Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 217 (всего у книги 282 страниц)

История девятая
Особняк, скрытый под маской
Перевод А. Аркатовой

Мицуко никак не могла выбросить из головы слова Кадзуэ.

– Хоть бы одним глазком заглянуть в покои господина Кадзэмори.

– Нет. Нам не то что к покоям, даже к флигелю нельзя приближаться.

Сказав это, Кадзуэ усмехнулась:

– Да. Это же тюрьма. К тому же…

Она замолчала на полуслове, а затем, зловеще ухмыльнувшись, продолжила:

– Ведь господин Кадзэмори здоров, не так ли? Россказни о том, что он сумасшедший, – ложь. Почему здорового господина Кадзэмори заточили в тюрьму, утверждая, что он болен?

Глаза Кадзуэ засверкали, как у ведьмы, накладывающей проклятие. И затем она сказала:

– Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть.

Затем она вздохнула и ушла. Именно эти последние слова словно заклинание застряли в голове Мицуко.

Хотя они приходились друг другу братом и сестрой, старший, Кадзэмори, остался без матери, тогда как у Мицуко и ее младшего брата Фумихико мать была. Когда мать Кадзэмори умерла, у его отца во втором браке родились Мицуко и Фумихико. До Мицуко доходили слухи, что с Кадзэмори обращались как с сумасшедшим и запирали в комнате, чтобы сделать наследником его единокровного брата Фумихико. Она не обращала внимания на сплетни, но когда то же самое сказала двоюродная сестра Кадзуэ, Мицуко почувствовала, как в сердце будто вонзается острое лезвие и тело цепенеет.

В истории Японии, которую она изучала, проблемы и вражда, происходившие в Императорском дворце, семье Фудзивара и домах сёгунов, в основном касались престолонаследия. Иногда все заходило настолько далеко, что государство разделялось на две бесконечно враждующие стороны. Даже между родными братьями и сестрами временами возникают конфликты, а когда дело касается единокровных родственников, семейные распри из-за наследства становятся неизбежными. Романы и рассказы, в которых единокровные братья и сестры уживаются без ссор, воспринимаются как красивая сказка. Пусть Мицуко смотрела на мир глазами ребенка, благодаря образованию она хорошо осознавала, какие трудности возникают из-за наследства. Но также существовала причина, по которой ее окружение принимало эту проблему особенно близко к сердцу.

Кадзэмори и Мицуко – дети одного отца, но, согласно семейному реестру, Кадзэмори – приемный ребенок и наследник главной ветки, поэтому они больше не брат и сестра. Но чтобы разобраться в этом, следует рассказать, что произошло двадцать три года назад: примерно тогда, когда родился Кадзэмори.

Клан Таку – старинная семья, которая проживала в низине гор Яцугатакэ со времен эпохи Богов. Считается, что она старше семьи Оиваи, члены которой, как говорят, являются потомками бога святилища Сува, а Таку – потомки богов из другой линии святилища. Даже в эпоху господства военных во главе клана стояли могущественные люди, которых не мог свергнуть ни один даймё, а в эпоху объединения[603]603
  Имеется в виду период объединения разрозненных провинций (вторая половина XVI – начало XVII в.).


[Закрыть] семья стала настолько знатной и влиятельной, что даймё должны были им кланяться. Поэтому главная ветвь семьи Таку – не просто глава общины, а воплощение бога. Следует всегда помнить, что в жизни таких всесильных семей сохранились традиции древней патриархальной системы. И существует огромная разница между главной семейной линией и побочной, между статусами старшего брата, который является старшим сыном главной семьи, и младшего брата, который должен основать побочную линию. И воспитывают их как бога и служителя.

Глава семьи – Таку Комамори, старик восьмидесяти трех лет. В свои лучшие годы он был героем, который мог схватить разъяренного быка за рога и не отступить, а оттолкнуть его. Конечно, простой смертный на такое не способен. Именно поэтому его считали божеством в облике человека, но даже бог, если у того не будет невероятной силы, не сотворит такое.

У него было три сына. Их звали Инамори, Мидзухико и Цутихико. Иероглиф «мори» использовался только для старшего сына, которому предстояло стать наследником главной ветви, в то время как младшие братья из побочных семей получали иероглиф «хико». Так повелось в семье Таку.

Инамори, старший сын, умер молодым в возрасте тридцати лет. Он не оставил потомства. Поэтому решили, что одного из детей его двух младших братьев, Мидзухико или Цутихико, выберут в качестве наследника главной ветви. У Мидзухико был сын по имени Кикухико, а Цутихико только что женился и пока не имел детей.

Мидзухико шел вторым по старшинству, к тому же его сын Кикухико был единственным внуком главы семьи, так что его, несомненно, следовало принять в основную ветвь, но Комамори этого не сделал, отложив выбор на потом. Существует легенда, что Комамори схватил разъяренного быка за рога и одолел его, поэтому уже при жизни его величие обожествлялось, как квинтэссенция Сусаноо-но-Микото и Окунинуси-но-Микото[604]604
  Бог ветра и его потомок в японской мифологии, главное божество племенного союза Идзумо.


[Закрыть], его боялись и почитали. Кикухико не смог оправдать надежд этого живого бога, в результате чего его постигла злая участь, и жители деревни перестали воспринимать его всерьез.

Год спустя у Цутихико родился первый сын, которого забрала к себе главная ветвь. Этим ребенком был Кадзэмори.

Поговаривали, что выбор наследником новорожденного Кадзэмори, чье положение было шатким, не имеет никакого отношения к его и Кикухико способностям. Поскольку они выходцы из обожествленной семьи, им следовало с самого начала воспитываться и получать образование обособленно от мира простых смертных, поэтому и выбрали новорожденного Кадзэмори, а Кикухико, уже воспитанного как ребенка побочной ветви, отвергли.

Однако есть еще один тайный домысел, который прижился среди жителей деревни: Комамори не любил Мидзухико. Точнее, он души не чаял в младшем сыне, Цутихико. Если бы Инамори умер до того, как Цутихико женился, Комамори без колебаний сделал бы его наследником, но, к сожалению, тот уже успел образовать побочную ветвь. Поэтому, говорят, Комамори ждал, пока у Цутихико родится ребенок, а затем усыновил его. В любом случае отсутствие наследника божественного дома главы семейства в течение месяца, а то и года могло создать серьезные проблемы. Поскольку глава семьи является опорой клана, если с ним что-то случится и при этом не будет наследника, семья лишится этой опоры, а люди – общности. Жители деревни пришли к выводу, что желание Комамори не иметь наследником никого, кроме ребенка Цутихико, чрезвычайно сильно, поскольку он специально ждал целый год, пока у младшего сына не родится первенец. Мидзухико был унижен.

Когда родился Кадзэмори, Цутихико и его жена, которые уже отделились от семьи, начали жить с сыном в главной фамильной резиденции. Люди решили, что они будут жить там, пока Кадзэмори не отнимут от груди. Однако через четыре года мать Кадзэмори умерла. По еще одной негласной легенде, она умерла не от болезни, а покончила жизнь самоубийством.

Все потому, что Кадзэмори не обладал качествами, необходимыми наследнику главной ветви, а был склонен к падучей болезни. Она может протекать по-разному, но Кадзэмори называли ее воплощением. Он впадал в это состояние, стоило ему увидеть незнакомого человека. Хуже качества для наследника и не придумаешь. Для главы клана, который обязан достойно представлять семью, неприемлемо терять самообладание. Говорили, что таково наказание богов, потому что Комамори нарушил порядок и выбрал Кадзэмори, но жители деревни, видя в Комамори бога, этого не признавали. Им было проще считать и безумного Кадзэмори богом, которого выбрал сам бог, чем принять то, что живого бога постигло наказание. Однако оно пало на мать мальчика. Таков печальный закон нашей семейной системы. Вот почему женщина покончила с собой. Жители деревни верили, что так она искупила свой грех, а недуг Кадзэмори – не мирское, а благородное заболевание, ведущее к просветлению или божественности.

Цутихико продолжал жить в особняке главной семьи. И пока он жил там, повторно женился. Избранницу звали Итодзи, и она стала матерью Мицуко и Фумихико.

Страдающего от болезни Кадзэмори изолировали от людей в фамильной резиденции, где за ним присматривали кормилица Ёсиэ и служанка Масано. Единственным человеком, которому разрешалось посещать его покои, стал его друг, третий сын настоятеля храма Бодай, Хидэнобу, того же возраста, что и Кадзэмори. Мицуко также не разрешалось заходить туда. Хидэнобу был скорее напуган, чем польщен тем, что его выбрали в качестве товарища для этого странного молодого божества. Поскольку Кадзэмори страдал неизлечимой болезнью и являлся молодым богом, Хидэнобу не позволяли иметь иных друзей, кроме него, и вообще говорить о нем. Его тоже словно изолировали. Так как храм Бодай граничил с садом семьи Таку, Хидэнобу заходил в дом через деревянные ворота сада и скрывался во внутренних покоях. На всем его облике, лишенном детской невинности, лежала глубокая тень печали, за которой, казалось, скрываются все его тайны.

Комамори, который сам выбрал Кадзэмори своим наследником, вероятно, терзался душевной болью. Он не испытывал ненависти к Кадзэмори из-за его болезни. Напротив, принял его страдания как свои собственные. И поэтому он начал общаться с людьми, надев черную тканевую маску. Потому что Кадзэмори приходилось надевать черную маску, чтобы не видеть лиц, когда ему приходилось общаться с людьми – в его маске отсутствовали прорези для глаз. Комамори не мог ходить вслепую, поэтому в его маске прорези были.

Впервые Мицуко увидела своего брата (который числился в реестре как двоюродный брат или дядя), когда ему исполнилось восемнадцать, а ей – двенадцать. В то время вся семья, включая дедушку, родителей, братьев и сестер, переехала в Токио. Потому что проживание в деревне не подходило для образования детей. Главе семьи необязательно всегда присутствовать на земле предков. Ему важно появляться там несколько раз в году для определенных древних церемоний.

Когда дедушка покидал деревню, он ехал верхом с маской на лице. Он выглядел как король демонов, отправляющийся в путешествие: внушительно и устрашающе. Кадзэмори, чья маска доходила до груди, ехал в паланкине. Окна задвинули, чтобы защитить его от вирусов, витающих в воздухе. Это был единственный раз, когда Мицуко видела его.

Токийская резиденция представляла собой новую постройку с садом на территории двадцати тысяч цубо[605]605
  67 000 кв. м.


[Закрыть], расположенной на скале над Коисикавой. Для Кадзэмори подготовили отдельный флигель. Он находился поодаль от главного дома, отгороженный стеной, и представлял собой отдельное жилище. Кормилица Ёсиэ и пожилая служанка Масано жили там же, как и в деревне, и прислуживали Кадзэмори. Мицуко с родителями занимали главный дом.

Примерно через месяц в Токио приехал единственный друг Кадзэмори, Хидэнобу. Он поступил в буддийскую школу. Он не жил в главном доме: ему выделили комнату во флигеле. Его редко видели в особняке. Хидэнобу, обремененный темными тайнами, считался удивительно способным, и наставник высоко ценил его, утверждая, что однажды он станет величайшим ученым всех времен.

С тех пор прошло шесть лет, Мицуко исполнилось восемнадцать. И именно фраза Кадзуэ, прозвучавшая как заклинание, впервые заставила Мицуко сполна ощутить мрачную и пугающую природу семьи Таку.

* * *

Кадзуэ приходилась Мидзухико дочерью. Она была самой младшей после старшего Кикухико и сестры, которая вышла замуж и уже принадлежала другой семье. Приходясь друг другу ровесницами, они с Мицуко учились в одном классе. Когда Кикухико не выбрали в качестве преемника, Мидзухико больше не хотел оставаться в деревне, где он родился, поэтому он переехал в Токио раньше главной семьи. Его резиденция также находилась в Коисикаве, но довольно далеко от особняка основной ветви.

Кикухико не любил учиться и знал только нагаута[606]606
  «Длинная песня». Жанр японской камерной музыки для сямисэна, прочно связанный с театром Кабуки.


[Закрыть] и танцы, но ему недоставало упорства, чтобы посвятить себя им. К своим двадцати шести годам он так и не овладел никаким мастерством в совершенстве. Желания устраиваться на работу у него также не было, да и никто не брал его. Он просто лениво коротал свои дни походами в театры и публичные дома.

В деревне семью Таку знали хорошо, но в Токио об этой фамилии никто не слышал. К тому же, в отличие от главной ветви, побочная линия не обладала большим состоянием, и им ни в коем случае не следовало предаваться праздности, но Мидзухико, отец семейства, был наивным глупцом, который понятия не имел о реальном мире. Даже переехав в Токио, он считал, что Таку – самая привилегированная семья в стране. Поскольку никто не поверил в его знатное происхождение, он становился все более привередливым и хотел казаться благородным. Поэтому он не работал и не переживал о том, что Кикухико растет ленивым гулякой, так как считал, что дети из знатных семей могут делать все, что их душе угодно. Однако в глубине души больше всего на свете он хотел денег. Он мечтал сорвать куш. Потому что прекрасно понимал, что иначе останется без гроша.

Даже наличие средств не обещало безбедного существования, поэтому самое прискорбное то, что Кикухико не стал наследником главной семьи. Его удручало, что главная семья приняла его брата, который жил с ними в огромном особняке, и выражал свое негодование при каждом удобном случае. Недуг Кадзэмори – божественное наказание. Этот слух распространился давно, но теперь, когда вторая жена Цутихико родила сына, Кадзэмори заперли в тюрьме, хотя он больше не страдал безумием. Ходили слухи, что все это подстроили Цутихико и его жена, чтобы сделать ее ребенка наследником. Однако именно слухи и оказываются, в конце концов, истиной.

Мицуко была той, кто глубоко переживала это. Наверное, так выражалась та самая девичья интуиция. Пусть ей недоставало практических знаний о жизни, но она обладала чуткостью. Мицуко всякое приходило в голову.

Прошлым летом Мицуко впервые за долгое время вернулась домой. И впервые в жизни она смогла обойти каждый уголок особняка. Она чуть не закричала, увидев комнату брата. Мало того что коридор, ведущий в гостиную, представлял собой череду толстых дубовых дверей, защищавших от внешних ветров, но и сама комната Кадзэмори была тюрьмой с толстыми стенами и тяжелыми дубовыми решетчатыми дверями.

Мицуко невольно задрожала. Внутри тюрьмы, как и ожидалось, размещалась роскошная ниша токонома, а также полки и шкафы. Там лежали все игрушки, которыми Кадзэмори играл в детстве, а также книги, которые он изучал. Его учителями стали отец Хидэнобу – Эйсэн – и сам дедушка. Кроме этих двоих, других образованных людей в округе не было.

Все книги, которые Кадзэмори изучал с самого начала и до переезда в Токио, лежали стопками, и на них стояли пометки самого Кадзэмори. Когда он переехал в Токио, ему исполнилось восемнадцать лет, столько же, сколько Мицуко сейчас, но книги, которые он изучал в то время, оказались слишком сложными для Мицуко, а прекрасный почерк Кадзэмори поражал воображение. Несколько рукописей были обложены бумагой, подписанной самим Кадзэмори: стихи и рассказы его собственного сочинения. Красные чернильные отметки на них, казалось, принадлежали деду. Согласно датам, Кадзэмори создавал их с тринадцати лет до момента переезда в Токио. Мицуко не могла даже полностью прочитать работы от второго дня, но и в тех частях, которые она поняла, прослеживался гений автора.

«Разве это похоже на безумие!»

От этой мысли сердце Мицуко забилось чаще. Действительно, в падучей нет ничего предосудительного, за исключением припадков. Как и ожидалось от Кадзэмори, наследника главной ветви. Несмотря на тяжелый недуг, он одарен гениальностью, которая возвышает его над остальными. Но какой смысл держать гениального Кадзэмори в тюрьме, если с ним не случается припадков? Во внутренний сад никто не может заглянуть, да и в некоторые комнаты никто не заходит. Так почему же он должен оставаться взаперти?

– Для чего нужна эта тюрьма? – спросила Мицуко Эйсэна из храма Бодай.

Старый монах некоторое время молчал, скрывая свою тоску, но затем многозначительно ответил:

– Что ж. Это то, что сегодня называют лунатизмом. Он встает во время сна и вытворяет самые разные вещи. Именно эта странная болезнь и держит его в изоляции. Должно быть, такая же тюрьма есть и в его покоях в Токио. Дневной свет для него все равно что яд. Если яркие лучи попадают ему в глаза, то его сердце бьется быстрее, что плохо влияет на него, поэтому на внешнюю сторону решетки повесили черную занавеску. Днем становится темно, как ночью, и ему приходится впускать свет через маленькую щель, чтобы заниматься своими делами. Печальное зрелище.

Черную занавеску снаружи уже сняли, но Эйсэн, похоже, не знал об этом и решил рассказать Мицуко, потому что она обратила на это внимание.

Местный врач китайской медицины по имени Икава Рёхаку переехал с семьей Таку в Токио. Поскольку его родственники были личными лекарями семьи Таку на протяжении веков, он последовал за господами. Но теперь развивалась современная западная медицина и появилось много великих врачей и экспертов в Токио. Мицуко жалела Кадзэмори, которому до сих пор проверял пульс сельский врач. Фактически единственными людьми, у которых Рёхаку проверял пульс, оставались дедушка и Кадзэмори. И отца Мицуко, и ее саму, и Фумихико осматривали современные западные врачи. Мицуко как-то спросила об этом терапевта доктора Миту.

– Лунатизм – плохая болезнь?

– Как сказать… В последнее время набирает популярность гипноз, так что, как мне кажется, хождение в состоянии гипноза – не редкость.

– Такие люди делают что-то плохое?

– Все зависит от человека, но я думаю, что они делают то же, что и во время бодрствования.

– А это неизлечимая болезнь?

– Говорят, что большинство психических заболеваний неизлечимы. Попасть в больницу Футэн – оказаться в изоляции на всю жизнь.

Это не очень обнадежило Мицуко. В то время в Комацугаве была психиатрическая больница под названием Футэн, а также больница Сугамо. Футэн позже переименовали в психиатрическую больницу Комацугава, а затем в Камэйдо. Больницу Сугамо основали в 1879 году. Кафедру психиатрии Токийского медицинского университета открыли в 1886 году под руководством профессора Сакакибары, который вернулся из Германии.

Казалось, что не остается другого выбора, кроме как принять то, что Кадзэмори должен жить взаперти. Однако кое-чего Мицуко понять не могла. Вот почему пророческая фраза Кадзуэ поразила ее.

Вскоре после рождения Фумихико родители Мицуко сказали ей, что она не должна воспринимать его как младшего брата. Поскольку старший сын всегда наследовал семейные дела, а дочери выходили замуж и становились частью других семей, даже старшая сестра не должна относиться к старшему сыну как к младшему брату. Она также должна проявлять почтение и обращаться к нему не иначе, как «господин Фумихико». Воспитанная таким образом с самого детства, Мицуко привыкла называть младшего брата «господин Фумихико» и не считала это чем-то странным, но в глазах других это могло выглядеть нелепо. Однако, поступив в школу в Токио, она узнала, что довольно много семей придерживаются такого же обычая. Такое вот униженное положение у девочек.

Даже родители, Цутихико и Итодзи, называли своего сына господином Фумихико. В семье Мидзухико, одной из ветвей, старший сын Кикухико не имел высокого титула, поэтому неизвестно, как вела себя его сестра, но отец, Мидзухико, не называл его господином. Исходя из этого, можно сделать вывод, что в побочных ветвях семьи Таку эта традиция не укоренилась. То была «эпоха высоких воротников», когда стало модно подражать западному стилю во всех аспектах жизни. И Цутихико старался их придерживаться, но этому никак не соответствовало превознесение сына как господина Фумихико, на восточный лад. Мицуко привыкла к этому с детства и никогда не задумывалась, что это немного странно, но стоило услышать пророчество Кадзуэ, как именно это и пришло ей в голову первым делом.

С каждым днем Мицуко становилась печальнее. Потому что всякий раз, когда родители называли брата господином Фумихико, она невольно пугалась, и так продолжалось ежедневно. Более того, она так сильно смущалась, когда другие родители обращались так к своим детям, что краснела. А если она слышала, как Мидзухико обращается к сыну, Кикухико, просто по имени, она едва не падала в обморок. Настолько сильно все это беспокоило ее.

А что, если ее родители сговорились сделать Фумихико наследником семьи, обращаясь с гениальным Кадзэмори как с сумасшедшим и заперев его в четырех стенах?.. Нет, нет. Это маловероятно. Кадзэмори заперли еще до рождения Фумихико. Согласно деревенским слухам, его мать покончила с собой, потому что Кадзэмори оказался неизлечимо болен. К тому же пугающий дедушка потворствовал этому. Если бы это был сговор родителей, то он ни за что бы не согласился. Конечно, он не поместил бы Кадзэмори в тюрьму против своей воли.

Но собственные убеждения не успокаивали ее. Она не могла понять, что именно за этим кроется, но чувствовала, что здесь какая-то тайна или заговор. Бедный Кадзэмори! Мицуко с болью вспомнила его с маской на лице по пути в Токио шесть лет назад. Она видела его только в паланкине, когда они останавливались и покидали постоялые дворы, и кроме маски на нем было длинное облачение, похожее на черный плащ, и его поддерживали, когда он, шатаясь, проходил в двери. Несчастный человек! Неудивительно, что его пошатывало, ведь он всю жизнь провел в тюрьме с черными занавесями. Ее старший брат напоминал живой труп. Неужели человек без матери настолько несчастен? Пророчество Кадзуэ не выходило у нее из головы. Почему ей не становилось легче, даже когда она отрицала причастность родителей к какому-то заговору?

Постепенно Мицуко стала понимать, что ее подозрения верны.

* * *

Хоть они и жили в одном особняке, Мицуко нечасто видела Хидэнобу. В те редкие моменты, когда его приглашали на трапезу в главный дом, Хидэнобу всегда держал голову опущенной, и понять, что в данный момент он ест, можно было только по движению его челюстей и рук.

Хидэнобу с отличием закончил университет и продолжал углубленные занятия под руководством своего учителя, но он хотел отправиться в Киото, колыбель буддизма, и продолжить обучение. Поскольку он не являлся старшим сыном, от него не требовалось брать на себя управление храмом. Он хотел стать специалистом по буддизму и посвятить жизнь исследованиям, в частности, отправиться на Запад[607]607
  Под Западом здесь подразумевается Китай, Индия и часть Средней Азии.


[Закрыть] изучать санскрит и пали, которые еще не исследованы в Японии, и разбирать оригинальные тексты. Однако, возможно, из-за того, что его желание не претворялось в жизнь, он становился все более и более мрачным, и совершенно невозможно было слушать то, что он говорит.

Однажды, когда Мицуко бродила по окрестностям дома, она увидела Хидэнобу безучастно сидящим под глицинией. Подойдя к нему, она заметила, что у него на коленях лежит книга – но закрытая. Поскольку в данный момент Хидэнобу не занимался, Мицуко захотелось поговорить с ним.

– Интересно, как проводит дни господин Кадзэмори? Ему, наверное, скучно.

В доме не принято было интересоваться жизнью Кадзэмори. Мицуко прекрасно понимала, что следует соблюдать осторожность, но не могла удержаться, так как Кадзэмори стал для нее главным предметом переживаний. Хидэнобу удивился ее вопросу, но, к изумлению Мицуко, ответил небрежно, как будто это вообще не имело значения:

– Он болен. Надежды на выздоровление нет. Совсем скоро он покинет нас.

Он так спокойно сообщил об этом, что Мицуко почувствовала себя нехорошо и даже не до конца осознала смысл его слов. Она ужаснулась. Как можно столь беспечно говорить о таких вещах? Он предрекает смерть Кадзэмори, но, что еще более жестоко, он, словно посланник из преисподней, лично объявил об этом факте.

Если бы Кадзэмори был серьезно болен, домашний врач Рёхаку непременно проводил бы все свое время во флигеле, а дед и служанки сновали бы туда-сюда, давая понять, что что-то произошло. Но ничего подобного не наблюдалось.

Однако эти слова, мрачные и равнодушные, предвещали тяжелую поступь неминуемой трагедии. Мицуко даже изменилась в лице.

– Что у него за болезнь?

– Этого я не знаю.

– Тогда почему же вы говорите, что он скоро умрет?

Хидэнобу отвернулся:

– Таков закон: все живое должно умереть, – горько пробормотал он.

Мицуко неожиданно разозлилась:

– Настоящий монах! Так ты видишь мир и считаешь себя выше других!

Хидэнобу недовольно встал.

– Жить – легко. Умирать – тяжело, – едва слышно, но довольно четко прошептал он.

Затем, даже не взглянув на Мицуко, ушел.

Мицуко следовало сохранить этот разговор в тайне. Однако ей выпало случайно встретиться с Рёхаку. Он был беззаботным, словно просветленный монах, и простым; его осмотр путем измерения пульса казался странным и ненадежным, но сам он отличался веселым и открытым нравом, умея успокоить даже самого угрюмого человека.

Убедившись, что рядом больше никого нет, Мицуко, конечно, заговорила с ним:

– Я слышала, что господин Кадзэмори болен. Все так серьезно?

– Господин Кадзэмори болен уже очень-очень давно.

Такой туманный ответ заставил Мицуко почувствовать, что ее дурачат, отчего она рассердилась:

– Я спрашиваю, потому что очень волнуюсь! И несправедливо с вашей стороны так отвечать! Хидэнобу сказал, что он скоро умрет!

На лице всегда спокойного Рёхаку промелькнула паника. Его усы нервно зашевелились:

– Хидэнобу! Когда он говорил такое? Безумец! Нет, нет. Не может быть. Он никогда бы не сказал подобного!

Стерпеть такое уверенное отрицание от этого простака Мицуко не могла. Не стоило все-таки начинать этот разговор. Пока она находится в особняке, слухи о Кадзэмори должны оставаться под запретом даже для этого глупца.

Однако стоило Мицуко заговорить, как она уже не в силах была скрывать отчаяние:

– Он только что сказал мне об этом под глицинией. Я не лгу.

Видя, как серьезно и взволнованно смотрит на него Мицуко, Рёхаку взял себя в руки:

– Понятно. Так какой болезнью, по его словам, страдает господин Кадзэмори, что вскоре должен умереть?

– Я не спросила.

– Не смотрите такими страшными глазами. Если прекрасная молодая госпожа будет так смотреть, то я обращусь в камень. Я не самый лучший наставник, но сомневаюсь, что и Хидэнобу лучше меня. Насколько мне известно, господин Кадзэмори не при смерти. Я слышал, что чем круглее лицо монаха, тем менее мягкое у него сердце, но с каких пор он стал врачом? Монах из горного храма словно врач решает, кому жить, а кому умереть. Жадный монах! Хочет умертвить всех живых пациентов и присвоить их себе. И что еще он сказал?

– «Таков закон: все живое должно умереть» – он отвернулся и сказал это.

– Негодяй! Даже если ошибся, то всегда оправдается каким-нибудь словечком. Хороший ход. Даже завидую этому его оружию.

Рёхаку громко рассмеялся. С таким глупцом разговаривать бессмысленно. Однако Мицуко беспокоило то, что пробормотал Хидэнобу перед уходом. Как и фраза, которую бросила Кадзуэ, его слова были наполнены каким-то жутким пророческим смыслом.

Мицуко ждала, пока Рёхаку перестанет хохотать.

– Что смешного? Хидэнобу еще добавил что-то вроде: «Жить – легко. Умирать – тяжело».

Глаза Рёхаку округлились. Он на мгновение онемел. Но затем снова рассмеялся:

– Хидэнобу, должно быть, действительно сошел с ума. В китайских врачебных книгах его болезнь называется меланхолическим расстройством. В противоположность ей существует маниакальность, к которой склонен я.

Он криво улыбнулся. На том их разговор и закончился.

Однако в ту ночь Мицуко внезапно вызвали в покои дедушки. Уже одного присутствия этого человека, сидящего в маске напротив нее в комнате, где горела лишь пара свечей, хватало, чтобы начать нервничать. Но ее спросили лишь о том, что сказал ей Хидэнобу. Дедушка явно не собирался ругать ее, но допускать фамильярностей тоже не стремился. Нечего и говорить, что тело и разум Мицуко оцепенели, а излишняя эмоциональность и вовсе пропала. Она рассказала ему все как есть. Но из-за того, что он был в маске, Мицуко понятия не имела, как он отреагировал.

– Старайся больше не задавать вопросов о Кадзэмори, – предупредил дедушка, выслушав ее. Но стоило ей подумать, что на этом разговор закончится, как он продолжил: – Однако, должно быть, есть причина, из-за которой тебе стало интересно разузнать о нем. Расскажи мне, почему ты захотела узнать, как он живет.

Мицуко не осмелилась взглянуть в сияющие глаза за маской, но она чувствовала, что страшнее и могущественнее этого человека не существует. И Мицуко не могла спрятаться от него.

– Я слышала, что господин Кадзэмори не болен, но с ним обращаются как с сумасшедшим и держат взаперти.

– Кто?.. Кто сказал такую глупость?

– Госпожа Кадзуэ.

– Глупая девчонка. Кто и почему научил ее такому?

– Я не спросила. Она просто сказала: «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть».

– Что?

Восьмидесятитрехлетний старик был огромным как скала. И эта скала внезапно затряслась от раскатистого звонкого смеха.

– «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть», – громко повторил старик и снова рассмеялся. – А у нее, ни много ни мало, душа поэта. Но она глупа. Отныне ты не должна заблуждаться из-за слов жалких людишек. Однако нельзя было так долго скрывать это от тебя, сестры Фумихико. Я все объясню, потому слушай внимательно. Немыслимо, чтобы сумасшедший наследовал дела семьи. С момента рождения Фумихико решили, что он станет наследником вместо Кадзэмори. У меня хранится официальное завещание. Однако еще не настало время объявлять его наследником. Впредь помни об этом.

С этими словами дед отпустил изрядно напуганную Мицуко.

Казалось, слова дедушки должны были прояснить все тайны, но сомнения Мицуко все равно не развеялись. Девичья интуиция – дело тонкое. Искренний смех деда, такой громкий, что мог сотрясать горы, успокоил все ее волнения относительно поэтического предсказания Кадзуэ. Но на их месте возникло другое беспокойство, связанное со словами Хидэнобу. Когда она озвучила ее Рёхаку, у него округлились глаза и пропал дар речи. Мицуко пришла в замешательство. Слова Кадзуэ, может, и основаны на простых слухах. Но Хидэнобу не простой человек. Он единственный друг Кадзэмори с самого рождения. Он знает все его секреты. В его словах не может быть выдумки. Почему Рёхаку настолько удивился? Ведь во фразе Хидэнобу нет ничего особенного.

«Жить – легко. Умирать – тяжело».

* * *

И вот, в день рождения Кадзэмори, случилось происшествие. Праздновали узким семейным кругом. Мидзухико, Кикухико и Кадзуэ, проживающих в Токио, само собой разумеется, пригласили как ближайших родственников по одной из ветвей семьи – они были единственными гостями.

Дедушка, который никогда не снимал маску, – не сидел за общим столом, как предписывала традиция, но остальные члены семьи и без того оживленно беседовали. Даже Хидэнобу раскраснелся, выпив чашу-другую, что совсем не было ему свойственно. Еда и выпивка подавались также слугам за отдельным столом, отчего стало более шумно.