сидит не шелохнувшись, хотя играет его любимая застольно-зажигательная песня «Трубадуров»[124]124
The Turnpike Troubadours – американская кантри-группа из Оклахомы, основанная в 2005 г.
[Закрыть] про надежду незаметно проскользнуть в рай, пока дьявол не прочухал, что ты помер.
Очки лежат на приборной панели. На голове – черная форменная бейсболка с крупной белой надписью: «ПОЛИЦИЯ». Веет мускусом и тестостероном. Охотник в поисках добычи.
– Залезай, – бросает Расти.
Куда едем, не говорит, но я и так знаю.
Едва мы подъезжаем к загону, мутноватый свет фар выхватывает из темноты три прижавшихся друг к другу пикапа. Короткая трель сирены – и они заводятся, разворачиваются на месте и, взвизгнув шинами, уносятся прочь.
Красные габаритные огни удаляются в зеркале заднего вида. Догонять нет нужды. Передняя и задняя камеры патрульной машины уже распознали номера.
Наши взгляды прикованы к кое-чему другому – растяжке поперек ворот с надписью большими объемными буквами. Ленты на столбах хлещут по ветру, словно разноцветные плетки. Похоже на самодельный чирлидерский баннер из бумаги, какой команда прорывает перед началом пятничного матча. Вот только на этом поле нет тренера, который вмешается до того, как кого-нибудь убьют.
– Могли бы пооригинальнее что-нибудь придумать, – задумчиво произносит Расти. – Минус балл за правописание. – Он достает из кармана пачку сигарет, припасенную для крайних случаев.
Вглядываюсь в темноту за баннером. Ночь накрыла дом Брэнсонов грязным покрывалом. Даже на крыльце не мигнет огонек – был бы какой-никакой ориентир.
Если Уайатт дома, он смотрит это кино с дивана: на экране телефона мерцает ночная картинка с камер наблюдения, рука замерла на дробовике, лежащем на коленях, мозг просчитывает варианты действий в ответ на надпись, кричащую: «Сдесь живет убийца!»
Расти вырубает рацию.
– Одетта, знаешь, что Уайатт сказал мне до того, как твой муж велел ему хранить молчание?
За всю дорогу Расти не проронил ни слова – ждал, когда я сама заговорю.
– Мы с Финном не обсуждаем его дела, – сухо говорю я. – А с Уайаттом я больше не разговаривала.
– Он признался, что убил Труманелл.
– Готова поспорить: он этого не говорил.
– Сказал, что это – его вина. Почти признание.
– Уайатт всю жизнь старался защитить сестру, но той ночью не смог. А почему – не помнит. Сколько можно спорить об этом?
– Пока ты не признаешь, что я прав. Я пересмотрел все до единой записи с допросов. По три, по четыре раза. Он ни разу не сказал, что не помнит. Просто уходит от ответа. Пляшет вокруг да около. Но, Одетта, мне кажется, это скоро кончится. Он вот-вот расколется. В одном мы с тобой сходимся. Труманелл пора похоронить.
Я отстегиваю ремень безопасности.
– Баннер снять поможешь?
– Лучше ошибку исправлю.
Я распахиваю дверцу, сопротивляясь ветру сначала ногой, а потом – всем телом. Ветер на этой голой равнине встает на моем пути, как задира, для которого нет преград. Седьмого июня 2005 года он тоже пытался меня остановить, но не смог, и я удрала от него на машине, бросив Труманелл.
Направляю фонарик на баннер – рукотворное воплощение ненависти.
Размер рассчитан так, чтобы полотно не порвалось при открывании и закрывании ворот. Винил, а не бумага, чтобы надпись не размазалась от дождя. Красная, белая и синяя клейкая лента – в духе правоверных американцев.
Ветер продолжает напирать. Почему я не ненавижу Расти? Не заявляю о домогательствах из-за его поведения и подарочков на стуле? Это продолжается уже пять лет, почему я не прошу дать мне другого напарника?
Наоборот, я хочу, чтобы меня прикрывал он, щурящийся от света, полуслепой, регулярно говорящий обидные вещи, думающий, что я вру ему, и знающий, что сам врет мне.
Вытаскиваю нож из-за голенища.
На плечо ложится чья-то рука. Резко оборачиваюсь.
– У нас тут пальнешь, а отдастся где-нибудь, где не надо, – протяжно произносит Расти.
– В смысле?
Он делает еще одну глубокую затяжку и затаптывает окурок.
– В смысле, жизнь длинна и несправедлива. Давай пока не будем трогать надпись. Сперва поднимемся в дом. Убедимся, что приехали не слишком поздно. И что наши рукоделы ограничились плакатом.
29
Земля напирает со всех сторон жадной черной волной, готовой нас поглотить.
В безмолвную ночь кукуруза издает особый, таинственный шелест. Он слышится очень отчетливо, хотя я прекрасно знаю, что позади пустота – Уайатт скашивает поле подчистую уже десять лет.
Расти задевает головой старую подвеску с вилками и ложками вместо колокольчиков, которая висит на крыльце Уайатта, сколько я себя помню, и та издает нестройный напев, как оброненная кем-то флейта.
Мне кажется, будто в моей груди колотится сердце отца – так же, как тогда, когда он стоял на этом самом крыльце, ужасно боясь, что алый отпечаток небольшой ладони на косяке двери – мой. На самом же деле в ту минуту я прощалась с ногой за милю отсюда, а моя кровь рисовала на траве хаотичный узор в духе Джексона Поллока[125]125
Пол Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, известный своими абстрактными работами и инновационным подходом к живописи, в частности применением капельной техники.
[Закрыть], будто меня обстреляли из проезжавшей мимо машины.
– Главное, ты жива, – прошептал папа, склонившись тогда над моей больничной койкой.
Каждый раз, когда я вижу где-нибудь на холодильнике детсадовский рисунок ко Дню благодарения – индейку из обведенной детской ладошки, я невольно представляю Труманелл, схватившуюся за дверь в панике и с трепыхающимся, как у птички, сердцем.
«Сердце колибри совершает тысячу ударов в минуту, – сказал Уайатт, прижавшись ухом к моей груди, после того как мы впервые занимались любовью. – А у кита – всего восемь».
– Полиция! Откройте! – Расти барабанит кулаком в дверь в том самом месте, где под слоями белой краски навсегда отпечаталась ладонь Труманелл.
В первый раз я увидела фотографию отпечатка в кабинете отца, среди бумаг, беспорядочно разбросанных на письменном столе. Счет за электричество, старая рождественская открытка с церковью в белых блестках, кровавый отпечаток ладони Труманелл на двери ее дома.
Расти поворачивает ручку и приоткрывает дверь.
– Не заперта, – констатирует он. – Странно?
Мотаю головой. Да он и так знает. В этих краях до сих пор не запирают двери, что бы там ни полыхнуло в остальной Америке. А оружие прячут в коробках из-под тампонов и хлопьев с отрубями, куда не полезут дети: к тому времени, как те до этого додумаются, уже сами будут уметь обращаться с оружием. Если в их жизни и есть ужас, он либо спит с ними в одной постели, либо записан в генах. Скорее всего, они будут хранить его в тайне, пока он не состарится и не умрет. И уж тогда похоронят его, сопроводив елейными речами.
Расти открывает дверь пошире:
– Уайатт Брэнсон! Полиция! Со мной Одетта. Мы просто проверить. Убедиться, что ты в порядке. Не с целью разборки.
Расти с пистолетом в руке обычно не бывает так многословен.
Никакого ответа. Вилки и ложки теперь издают не мелодичный звон, а скрежет, будто по стеклу водят ржавыми железными когтями.
– Какой план, Одетта?
Прерывистый луч фонарика выхватывает из темноты огненно-красный капот грузовика, припаркованного сзади.
– Тягач здесь, пикап еще на штрафстоянке. Значит, он должен быть дома. – Проталкиваюсь мимо Расти в гостиную.
– Уайатт, это Одетта!
Воздух густой и затхлый. Кондиционер не работает. Из вазы, переполненной цветами, тянет гнилью. Распахиваю окно и судорожно вдыхаю свежий воздух.
Если Уайатт не знал, что мы здесь, теперь точно знает.
– Ты как? – спрашивает Расти. – Можем вызвать подмогу.
– Не надо. Все нормально.
Нащупываю настольную лампу рядом. Не работает. Выключатель на стене. То же самое.
Расти водит фонариком по гостиной, дивану, на котором недавно лежала Энджел. Луч замирает на стене с цитатами.
– Это еще что за хрень? – Расти перешагивает через пуфик и подходит ближе. – Будто пакет дурацкого печенья с предсказаниями взорвался. Ты видела?
Билли Грэм, Эмили Дикинсон, Будда, Гарри Поттер, Джон Ирвинг, Дейл Карнеги, Платон, Иисус Христос, Игнатиус Дж. Рейли, Снупи, мистер Роджерс[126]126
Уильям Франклин Грэм (1918–2018) – американский проповедник, служитель баптистской церкви. Эмили Дикинсон (1830–1886) – выдающаяся американская поэтесса, чье творчество получило признание лишь в XX в. Джон Уинслоу Ирвинг (Джон Уоллас Блант-младший, р. 1942) – американский писатель, сценарист. Игнатиус Дж. Рейли – главный герой сатирического романа новоорлеанского писателя Джона Кеннеди Тула «Сговор остолопов», написанного в начале 1960-х гг., опубликованного только в 1980-м и получившего Пулитцеровскую премию. Мистер Роджерс – см. с. 71.
[Закрыть], Александр Солженицын, Шекспир. И сама Труманелл.
Я читала их все.
– Чертова стена в доме серийного убийцы прямиком из сериала про чертовых серийных убийц, – бормочет Расти. – Скажешь что-нибудь, Одетта? Что это за цитаты?
– Советы по выживанию, – отвечаю я.
Расти срывает одну из полосок. Вздрагиваю, будто она была приклеена к моей коже.
– «Минута ярости сулит годам любви забвенье»[127]127
Строка из стихотворения «К М.» (1829) Эдгара Аллана По.
[Закрыть]. Жаль, не знал, когда первый раз женился. – Клочок бумаги выскальзывает из пальцев Расти.
Он берется за следующий.
Это все равно что отрывать крылья мотыльку. Не представляю, что чувствует Уайатт. Молюсь только, чтобы он не смотрел, не клюнул на приманку.
– «Насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием»[128]128
А. Солженицын. Жить не по лжи (1974).
[Закрыть], – читает Расти. – По мне, так готовое признание.
– Хватит, – шиплю я. – Оставь стену в покое. Коридор – твой.
Луч моего фонарика уже блуждает по углам столовой. В одном из них стоят напольные часы, на которых всегда три часа сорок одна минута.
Труманелл показывала маленькому Уайатту на пальцах «три-четыре-один» с другого конца комнаты, под столом, в окно. Условный знак означал: Уходи. Беги. Прячься.
В навозном хлеву, в опрятной кладовке, где, как на выставке, выстроились баночки с вареньем бабули Пэт, или в этих самых часах.
До трех лет он мог свернуться там калачиком и прикрыть за собой дверцу.
Уайатт рассказал мне об этом на главной ярмарке штата, когда мы сидели в кабинке колеса обозрения, как два голубка в клетке, а только что съеденные жирнющие масляные булочки и сладкий батат на палочке просились наружу.
Бедром натыкаюсь на угол кленового стола – длинного и гладкого, будто крышка гроба. Стулья аккуратно задвинуты под него.
Посередине стола возвышаются два начищенных серебряных подсвечника, напоминающие остроконечные шпили лондонских соборов. Фрэнк Брэнсон любил порядок во всем.
Останавливаюсь у порога кухни. Совсем забыла, что пол здесь накренен – результат того, что земной пласт ворочается во сне. Мы с Уайаттом катали тут стеклянные шарики.
Луч фонарика скользит по сушилке, в которой аккуратно сложены одинокая кофейная кружка и миска с зигзагообразной трещиной. Миска пострадала во время одной из вспышек гнева Фрэнка Брэнсона. На Труманелл в тот день была чирлидерская форма с большой буквой «Л» от названия команды «Лайонс». Труманелл провинилась тем, что проспала и не успела собрать волосы в пучок. Даже на вечерней игре ее глаза оставались красными и опухшими.
На полке над раковиной аккуратными рядами выстроились коробки с хлопьями. Типичный Уайаттов ужин, чередуются только разновидности: цельнозерновые, изюм с отрубями, пшеничные, фруктовые колечки, диетические, хрустящие кукурузные шарики и любимые хлопья Труманелл – фигурные с зефирками. После смерти бабули Пэт обязанность готовить ужин по будням легла на Труманелл. Так приказал отец.
Молоко в кувшине, подлива в соуснике, булочки в корзинке. И много мяса. На огромной тарелке громоздились куски жаркого из всевозможных видов мяса: свинины, говядины, курятины, оленины, крольчатины. Труманелл звала это блюдо «Погребальным костром».
Она ненавидела мясо, говорила, что съест разве что страуса в отместку тому, который ворвался на ферму Брэнсонов и задрал щенка. У Труманелл на ноге остался длинный шрам от страусиного когтя – белая полоса на загорелой коже. Я еще думала, что ее можно опознать по этому шраму.
Расти куда-то исчез и замолчал. Древний холодильник в углу поворчал и со звяканьем сбросил кубик льда в лоток. Еще капает вода из крана.
