Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 89 (всего у книги 282 страниц)
Направляю фонарик на раковину. Она переполнилась – вода беззвучно переливается через край на плотный коврик. Пол блестит, как озеро в лунном свете. И еще на нем монетки. На темном линолеуме поблескивают медяки – десятка два, не меньше.
В отношениях отца Уайатта с монетками было что-то жестокое.
Некогда об этом думать.
Враг Расти – свет, а мой – вода.
Нельзя поскользнуться.
Рывком перемещаюсь к раковине и выкручиваю кран. Сую руку внутрь, чтобы вытащить пробку, и натыкаюсь на что-то мягкое, похожее на губку.
Расти подает признаки жизни – с шумом сдвигает кольца занавески в душевой.
Именно там десять лет назад полиция извлекла из слива шесть прядей волос Труманелл, немного ее крови, частички кожи и щепотку золотистых блесток.
Уайатт как-то сказал, что это неплохой тайник.
30
Жду, что сейчас раздастся выстрел.
Три секунды. Пять.
– Чисто! – кричу я из-за кухонной двери, отчаянно надеясь, что мне ответят.
– Чисто! – отзывается Расти.
Ни выстрела. Ни Уайатта.
Мы с Расти встречаемся посреди комнаты – откуда и начали. Он кивает на лестницу. Семь ступенек ведут на площадку, а дальше лестница совершает виток.
Последние пять лет я не раз буднично осматривала первый этаж этого дома, но особо не настаивала, чтобы Уайатт пустил меня на второй.
Несколько раз оттуда доносились какие-то звуки. Уайатт всегда находил объяснение. Подобрал бродячую кошку. Канализацию прорвало. Забыл выключить радио. Однажды я оттеснила его и пошла наверх. Я уже стояла на третьей ступеньке, и вдруг сквозь перила второго этажа выглянула растрепанная мохнатая головка.
– В ловушку угодила? – Расти обводит лучом фонарика мои мокрые ботинки и руку, с которой стекает вода.
Это была ловушка? Что могло произойти, пока я стояла на мокром полу среди разбросанных монеток?
– Просто пытаюсь мыслить как скопище деревенских недоумков, желающих меня прикончить, – продолжает Расти. – Уайатт вырубил электричество. У него явно есть план.
– Мы не знаем, кто вырубил. Если у Уайатта есть план, ты о нем узнаешь только по факту, уж поверь. – Я киваю в сторону кухни. – Кран не закрыт. Раковина переполнилась. На полу – монетки. Честно говоря, не знаю, как все это понимать. Что в душевой?
– Бутыль яблочного шампуня. Подмогу вызываем или нет?
Значит, он хочет, чтобы я решила, показать ли ненавистникам Уайатта очередное светозвуковое шоу. Мы оба знаем: им зайдет все, что бы тут ни нашлось. Уайатт напуган. Уайатт пропал. Уайатт распят. А фото баннера со скандальным текстом разлетится по Сети в негодующих безграмотных перепостах, подготовив почву для вердикта присяжных. Виновен.
Сдесь. Живет. Убийца.
Хотелось бы верить, что Расти передает мне контроль, потому что от моего решения у подножия этой лестницы что-то изменится.
На самом деле – ничего.
Те, кто смастерил баннер, уже вовсю постят его фотографии. Данные из полицейского отчета, в котором Уайатт официально обвиняется в преследовании двух девочек, уже утекли тому, кто заплатил за них больше. Завтра же утром репортеры с телефонами слетятся, как жадные осы, к дому Лиззи. Но в этот раз проявят еще больше усердия. Перероют новые и старые выпускные альбомы, сравнивая, одинаково ли Труманелл и Лиззи выполняли чирлидерские акробатические прыжки: «орел с распростертыми крыльями», «классический», «барьерный».
Анимированная реконструкция Лиззиного лица из документалки «Подлинная история Тру» обретет новую жизнь: из нее сделают видеоролик, который появится в бесчисленных репостах в «Фейсбуке» и «Твиттере». Цифровая волшебная палочка снимет карие контактные линзы, вернет натуральный цвет обесцвеченным волосам, сотрет голубые стрелки а-ля «синяки под глазами», уберет несколько килограммов, с которыми Лиззи намеренно не хочет расставаться. И зрители увидят, что Лиззи и Труманелл похожи на две частички одного пазла: чуть большеватый нос, довольно близко посаженные глаза, нижняя губа, будто перманентно опухшая от укуса какого-то вредного насекомого. Несовершенства, в совокупности образующие нечто красивое и самобытное.
Лиззи уже накрепко связана с этой историей, не важно, есть на то основания или нет. Бедняжке не позавидуешь, ведь теперь она – новый символ борьбы. И последний оплот Уайатта.
Направляю ствол на лестницу и киваю Расти:
– Никого звать не будем.
На первой ступеньке я представляю, что Уайатт мертв и шайка пьяных недорослей подвесила его тело к потолочному вентилятору. На второй и третьей думаю, что он затаился на верху лестницы и прислушивается к нашим мерным шагам.
На четвертой и пятой ступеньках задаюсь вопросом, пристрелил бы он меня или нет. На шестой ступеньке решаю, что нет. На седьмой – что да. На восьмой ступеньке мне кажется, что он, конечно, наблюдает за нами, но через телефон – из сарая, одного из своих земляных укрытий или с кровати в мотеле за сотню миль отсюда.
На девятой, десятой и одиннадцатой ступенях возникает ощущение, что голова вот-вот лопнет от этой тишины.
Лучи фонариков разбегаются по второму этажу, как мыши. Двери заперты, все четыре.
Уайатт начал рисовать карты дома и участка еще в детстве. Со временем он спрятал их в надрезе обивки в своем пикапе. Листки сминались и шуршали, когда мы елозили по кожаному сиденью.
На картах были отмечены все детские укрытия Уайатта: доски, прибитые к деревьям, ямы, выкопанные в поле. Он рассчитывал точное расстояние и время, за которое можно добраться из дома до поля, из сарая до дерева, а для маскировки носил разные рубашки: коричневые, как вспаханная земля, зеленые, как листва, желтые цвета жухлой зимней травы и черные как ночь.
Труманелл же была ярко-красной, розовой или оранжевой точкой, движущейся мишенью, которая сознательно отвлекала внимание на себя.
Однажды вечером Фрэнк Брэнсон демонстративно насыпал из кулака земли в картофельное пюре Уайатта и спросил, кому тот копает могилу в поле: себе или Труманелл. А потом сжег две карты в чугунной сковородке во дворе.
Я рассказала папе про этот страшный случай слишком поздно – спустя шесть месяцев после того, как исчезла Труманелл, а я осталась без ноги. Я умоляла его простить меня. Это я виновата. Во всем. Я молчала, потому что боялась, что ты запретишь мне видеться с Уайаттом.
Никогда не забуду ни долгое молчание отца, ни его краткий ответ.
– Твоя хромота – просто привычка. Все у тебя в голове, – сказал он и, уходя, хлопнул дверью.
Отец умел быть жестоким.
Но хромоты больше нет.
Я берусь за ручку двери в комнату Труманелл.
31
На старых фотографиях с места преступления стены в этой комнате были цвета морской волны. Труманелл втайне от отца копила деньги на первую в жизни поездку на побережье, в Галвестон[129]129
Галвестон – остров-курорт и пляж на побережье Мексиканского залива в Техасе.
[Закрыть].
Щелкаю выключателем на стене.
Он неожиданно срабатывает, и я в растерянности моргаю от ослепительного света. Расти, укрывшийся за моей спиной, уже напялил очки.
– Да будет свет, – бурчит он. – Черт побери этого ублюдка с его играми.
Он уже в коридоре: щелкает выключателями, пинком распахивает двери, отдергивает занавеску в другом душе.
Осматриваю комнату, будто в замедленной съемке. Двуспальная кровать со смятыми простынями в цветочек, на полу «Сборник лучших мировых афоризмов», на тумбочке – полупустой стакан воды. В воздухе витает резкий цитрусовый аромат: либо дешевые духи, либо хороший освежитель.
Дверь чулана. Закрыта. Держу ее на прицеле, одновременно продолжая осмотр.
На фотографиях, сделанных 7 июня 2005 года, эти стены не были голыми. На крючках висели ожерелья и медали с соревнований. Фото Келли Кларксон[130]130
Келли Кларксон (р. 1982) – американская певица, актриса и телеведущая.
[Закрыть] с автографом. Наградной школьный бант-перевязь с надписью «Вперед, „Лайонс“!», украшенный крошечными бубенчиками и желто-черными лентами, на одной из которых золотистыми блестками было тщательно выложено имя Труманелл вплоть до последней «л».
По периметру потолка – гирлянда с крошечными огоньками. С двери свисает розовая ночная сорочка с надписью: «Сладких снов».
В корзине в углу – два чирлидерских помпона: желтый и черный. На кровати – старый лоскутный плед с замысловатым узором, работы бабули Пэт, и огромная розовая подушка из искусственного меха. Учебник по математике с курсов в местном колледже. Голубая расческа в роли закладки на шестьдесят второй странице «Талантливого мистера Рипли»[131]131
«Талантливый мистер Рипли» (1955) – первый в цикле из пяти детективных романов американской писательницы Патриции Хайсмит, неоднократно экранизированный.
[Закрыть].
Корона школьной королевы красоты.
Двести восемь шпилек для волос.
Простыня на резинке с пятном от малинового варенья.
Я множество раз перечитывала список изъятых отсюда предметов.
Это была красивая комната. Нормальная. При всей своей жестокости Фрэнк Брэнсон позволил дочери иметь свое убежище.
Комната исчезла вместе с Труманелл. Теперь стены белые и почти пустые. Над кроватью – единственная картина. Раньше она висела внизу в холле.
Это репродукция самой известной работы Эндрю Уайета[132]132
Эндрю Уайет (1917–2009) – американский художник, в основном изображавший провинциальный быт и американскую природу.
[Закрыть]: женщина, ползущая от подножия холма до старой серой фермы, не слишком отличающейся от этого дома. «Мир Кристины» – ода реально существовавшей музе художника, которая была парализована, но отказалась от инвалидного кресла и передвигалась ползком.
Теперь меня бросает в дрожь от этой картины. Я вижу то, чего не замечала в шестнадцать. Олицетворение. Себя – в искалеченных ногах и силе духа. Труманелл – в туго стянутых волосах и тоске во взгляде.
Я вижу красоту и несвободу.
Эндрю Уайет позже говорил, что задавался вопросом: не лучше ли изобразить поле пустым, так чтобы присутствие Кристины лишь ощущалось. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Труманелл – повсюду в этой комнате.
Пистолет по-прежнему направлен на дверцу чулана. А взгляд прикован к кровати.
Фрэнк Брэнсон приставлял стул к детским кроватям и сидел так часами. С ним всегда был особый запах, но не противный: виски, хлев, листья мяты, которые он любил жевать. Труманелл с Уайаттом засекали, сколько этот запах держится в воздухе, чтобы знать, что отец ушел и можно открыть глаза.
Сдерживаю слезы. Два ребенка. Обмениваются условными знаками в темноте без единого звука: в кроватях, под скрипучим крыльцом, на проклятом поле. Два солдатика.
– Одетта… – Расти за спиной дышит так тяжело, что выдох колышет прядь волос у меня на щеке. – Наверху чисто. Знаешь, где щиток? В доме? На чердаке? В подвале? Снаружи? – Он сжимает мне руку. – Одетта. Все нормально? Да что с тобой? – Потом замечает, куда я целюсь. – Чулан проверила?
Я мотаю головой. Дело плохо.
Мы уже не раз оказывались в такой ситуации. Закрытая дверь. За ней – неизвестность. Однажды там оказался дробовик. Выстрел пробил в стене дыру размером с футбольный мяч, посек штукатурку на стене, задел мне плечо, а Расти – бедро.
Расти предпочитает двери, разнесенные в щепки. Как-то ночью, за барной стойкой, мы поделились друг с другом своими худшими страхами. Я думала, для него кошмар связан со службой в Ираке, а это оказался коридор с бесконечным рядом дверей, которые он распахивает пинком одну за другой.
Расти не терпится открыть чулан. Он подкрадывается к дверце сбоку и останавливается в шаге от нее.
– Уайатт, ты тут? Это Расти. С Одеттой, – говорит он спокойным, вкрадчивым голосом. – Мы оба здесь в официальном качестве. Пожалуйста, медленно открой дверь. Просто хотим убедиться, что с тобой все в порядке. Проблем нам не надо.
Слова правильные. Но я им не верю. Уайатт тоже не поверил бы.
– Расти… – шиплю я. – Подожди.
Его глаз не видно за очками, но я знаю.
Ждать он не станет.
Расти впечатывает ботинок в дверцу.
Чулан пуст.
Расти уже внутри, на коленях – осматривает ручку на задней стенке. Дверца в технический лаз наглухо заколочена. Пистолет уже в кобуре, в руке – нож. Расти не упустит шанса.
Что-то изменилось. Забудь про Уайатта. Найди Труманелл.
Возглас и треск оторванной доски.
Мне нужно было выбраться из дома. На воздух.
Над ранчо светлеет серо-оранжевое небо. Все кажется призрачным и нереальным, будто повторяется рассвет 7 июня 2005 года.
Полицейские стройными рядами прочесывают поле. Выносят коробки и сундуки из дома и грузят их в белые фургоны. Расти вызвал все свободные патрульные экипажи в округе, и они примчались с воем сирен, перебудив в такую рань всех, кто живет в радиусе пятидесяти миль.
Лаз, в который вела дверца, оказался забит под завязку. Пластмассовые контейнеры с надписью «Труманелл». Коробки с пометкой «Папаша». Сундук бабули Пэт. Черные мусорные пакеты с неизвестным содержимым.
Всего один рубильник в шкафу прихожей включил свет на всем первом этаже.
– Может, там полная ерунда, а может, стоящая находка, – сказал Расти первым прибывшим копам. – И как только в прошлый раз тайник умудрились не заметить?
В кухонной раковине размораживалась курица в пакете.
Расти считает, что Уайатт сбежал, хотя ему это запретили. А я не так уж уверена, потому что знаю про ямы и закутки, которые он, как да Винчи, рисовал с шестилетнего возраста.
Расти на крыльце то указывает, что куда нести, то затягивается вейпом. Я жду, прислонившись к патрульной машине, и иногда он поглядывает на меня как на заболевшего ребенка, которого пришлось тащить с собой на работу.
Каждая затяжка ядовитым паром злит меня все сильнее. Расти неторопливо подходит ко мне – глаза скрыты за двумя зеркальными линзами, на губах играет победная улыбка.
– Полегчало? – спрашивает он.
Я выхватываю у него электронную сигарету и швыряю через весь газон.
– Вроде умный, а ведешь себя как дурак! Разве не ты сам постоянно твердишь, мол, убивает то, что прикидывается безопасным? Исследования читаешь? Новости смотришь? Эта твоя новая привычка – ложь, как и все, что вылетает из твоего рта в последнее время.
– Вейп пятьдесят баксов стоит. Мне его любимая жена подарила, – лениво и невозмутимо отвечает Расти.
Не хочет портить свой прекрасно срежиссированный миг триумфа в деле Брэнсона. Многочисленные носильщики коробок уже поглядывают на нас с любопытством.
– Финну и его коллегам все это не понравится. – Я машу рукой в сторону дома. – Они скажут, что это незаконный обыск и самовольное изъятие имущества, мол, полиция не может вытаскивать вещи Уайатта, потому что у нас изначально не было права входить в дом. Все, что обнаружится в этих коробках, судья, скорее всего, отклонит.
– Шеф дал добро. Габриэль привез подписанный ордер на обыск. Ты же рядом стояла.
– Ничего не выйдет.
– Что-то я не слышал от тебя таких четких заявлений, когда ты на лестнице гадала, не попал ли твой дружок в беду. И когда мы вглядывались в дыру, которую я расковырял, и думали: а вдруг там вовсе не гнездо с мертвыми бельчатами? – Расти достает из кармана пачку «Мальборо» и, увидев, что она пустая, с яростью ее сминает.
Сам тоже ни в чем не уверен.
– Почему ты себя все время наказываешь? – спрашивает он. – Тревожишься из-за него? Потому что он твой первый мужчина? Или у него есть что-то на тебя? Скажи мне; я унесу тайну с собой в могилу, и покончим с этим делом вместе. Мы…
– Это ты лазил в мой рабочий стол? – перебиваю я. – В запертый нижний ящик?
– Ты о чем?
– Взял из отцовского стола что-то связанное с Труманелл?
– Нет, Одетта, я этого не делал. Но теперь мне любопытно. У тебя есть улики по делу Брэнсона, о которых я не знаю? Твой отец что-то утаил?
За шторой в окне Труманелл сливаются тени.
– Ты ошибаешься насчет меня, – тихо говорю я. – Насчет всего.
– Я скажу тебе, в чем точно не ошибаюсь, Одетта. Ты, как и твой отец, придумываешь свои правила. Каждый раз, когда мне кажется, что мы – команда, просто взгляды у нас разные, ты выкидываешь что-нибудь этакое. Я попросил Габриэля собрать те монетки на кухне, и знаешь, что он ответил? Что там нет никаких монеток. Вот и думай – ты про них солгала? Или сказала, что тебе нужно на воздух, а сама пошла туда и забрала их? И в любом случае мне приходится спросить себя: «Зачем?»
– Тебе нужен другой напарник, Расти?
– Нет, Одетта. Только правда. И вейп, чтоб убивать себя таким способом, каким, я, черт подери, захочу.
– Для тебя все шуточки. – Я сажусь в патрульную машину и завожу мотор. – Облегчу тебе задачу.
– Не уходи вот так. – Расти нависает над открытым окном, держась за дверцу.
От него несет усталостью и потом после тяжелой ночи.
К глазам подступают слезы. Мне вдруг хочется облегчить душу. Рассказать про все.
Укрытия Уайатта.
Одноглазую беглянку, которой очень нужна наша помощь.
Очень грязные ботинки, которые хранил отец.
Настойчивость Расти и беспокойство на его лице разрывают сердце.
Я почти что верю ему.
32
Стрелка спидометра приближается к максимуму, папин ключ жжет шею. Темнота льется сквозь лобовое стекло.
Я ненавижу не Расти. А этот проклятый город. Он лишил меня ноги. Забрал Труманелл. Еще в детстве искалечил меня морально.
Мне было шесть, когда на крыльце Синего дома появилась кукла, до ужаса похожая на меня. Волосы, собранные в длинный хвост. Пухлые ножки.
Одна кукла – странно. Одиннадцать – жутко. Столько их обнаружилось в тот день. Кукла Мэгги с веснушками, как у нее самой, сидела на дереве перед домом.
Куклу Труманелл привязали коричневой шерстяной ниткой к ограде пастбища на ранчо Брэнсона.
Я случайно услышала, как папа сказал: «Серийный преследователь». И еще подумала, что это как-то связано с сериалами и у нас в кустах сидит какой-нибудь известный актер.
Спустя два дня мой дядя-пастор отвез всех девочек, получивших куклу-сюрприз, в деревянный домик на окраине. Оказалось, что пожилая прихожанка, у которой была обширная коллекция кукол, хотела как-то порадовать маленьких жительниц города, пока жива.
Она налила нам в бумажные стаканчики виноградного напитка, разведенного из порошка, и раздала по четыре залежалых ванильных вафельки. Мы сидели кругом в гостиной, а дядя нас «утихомиривал». Говорил, что бесам некогда вселяться в кукол с косичками, потому что они заняты людьми.
На том «собрании» я сделала два вывода.
Ванильные вафли на вкус как картон.
Дьявол следит за мной.
К черту дядю с его проповедями. И отца с его секретами. Кулон, обычно такой холодный, жжет огнем. Срываю с себя цепочку, опускаю стекло и вышвыриваю ее в ночь.
Экран телефона загорался раз десять с тех пор, как я рванула с места на ранчо, обдав Расти дорожной пылью. Аккуратно паркуюсь за своим пикапом в рощице парка.
Какой-то любитель утренних пробежек возникает из «Сумеречной зоны», окутанной серой рассветной дымкой, и нерешительно машет мне рукой в знак приветствия. Натянуто улыбаюсь, запираю патрульную машину и иду к пикапу. Когда люди наконец усвоят, что бродить в одиночку на рассвете опаснее, чем толпой – ночью? Детсадовское правило держитесь парами стоит запомнить на всю жизнь.
Подстраиваю зеркало дальнего вида, поглядывая на удаляющегося бегуна: надеюсь, он будет держаться центральной дороги. Включаю первую передачу. Еще совсем рано, но в доме, где есть голодный младенец, уже можно появиться.
Мне все еще больно. Чувства противоречивые. Я не готова перезванивать. Если рассказать Расти про Энджел, поможет он спасти ее или запишет в сопутствующие потери? Если выложить все, что я знаю и чувствую насчет Уайатта, посмотрит он на ситуацию шире или его взгляд так и останется зашоренным? А если показать тайный альбом с аппликациями из блесток и крови, проявит понимание или не сможет смотреть на меня прежними глазами?
Расти способен повести себя и так и этак.
Одним из наших первых совместных расследований стало дело учительницы математики, которую обвиняли в связи с шестнадцатилетним учеником. Мать парня нашла у него под матрасом презервативы и селфи, на котором он пальцами с обгрызенными ногтями обхватывает грудь учительницы.
На допросе та, заливаясь слезами, рассказала, что парень изнасиловал ее на кухне школьной столовой после уроков. А фото угрожал распространить, если она кому-нибудь расскажет. По ее словам, он приставил кухонный нож к ее животу и велел улыбаться.
Тому не было ни единого доказательства. Она и раньше изменяла мужу, а после этого инцидента он подал на развод. В ее телефоне нашлось еще шесть снимков, присланных парнем, который помнил ее номер наизусть. На фоне – бесполезная муть.
Именно Расти решил привезти парня в участок и еще раз с ним поговорить. Выложил на стол увеличенную фотографию, где они вдвоем. Я едва удержалась, чтобы ее не перевернуть.
– Тут не разглядеть, но ходят слухи, что у твоей учительницы татуировка на ягодице, – сказал Расти парню. – В виде лошади. Это правда? Меня мама учила, что татуировки только у шлюх. Женишься на такой, она станет изменять и разобьет тебе сердце. А вот для развлечений девчонки с тату – самое то.
Парень ухмыльнулся, явно попавшись на удочку:
– Ага, с лошадью. Точно. Мамаши вечно из-за всего заводятся. Это ее заморочки. Не мои.
– А отец? У него ведь есть лошади, верно?
– Ага. В основном пегие. И несколько арабских скакунов.
– Значит, лошадей с мифическими существами ты не спутаешь?
– С мифо… чем?
– Короче, сынок, – сказал Расти. – Там не лошадь, а единорог. Фиолетовый, с большим рогом на голове. Я, когда занимаюсь любовью, обращаю внимание на детали. А вот ты, похоже, нет. Так мне стоит волноваться? Я не смогу тебя защитить, если будешь врать.
– Но вы же сами сказали, что лошадь.
– Кажется, это ты сказал. Верно, Одетта?
Еще двадцать минут в том же духе – и парень сознался, что подкараулил учительницу у автомата с едой. Знал, что по средам во время большой перемены между 16:15 и 16:30 она покупает пакетик сырных крекеров и диетическую колу.
Он заткнул ей рот своим грязным носком. Прихватил нож с прилавка буфета и затащил учительницу в кладовку, где заранее отодвинул большой ящик с сыром. И нисколько не сомневался, что она наслаждалась каждой минутой процесса.
Жуткое дело – добиваться признания с помощью фото, сделанного во время изнасилования.
Оказалось, на теле учительницы не было ни одной татуировки.
Методы у Расти отвратные, но он видел, где правда, а я – нет.
На подъезде к дому Мэгги уже слышится шум молотков. Вокруг с удвоенной скоростью растут остовы новых домов, налепленных почти впритык друг к другу.
Скрывать тайную жизнь Мэгги станет все труднее. Новые соседи заметят фургоны ремонтников, маленькую дочку, привыкшую справлять естественные потребности на заднем дворе, вереницу незнакомок, выходящих из дома в любое время дня и ночи с перевязанными ранами и в новой одежде.
Ненадолго погружаюсь в умиротворяющую картинку просыпающегося дома: малышка сосет грудь, Энджел и Лола уютно свернулись калачиком, на экране телевизора мельтешат мультики.
У моего напарника тоже дома маленькие дети.
Решение принято.
Я перезвоню Расти, скажу, что со мной все в порядке. Первым делом сообщу, что оставила патрульную машину у озера.
Просматриваю пропущенные звонки.
От Расти – ни одного.
Зато двенадцать звонков подряд с другого номера.
33
– У меня совпадение по ДНК с бутылки. – Доктор Камила Перес сразу берет трубку и, не тратя времени на приветствия, переходит к делу. – Образец попался идеальный. База выдала совпадение с неким Кристофером Коко. Могу сказать с высокой степенью уверенности, что образец ДНК принадлежит его дочери.
Мозг лихорадочно работает. Камила нашла отца Энджел.
– Человек он нехороший, – мрачно продолжает Камила. – Осужден за непредумышленное убийство. Отправлен в Бигмак.
– Бигмак, – повторяю я.
– Тюрьма строгого режима в Оклахоме. Для самых отъявленных негодяев. Но это было несколько лет назад. Его три недели как выпустили. Извини, что звоню в такую рань, но я решила не ждать. Слишком явное совпадение – ты даешь мне ДНК дочери убийцы, который только что вышел из тюрьмы.
В двадцати шагах от меня дом Мэгги, за дверью которого кипит жизнь.
Милая картинка окрашивается в кроваво-красный цвет. Стук молотков по крышам начинает казаться клацающими шагами маньяка.
– Одетта, ты меня слышала? Очень шумно. Будто град идет.
– Слышала, – выдыхаю я. – Очень благодарна за звонок. Мне надо идти.
Отец Энджел – убийца.
Пытаюсь вспомнить, когда Мэгги прислала последнее сообщение.
Нащупываю пистолет.
– Что, черт побери, происходит, Одетта? Ты спятила? – Полуодетая Мэгги с ребенком на руках следует за мной по коридору.
– Где Род? – нетерпеливо спрашиваю я. – Лола? Энджел?
– Род в больнице, заканчивает дежурство. Девочки еще спят. Что происходит?
– Мне надо увидеть их. Девочек.
– Пистолет убери! – шипит Мэгги. – Нет здесь того, что тебе кажется. Система безопасности бдит круглосуточно. Знаешь ведь, что я фанатично к этому отношусь.
Я уже приоткрываю дверь в комнату Лолы. В глаза бьет фиолетовый цвет. Фиолетовое все: стены, коврики, мягкие игрушки, даже ночная рубашка с изображением диснеевской Золушки, задравшаяся до подгузника. Лола лежит попкой вверх, палец во рту. Спит.
Как можно тише затворяю дверь.
– Видишь? – Мэгги пересаживает малышку на другое бедро. – Давай сделаем кофе. И ты расскажешь, что, черт побери, с тобой происходит. Это из-за Уайатта? Я видела сегодня утром в «Твиттере», что его выпустили. Ты где пропадала? Я просила тебя поспать. Похоже, ты не послушалась.
– Мне нужно увидеть Энджел. – Просьба звучит как мольба. – Своими глазами.
– Хорошо, хорошо. – Мэгги протискивается вперед и тихонько стучит в дверь напротив. Не дождавшись ответа, поворачивает ручку, слегка приоткрывает дверь и шепчет: – Энджел? Прости, что беспокою. Просто проверяю.
Ответа нет.
Резко обхожу ее и распахиваю дверь. Кровать пуста, одеяло смято. Жалюзи раздвинуты до упора. Дверь в смежную ванную закрыта.
Замираем на несколько секунд; мой пистолет направлен на ковер.
За дверью ванной раздается звук смыва, затем шум воды в раковине.
– Туда тоже ворвешься? – спрашивает Мэгги.
– Нет, все нормально. – Я убираю пистолет в кобуру. – Где твой ноут?
Нагуглить несколько статей о Кристофере Коко несложно – он застрелил свою бывшую подругу тридцати двух лет в трейлерном парке под Норманом, штат Оклахома.
Затяжная погоня. Быстрое обвинение. Отвратительная сделка со следствием.
Никаких упоминаний о дочери: с одним глазом или с двумя, его, ее или общей. Непонятно, расстались ли они после многолетних отношений или всего через несколько месяцев после знакомства. Ни слова об освобождении, потому что его жертва, Джорджия Кокс, стерлась из памяти, превратившись в одну из трех женщин, которые ежедневно гибнут в Америке от рук партнера.
– Сколько лет было Энджел, когда его посадили? Девять, десять? – прикидывает Мэгги вслух. – Возможно, она его даже не знает. Тут говорится, что у него уже была судимость за посягательство сексуального характера. Возможно, Энджел – случайный ребенок, о существовании которого он не подозревает. Может, это просто совпадение, что его выпустили именно сейчас. Не стоит так себя накручивать, пока не узнаем наверняка, что она в бегах из-за него. Даже если он ее ищет, может, просто хочет наладить контакт.
– Мэгги, не могу поверить, что ты так легкомысленно к этому относишься. Мы же обе понимаем: скорее всего, она прекрасно знает, кто ее отец. А если вдруг нет – должна узнать. Мне надо поговорить с Энджел, Мэгги. Не только ради ее безопасности. Но и ради твоей. И детей. Она не может здесь оставаться, если есть хотя бы малейшая вероятность, что он ее ищет, пусть даже чтобы сказать: «Прости, что застрелил твою маму из дробовика».
– Так, пожалуйста, сделай глубокий вдох. Ты только что ворвалась в мой дом с пистолетом. Я еще в себя прихожу. Я не в состоянии в такую рань думать, что под окнами моих дочерей шляется убийца. Давай на минутку забудем про Энджел и ее проблемы. – Мэгги ставит на кухонный стол кружку и наливает мне кофе. – Что там с Уайаттом? Хочу услышать от тебя. – Пытается снизить градус накала.
Мне тоже стоит постараться.
– Он… пропал, – осторожно говорю я. – Вчера мы с Расти заехали на ранчо проверить, все ли в порядке. У ворот стояли все те же придурки. Баннер повесили. После того как они снялись с места, мы решили осмотреть дом. Уайатт не открыл. Я решила войти. А дальше ситуация вышла из-под контроля. Когда я уезжала, по меньшей мере тридцать копов еще прочесывали территорию. И теперь думаю, не подставил ли меня Расти. Может, это часть грандиозного плана, как снова попасть в дом?
– Боишься того, что там найдут?
– Я больше боюсь того, что мы уже нашли. Дом пуст, в раковине размораживается курица. Будто Уайатт не по своей воле ушел.
– Не знаю, как еще яснее выразиться, – медленно произносит Мэгги. – Забудь Уайатта. Спасай свой брак. Закончи учебу. Поднимись на чертов Эверест.
– Труманелл тоже забыть? – недоверчиво спрашиваю я.
– Да. Труманелл – поезд, сошедший с рельсов. Стань скалой на ее пути. Сдержи эту ярость. Отпусти с миром.
– Стать скалой. Отпустить с миром. Прямо как в напыщенных проповедях твоего отца.
Мэгги перекладывает малышку к другой груди и помогает ей захватить сосок.
– Ты уже потратила целых десять лет своей жизни на этот удушливый кошмар. Это не ситуация, это ты вышла из-под контроля. Тебя оставил муж. Ты переспала с человеком, который в лучшем случае душевнобольной, а в худшем – психопат-убийца. Замыкаешься в себе и не рассказываешь мне самого важного, хотя обычно я знаю, какой протеиновый батончик ты ела на завтрак: ванильный или с арахисовой пастой. А про лопату с кровавой надписью я вообще узнала из «Твиттера»!
– Это была не кровь. А откуда ты узнала… про Уайатта? Финн сказал?
– Мы говорили вчера вечером. Думаю, у тебя еще есть шанс. Но, как говорит мой отец в своих напыщенных проповедях, дверь в рай приоткрыта, а ветер дует.
– Я думала, это про ад. И непонятно, ветер распахнет дверь или захлопнет.
По лицу Мэгги видно, что попытка пошутить не удалась.
– Мэгги, послушай, мне просто нужно еще немного времени. Разгадка близко. Я чувствую.
Сочувствие в глазах сестры выбивает меня из равновесия. Она тянется через стол и накрывает мою руку ладонью.
– С Труманелл надежда появляется перед каждым новым поворотом на этом извилистом пути. Ты никогда не думала, что знание может быть гораздо хуже неведения? В любом случае не будет ни достойного завершения, ни особого божественного прощения. Вот что ты сделаешь? Устроишь пикник на кладбище? Погладишь могилку и скажешь, мол, теперь все хорошо? Хорошо уже никогда не будет.
Малышка начинает беспокоиться, чувствуя мамино напряжение.
– Вот уж от тебя я никак не ожидала услышать, что установить истину ради памяти погибшей девушки – не достойное завершение, – тихо говорю я.
– Ты не остановишься?
– Нет.
– В таком случае ты можешь навлечь на нас еще большую опасность, чем Энджел.
Культя начинает ныть.
– Я думала… мы во всем… заодно, – запинаясь, выдавливаю я. – Вместе защищаем Уайатта. Ищем Труманелл. Помогаем девочкам. Противостоим идиотским представлениям этого городка о Боге и дьяволе. Отбиваемся от проклятых летучих мышей.
Сразу жалею о последних словах. Мэгги ничего мне не должна. Я спасла бы ее еще сто раз. Тысячу.
