Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 282 страниц)

К вечеру бушевавшая в долине непогода и не думала стихать. Вскоре позвонили из полиции и сказали, что горная дорога обрушилась и доехать они не смогут… Таким образом, все запертые в этом особняке были охвачены сложными размышлениями.

И тогда…

* * *

Второе крыло, построенное в юго-восточной части особняка. Там на втором этаже, если подняться по лестнице, есть одна комната…

Эту комнату уже полгода использовал старый друг Киити Фудзинумы Синго Масаки.

Каждой гостевой комнате во втором крыле был присвоен номер от 1 до 5. На первом этаже с юга по порядку шли три комнаты: № 1, № 2 и № 3. На втором этаже было две комнаты: № 4 и № 5.

Гости, которые посещали особняк раз в год, почти всегда останавливались в одних и тех же комнатах: Ооиси, Митамура и Мори на первом этаже в первой, второй и третьей комнатах соответственно. Фурукава же обычно ночевал в четвертой комнате, но в этом году ту комнату уже использовал Масаки, поэтому ему пришлось занять пятую.

Комнаты были в европейском стиле площадью около десяти татами[16]16
  Примерно 16,5 квадратного метра.


[Закрыть].

В каждой комнате на полу лежал шикарный ковер цвета мха. Потолок был сделан из некрашеных досок, на стенах были обои цвета слоновой кости, а на дальней стене через равные промежутки находились два слишком маленьких для такой комнаты поворотных окна. Висевшие шторы были того же цвета мха, что и ковер. В комнате за дверью слева располагалась весьма просторная ванная, совмещенная с туалетом.

Раздался слабый стук в дверь.

Сначала он подумал, что это стучит по дому сильный ветер снаружи. Однако звук снова повторился через какое-то время.

– Кто там? – повернув стул, спросил Синго Масаки, который сидел за письменным столом в глубине комнаты и задумчиво курил.

– Эм, это Фурукава, – раздался еле слышимый голос. Масаки подошел к двери.

Цунэхито Фурукава был худым и скромным человеком. Ростом он тоже не вышел. Его волосы были сбриты, поэтому черты лица с выступающими скулами выделялись сильнее необходимого. Хоть его лицо и было довольно привлекательным, хмурый вид сводил все это на нет.

– Можно войти? – спросил стоявший за дверью Фурукава.

– Прошу, – ответил Масаки с улыбкой и пригласил его в комнату. – Пожалуйста, располагайтесь.

– А, благодарю.

Фурукава смущенно опустился на стул перед маленьким столиком. На нем были мятые черные брюки и льняная рубашка с длинным рукавом. По комнате разносился слабый незнакомый запах. Наверное, благовония?

– Я пришел не по делу, просто за окном такая буря и… еще случилось это происшествие, так что мне стало как-то не по себе одному.

– Все в порядке. Мне тоже хотелось бы сейчас с кем-нибудь поговорить, – сказал Масаки и сел на стул напротив Фурукавы. – Вы воскурили благовония в комнате?

– Вас беспокоит запах? – Фурукава кивнул и ответил вопросом на вопрос.

– Нет, не особо… Вы ведь монах в храме в Такамацу?

– Да. Это грязный бедный храм в глуши. – На впалых щеках Фурукавы появилась смущенная улыбка. – Там располагается родовое кладбище Фудзинумы… Если бы не это, такого, как я, ни за что бы не приглашали в этот особняк.

– Я слышал, что ваш отец был весьма близок с Иссэем.

– Это так. Из-за этого я и попал в плен его работ. Я с детства любил искусство и хотел по возможности работать с ним, но, к сожалению, был скован необходимостью наследовать храм.

– Понятно.

– Масаки-сан, а ведь, – Фурукава бросил взгляд на лицо Масаки, – изначально вы были учеником Иссэя…

– Так вы слышали об этом?

– Я помню ваше имя. Мне приходилось где-то видеть ваши работы.

– Я польщен.

– Точно-точно. Это было на выставке ваших работ в галерее в Осаке. В то время я…

– Давно это было!

– И все же я хорошо помню. Если удивительные фантасмагоричные пейзажи Иссэя Фудзинумы были словно пропитаны тонкими нейтральными оттенками, то ваши картины, как бы это сказать, неожиданно сочетали в себе мощные цвета.

– Это старая история, – категорично прервал Масаки. – Старая история, которой уже больше десяти лет.

– А-а. – Казалось, Фурукава понял, что его слова задели собеседника. Фурукава положил руку за воротник, выпрямился и сказал: – Прошу прощения. Наговорил вам тут лишнего…

– Все хорошо. – Масаки встал, подошел к письменному столу и взял валявшуюся пачку яркого цвета. – Фурукава-сан, вам, наверное, тоже известно. Я забросил кисть двенадцать лет назад. С тех пор и до сегодняшнего дня я не написал ни одной картины.

– А-а… Неужели это из-за той аварии, которая случилась тогда?

– Да. Тогда в машине, которую вел Фудзинума-сан, был и я… и моя возлюбленная. – Масаки взял сигарету и тихо вздохнул. На миг в уголке его души проплыло лицо его возлюбленной… лицо Кэйко Хоцуты. – Тогда она умерла. У Фудзинумы-сан пострадали лицо, руки, ноги и спинной мозг, и вследствие этого он начал скрытно жить в этом особняке. Я же хоть чудом и избежал тяжелых ранений, но получил такой урон, что больше не мог продолжать писать.

– Но ведь с вами…

– Так это выглядит? Что со мной все в порядке? – Масаки комично развел руками, держа незажженную сигарету. – Невероятно. Я же разбит на осколки. Хоть я и выжил, я все равно что бесполезный хлам.

– Не говорите так…

– А, простите. Это не ваша вина. Прошло уже двенадцать лет… Такова судьба, и я с этим смирился. – Говоря это, он непроизвольно кусал губы… И тут Масаки заметил, что взгляд Фурукавы прикован к его левой руке. – Вас интересует это кольцо?

– Нет-нет. – Фурукава отвел взгляд, и Масаки слабо улыбнулся.

– Все эти двенадцать лет я бесцельно слонялся туда-сюда. В отличие от Фудзинумы-сан, который закрылся в созданном им мирке. За это время многое случилось… Я растратил всю денежную компенсацию от него за ту аварию и попал в затруднительное положение. Поэтому в конечном счете я попросил его помощи и со стыдом приехал сюда этой весной. Ну, он, должно быть, думает, что он передо мной непоправимо виноват, поэтому меня радушно приняли, хоть истинных мыслей его я и не знаю.

– Ох.

– И, следовательно, в настоящее время у меня ни гроша в кармане, только это кольцо. – Масаки поднял руку до уровня глаз и пристально посмотрел в крупный кошачий глаз, бликующий на безымянном пальце. – Это кольцо плотно застряло, и я никак не могу с ним расстаться. Все эти двенадцать лет. Я столько раз бывал в таком отчаянии, что думал его продать.

– Так, значит, оно осталось от погибшей в аварии двенадцать лет назад?

– Именно так. Мы должны были с ней пожениться.

– Ох… – Фурукава неуютно огляделся. Масаки зажег сигарету и сел на стул.

– Как-то мрачновато стало. Давайте сменим тему… Фурукава-сан, расскажите-ка про ваш храм.

Малый зал (17:35)

– Ох, сколько ни смотри, а прекрасно, как всегда. Просто прекрасно, – заговорил Гэндзо Ооиси низким голосом. Он эхом отозвался в похожем на пещеру пространстве из холодных каменных стен и высокого потолка, прозвучав несколько глухо. – Ну это просто грешно – запирать такие прекрасные произведения искусства в подобном месте. Тебе так не кажется, Митамура-кун?

Это был малый зал на северо-восточном углу особняка. Троица из Ооиси, Мори и Митамуры сменила мокрую одежду, перевела дух в зале второго крыла и решила вместе осмотреть работы Иссэя Фудзинумы, которые украшали коридоры. Они вышли из прихожей, поскольку начиная оттуда картины висели почти в порядке их создания, и двигались по часовой стрелке.

Стены хранили больше сотни больших и множество малых пейзажей. В этом особняке были собраны почти все работы Иссэя, включая самые первые рисунки и наброски, а те, которые не помещались на стенах, были убраны в хранилище в основном крыле.

– Это безоговорочно нельзя назвать грехом. Мне трудно согласиться с мнением, что выдающиеся художественные произведения должны быть открыты как можно большему числу людей, – ответил Нориюки Митамура. Он рассматривал картины вокруг, опустив руки по швам. Затем Митамура холодно улыбнулся и искоса посмотрел на торговца живописью. – Например, для меня нонсенс, что кто-то считает картины Ван Гога или Пикассо «общечеловеческим достоянием». Общественная оценка – это не более чем механизм, порождающий определенные иллюзии. Сколько из сотни увидевших картины Пикассо могут обнаружить их истинную красоту?

– Весьма резонно.

– Я, конечно, понимаю, что такие споры в равной степени детские и невежественные. И все же я простой хирург, а не художественный критик или социолог, поэтому я могу игнорировать сложные вещи, но не могу не думать о том, сколько в мире найдется людей, которые испытают такой же трепет, как я, при виде работ Иссэя, собранных здесь. Я абсолютно уверен, что немногие смогут почувствовать и понять все то, что я ощущаю, глядя на эти картины.

– Хм. – Ооиси, казалось, был сыт по горло выспренними речами хирурга и сказал: – То есть ты доволен уже тем, что оказался избранным.

– Можно и так сказать.

– Тогда получается, что и ты об этом думаешь. Что хочешь что-то сделать с тем, что Киити монополизировал картины.

– Если ты про то, чтобы прибрать их к рукам, то разумеется.

– И тогда ты бы тоже их монополизировал?

– Конечно. Так ведь, Ооиси-сан, что вы, что профессор, поступили бы так же.

– Нет же… Ну, хотя.

«Именно так».

Сигэхико Мори шел чуть поодаль и, слушая их разговор, поправил очки.

«В конечном счете да, наше желание заключается в том, чтобы монополизировать собранную здесь коллекцию Иссэя вместо Киити».

Мори тоже считал себя «избранным». Он считал себя одним из тех немногих, кто, как и сказал Митамура, мог точно понять картины Иссэя Фудзинумы.

Большинство людей – создания, не способные чувствовать и думать, ограниченные системой под названием «культура общества», которая им же и подчиняется. Понятия «художественность» и «красота» не могли избежать того, чтобы оказаться ограниченными той же системой… Нет, уже сами эти слова – часть системы… Если так подумать.

Если считать, что способность понимать некую художественную ценность есть только у тебя самого, это может привести к характерной заносчивости или, как сказал Митамура, невежественности. Тогда, однако, получается…

«Впрочем, как насчет этого пейзажа?»

Он бросил взгляд на сотый холст, повешенный в круглом зале.

Уже на первый взгляд это была действительно удивительная картина.

На широком холсте 162,2 на 112 сантиметров с верхнего правого угла в нижний левый по диагонали текла «река»… Она напоминала толстый ствол дерева. В этом потоке, где сплетались и растекались светло-синий и коричневый, выплывали три искаженных «окна».

В каждом окне тонкими, но настойчивыми движениями кисти были запечатлены три не связанные между собой изображения. Черный зверь, не знающий своего истинного лица. Утонувший гигантский парусный корабль. Ярко цветущие небесные цветы…

Когда Мори любовался одним этим пейзажем, он был совершенно очарован странным глубоким чувством. И это чувство полностью лишало его «внешнего взгляда» как исследователя истории искусств.

Хоть он и пробовал читать рецензии своего отца, Фумио Мори, на работы Иссэя и пытался использовать и обобщать все полученные за годы обучения знания, он совершенно не мог успешно проанализировать природу этого глубокого чувства.

Он был склонен думать, что этот пейзаж существует далеко за рамками возможности «толкования» в современном значении. Другими словами, разве это чувство, которое невозможно объяснить, не являлось доказательством того, что он сам избранный?

Это трудно понять.

Разумеется, Ооиси, который был способен смотреть на картины только как на предмет продажи, и Митамура, говорящий так, будто уже где-то слышал все это, не были способны понять это чувство.

– И все же, профессор, разве нет никакого способа переубедить Киити? – Ооиси перевел взгляд с Митамуры на Мори.

– Переубедить? – переспросил Мори.

– Ну, насчет нее. Нее. Той, которую мы ни разу не видели… – Торговец улыбнулся желтыми зубами.

– А-а.

– Я попробовал аккуратно поднять эту тему, когда приехал сегодня.

– Неудачно?

– Да. Он грубо мне ответил. И почему он так не хочет?

– Мы тоже говорили об этом с Митамурой-кун в машине. Похоже, лучше даже не пытаться.

– Ха! Так вот оно как. – Ооиси помрачнел и раздраженно почесал кончик носа. – Должна же быть причина, почему он так упорно отказывается.

Митамура оставил двоих и вышел в восточный коридор, который соединялся со вторым крылом. Мори отвернулся от Ооиси и сконцентрировал все свои чувства на картине перед глазами.

Зал второго крыла (18:15)

Синго Масаки закончил разговор с Цунэхито Фурукавой, спустился на первый этаж, где был окликнут как раз сидевшим на диване в зале Нориюки Митамурой.

– Привет, Масаки-сан, – сказал хирург с дружелюбной улыбкой. – Я даже не мечтал вас сегодня здесь встретить. Что привело вас сюда спустя эти десять лет?

– Ну, давайте не будем об этом, – ответил Масаки, думая, что достаточно с него разговоров об этом. – Предоставлю это вашему воображению.

– Но ведь все равно интересно же, – Митамура облизнул красные привлекательные губы, – как сложилась жизнь у молодого художника, на будущее которого возлагал такие надежды Иссэй Фудзинума, то есть у вас.

– Ну и жестокий вы человек.

– Нет, нет, я спрашиваю не только из чистого любопытства. Прошу прощения за то, что так сказал. Мне тоже нравились картины, которые вы раньше писали. У меня даже есть несколько. Поэтому…

– Если так, то это еще более жестоко. – Масаки сел на диван и, согнувшись, скрестил руки. – Вам, как никому другому, хорошо известна причина, почему я должен был бросить писать. О дальнейших подробностях вы вполне могли догадаться, обнаружив меня здесь нахлебником.

Он пристально смотрел на собеседника напротив. Митамура тихо вздохнул, крутя кольцо на левой руке.

– А другие двое? Вместе пошли осматривать картины?

– Профессор Мори в одиночку отправился еще раз по порядку осмотреть все полотна. Ооиси-сан сказал, что устал, и вернулся в комнату. – Митамура подбородком указал на коридор, который вел из зала на запад. Там находилась комната Ооиси.

– Вы тоже выглядите устало, – сказал Масаки.

– Да? На самом деле этой ночью был срочный вызов. Я особо не спал, а сегодня мы скорее хотели выехать.

Под миндалевидными глазами Митамуры были небольшие темные круги.

– Срочный вызов?

– Пострадавший в аварии. Его состояние продолжало оставаться непредсказуемым, но я уже перепоручил его…

– Наверное, тяжело быть врачом, – сказал Масаки без тени насмешки, а затем сменил тему. – Я вот сейчас разговаривал с Фурукавой-сан.

– Он все еще на втором этаже?

– Я спросил, почему он не пошел со всеми смотреть картины, а он сказал, что позже посмотрит один.

– Хм. Он всегда таким был, но все же мне кажется, что у него какой-то комплекс неполноценности в отношении нас сильнее, чем нужно.

– Кажется, так. Он только и делал, что принижал себя… Мол, ему стыдно, что он всего лишь монах в деревенском храме и не обладает никакими талантами. – После этих слов у Масаки перед глазами всплыл раболепный безразличный образ Фурукавы. – Казалось, что у него проблемы с деньгами.

– Он беспокоится о пустяках. – Митамура недовольно нахмурился и легко пожал плечами. – Сколько бы ни было денег, большинство так и останется простыми обывателями.

Похоже, это был укол в адрес торговца живописью из Токио. Масаки последовал примеру хирурга и пожал худыми плечами.

– Обывателями, значит? Еще хуже, когда ты обыватель без денег. – Уголки его губ тронула слабая улыбка.

Столовая (19:40)

– Ну и ну, какая ужасная буря, – сказал Синго Масаки, открывая новую зажигалку. – Из-за такого ливня никаких проблем не будет, Фудзинума-сан?

– То есть?

– Ну, с этим особняком. Если будет горный обвал или оползень. Ведь уже дорога из города где-то завалена.

– Ну, – Киити Фудзинума ответил таким же лишенным эмоций, как маска на лице, голосом и повернулся к Курамото, – об этом заботится Курамото.

– Тогда, Курамото-сан, как обстановка?

– Подобная буря уже случалась несколько раз за эти десять лет, – ответил высокий дворецкий, как обычно, нахмурив лицо. – Однако не возникало ничего, что могло бы нанести вред самому зданию. Нет причин для беспокойства.

– Тогда ладно. – Масаки повернулся к четверым гостям, сидящим вокруг стола. – Однако из-за такой бури восстановление дороги может затянуться, и вы попадете в беду, раз не сможете вернуться. Кому-то нужно на работу в понедельник, послезавтра?

– Ну, все как-то образуется, – ответил Гэндзо Ооиси и захохотал. – Я бы был только благодарен, если бы меня задержали. Все же хоть так смогу подольше побыть рядом с работами Иссэя.

– Понятно, – кивнул Масаки. – Если так, то наименее всех заинтересован в продолжении этой бури Фудзинума-сан.

Это было после того, как Курамото подал гостям результат своих трудов в столовой основного крыла, немного опоздав на изначально запланированные полседьмого.

Во время еды говорили немногие.

В частности, Киити Фудзинума был молчалив сильнее обычного, поэтому даже выражение на белой маске казалось ужасно печальным. За столом раздавался только грубый голос и фальшивый смех Гэндзо Ооиси. Масаки иногда отвечал что-то подходящее, но это лишь подчеркивало всю фальшь ситуации.

Никто не упоминал дневное смертельное падение Фумиэ Нэгиси. Можно было легко догадаться, что это и было главной причиной гнетущего молчания хозяина особняка.

Казалось, что только «обыватель», торговец живописью, не обладал подобным уровнем деликатности.

– Какое же стечение обстоятельств должно быть, чтобы вот так упасть с балкона, – сказал он безразлично, как тут же заметил на себе сердитый взгляд хозяина дома и замолчал.

В долине опустилось солнце, ветер дул все ожесточеннее, а дождь продолжал лить с перерывами.

Хотя раскаты грома теперь звучали далеко, дыхание бури, охватившее особняк, усиливалось темнотой вечера и казалось еще более яростным и свирепым.

Киити Фудзинума взял красновато-коричневую трубку, лежащую на столе, и оглядел присутствующих, вновь погрузившихся в молчание. Четверо гостей тревожно выпрямились, заметив это.

– Сегодня я оставлю вас на этом. Я еще не полностью выздоровел после простуды. Завтра вы сможете посмотреть работы, которые лежат в хранилище. – Киити положил трубку в карман халата и выехал из-за стола, управляя инвалидной коляской. – Ну, остальное оставляю на тебя, Курамото.

– Слушаюсь.

– Юриэ, – повернул голову Киити и молча посмотрел на свою очень юную жену. – Ты сможешь находиться одна наверху?

Юриэ слабо кивнула с опущенными глазами. Длинные черные волосы слегка колыхнулись.

– Если будет невмоготу, приходи в мою комнату. Хорошо?

– Да…

– На этом до свидания. Прошу, чувствуйте себя как дома.

Масаки, не теряя ни минуты, поднялся и собрался толкать коляску Киити.

– Не надо. Я справлюсь в одиночку, – сказал хозяин в маске и поднял руку в белой перчатке.

Курамото открыл двери, ведущие в западный коридор. Когда инвалидная коляска скрылась в этом тусклом свете, за столом раздалось несколько вздохов.

– Эх, тогда сегодня тоже отложим это дело, – сердитым голосом проговорил Ооиси.

– Это дело? – задумчиво спросил Масаки.

– Предсмертная работа Иссэя, «Призрачный ансамбль». А вы не из тех, кто сдается, Ооиси-сан, – легко улыбнувшись, заметил Митамура.

Ооиси сморщил приплюснутый нос и бросил злобный взгляд на молодого хирурга. Затем он повернулся к Масаки.

– Точно, вы ведь были его учеником. Вы, случаем, не знаете, что это была за работа?

– К сожалению, нет, – только и сказал Масаки и достал сигарету.

– Судя по всему, вы в хороших отношениях с хозяином этого особняка и, возможно, спрашивали, где именно он ее держит?

– Если бы я знал, то вы бы попросили меня тайком провести к ней?

– Нет-нет, что вы…

Митамура странно посмеялся.

– К сожалению, я тоже не знаю. Злополучный «Призрачный ансамбль» и впрямь спрятан где-то в этом особняке, – сказал Масаки, поглаживая тонкие усы.

– В-вот как? – Торговец надул мешковатые щеки и почесал нос. Не усвоив урок, затем он повернулся к Юриэ. – Эм, госпожа… Юриэ-сан, ну…

– Ооиси-сан, – произнес Сигэхико Мори удивительно пронзительным голосом, – пожалуйста, перестань.

– Профессор верно говорит, – с насмешкой продолжил Митамура. – Послушаешь вас, и настроение совсем испортится. Кажется, будто мы сами стали толпой, лишенной чести и достоинства… Фурукава-сан, а вы что думаете?

– А… ну… – Цунэхито Фурукава натянуто улыбнулся, напрягая щеки. – Я хорошо понимаю желание увидеть ту картину, но…

– Тогда давайте на этом прекратим ссориться. – Митамура резко смягчил тон и повернулся к девушке, которая все сильнее опускала голову. – Прошу прощения, что заставили все это выслушивать, Юриэ-сан.

– …

– Масаки-сан. К слову, я слышал, что недавно вы начали обучать Юриэ-сан игре на пианино? И как ее игра?

– Она весьма хорошо справляется, – ответил Масаки на вопрос хирурга и провокационно улыбнулся.

– Тогда прошу вас позволить мне послушать, если выдастся возможность. Хорошо, Юриэ-сан?

Юриэ покраснела и медленно покачала головой.

– И все же вы стали еще красивее за тот год, что мы не виделись. – Митамура глазел на Юриэ с явным удовольствием. – В следующем году вам ведь исполнится двадцать. Ох, и все же с возрастом девушки становятся все прекраснее. Завидую вашему мужу.

Глава 9

Настоящее

(28 сентября 1986 года)

Комната Киити Фудзинумы

(16:40)

После того как закончилось чаепитие, которое внезапно превратилось в следственное совещание по прошлогоднему делу смертельного падения Фумиэ Нэгиси, я сказал гостям чувствовать себя свободно до ужина в полседьмого и вернулся один в свою комнату в основном крыле.

Моя комната располагалась вдоль западного коридора и состояла из трех помещений: гостиной, кабинета и спальни.

Гостиной была широкая комната в северной части с дверью в коридор, а кабинет и спальня примыкали к ней с юга, при этом на востоке от спальни лежал внутренний двор. Гостиная и две другие комнаты были соединены дверьми, а еще одна дверь находилась между спальней и кабинетом. Хоть он и был расположен вплотную к коридору, двери туда не было.

Я подкатил инвалидную коляску к окну гостиной и задумчиво посмотрел через бежевые кружевные занавески на сад, который был в дымке из-за сильного дождя. Одновременно с этим аккуратно достал из кармана халата ту записку, которую мне передала Томоко Нодзава.

«Убирайтесь. Убирайтесь из этого дома».

Я держал во рту незажженную трубку и пристально смотрел на текст письма.

Кто и для чего написал это?

Может, еще раз подумать?

Первый вопрос состоял в том, чей рукой это письмо с угрозой было написано и когда просунуто под дверь.

Ооиси, Мори и Митамура приехали в особняк около двух часов. Чтобы встретить Ооиси, который приехал первым, я вместе с Юриэ пошел в прихожую через западный коридор… То есть через этот коридор, где была моя комната. Я помню, что тогда под дверью ничего подобного не лежало. После этого трое гостей отправились по комнатам, а я вместе с Юриэ вернулся снова через этот коридор. Тогда я тоже ничего не увидел.

Если учитывать мой угол зрения, когда я еду на инвалидной коляске, то воспоминание, что я ничего не увидел, должно было быть весьма надежным. И когда я сам двигал колеса, и когда кто-то толкал меня, я всегда смотрел на пол передо мной. Если бы подобная записка торчала из-под двери, я бы не смог не заметить.

Итак, далее…

После того как мы встретили гостей, я с Юриэ вдвоем поднялись в башенную комнату. Там мы провели время до трех часов, а потом вместе спустились, и тогда ко мне обратилась Томоко Нодзава.

Томоко сказала, что ей перед этим дал эту записку Киёси Симада. То есть Симада обнаружил ее около 14:50?

Если предположить, что автором письма с угрозой является не сам Симада, то получается, что ее положили под дверь в промежуток между 14:20 и 14:50. В таком случае есть вероятность того, что кто-то из троих гостей сделал это втайне от Курамото и Томоко. Разумеется, нельзя и полностью исключить шанс, что «отправителем» являются они сами.

Чисто физически было нельзя более точно определить, кто был автором письма с угрозой. Получается, единственное, в чем я был уверен, это в том, что преступник не я сам.

Учитывая только те зацепки, которые у меня есть сейчас, подозрения, скорее всего, только возрастут.

Я посмотрел на запертую дверь в кабинет и резко покачал головой.

Что за глупость?

В это время раздался чересчур громкий стук в коридорную дверь.

– Кто там?

– Это я, Симада.

Когда я посмотрел на часы, было уже ровно пять часов. После чаепития я пригласил Симаду зайти ко мне в пять.

– Входи, – ответил я хриплым голосом, думая о том, каким он был пунктуальным.

– Прошу прощения. – Симада вошел вприпрыжку и, моргая, осмотрел комнату. – Вау, замечательная комната. Все обставлено на высшем уровне и создает прекрасное впечатление.

– Садись, пожалуйста. – Я указал на диван и подвинул коляску к столику напротив. – Давай прямо поговорим о причине, почему я тебя позвал.

Я взглянул на собеседника, чье длинное и худое тело словно утопало в диване.

– Вы о том клочке бумаги? – спросил Симада, перехватив инициативу.

– Верно. Я хотел бы спросить, при каких обстоятельствах ты его нашел. Но перед этим… – Я увлажнил кончиком языка губы, которые обрамляла резиновая маска. – Ты видел, что там написано?

– У меня нет склонности подглядывать в чужие письма. Однако конверта там не было, поэтому…

– Видел.

– Предоставлю это вашему воображению.

– Ты невыносим, – сказал я горько и швырнул записку на стол. – Посмотри. Я не собираюсь скрытничать.

Симада молча взял письмо и опустил глаза на текст.

– Письмо с угрозой мне.

– Хм. Но все же, Фудзинума-сан, на каком основании вам грозят этим «убирайтесь»?

– Ну…

– Извините, но у вас есть предположения, почему вам угрожают?

– Совсем никаких, – ответил я приглушенным голосом и пробормотал: – Однако как тебе такое объяснение, что автором этого письма является пропавший Цунэхито Фурукава?

– Кодзин-сан?

– Насколько я могу судить, в определенном роде ты большой любитель детективных романов. Поэтому я тоже воспользуюсь своим воображением. Что, если, например, Фурукава, который исчез год назад, сейчас прячется в этом особняке и планирует что-то дурное. – Я слишком разболтался.

– Если так, то вы можете поделиться, где он может прятаться? – Симада нахмурил брови.

– Где-то, – сказал я, проверяя его. – Тебе должно быть хорошо известно, Симада-сан. Об архитекторе, который спроектировал этот особняк, о Сэйдзи Накамуре.

– Ха. – Симада хлопнул в ладоши. – То есть, господин, в этом доме есть что-то, о чем не знаете даже вы? Тайная комната или же потайной проход?

– Я хочу сказать, что, как начнешь подозревать, мысли и не до такого дойдут.

– Хм, какое интересное мнение. Да-да. Очень интересное. – Симада закивал и положил бумажку на стол в том виде, в каком она была сложена. – То есть мне надо рассказать об обстоятельствах, при каких я ее нашел.

– Да. Я думаю, что это просто шутка без глубокого смысла, но мне все равно интересно. Поэтому я бы хотел, чтобы ты рассказал обо всем подробнее.

– Шутка… Вы правда так думаете?

– Мне не хочется думать, что в этом году опять у кого-то в этом особняке есть злой умысел.

– Понятно. – Симада прищурил глаза и уставился на мою маску. – Подробностей особо и нет. Когда приехали трое гостей, я один осматривал картины в коридорах. Я сравнительно долго шел от северного коридора сюда… И тогда заметил, что под дверью в комнату лежит что-то зеленое. Мне показалось, что это пятно на красном ковре коридора. И решил полюбопытствовать.

– Пятно на ковре, а? – Я наклонился и снова взял записку. – Тогда в коридоре был кто-то, кроме тебя?

– Я никого не заметил.

– Хм.

– Что-то пришло на ум?

Хотя я немного колебался, я рассказал о своих недавних мыслях. Это были мои рассуждения о том, когда преступник положил это под дверь.

– Значительно сокращает время, – выслушав, сказал Симада. – Мы вполне можем доверять вашим воспоминаниям. Я тоже так думаю.

– Вот как?

– Когда я ее нашел, она очень сильно бросалась в глаза, потому что сильно торчала из-под двери. Если бы она там уже была, вы не смогли бы ее не заметить, учитывая угол обзора при движении коляски.

– Хм. – Я кивнул в ответ со смешанными чувствами. – Похоже, что точнее определить преступника не получится. По крайней мере, физически и хронологически. Однако если подумать над мотивом… Правда нет никаких соображений?

– Сказал же, что нет.

– Вот как? Тогда давай оставим пока как есть.

Смотря на внезапно пожавшего плечами Симаду, я подумал, не слишком ли много наговорил. Возможно, он действительно не читал текста письма и, как сказал ранее, не был заинтересован в подглядывании в чужие письма. В таком случае было ошибкой звать его в комнату. Нет никакого смысла еще больше нарушать тишину в этом особняке лишними расследованиями.

– Кстати, Фудзинума-сан. – Видимо, решив, что разговор окончен, Симада приподнялся с дивана. – В соседней комнате располагается спальня?

– Все верно.

– Но тут две двери.

– Правая дверь ведет в кабинет.

– Кабинет? Кабинет, значит? Хм, потрясающе. – Голос Симады оживился, как у простодушного ребенка. – Я бы тоже хотел иметь комнату, которую смогу назвать кабинетом. Все же мой дом на Кюсю был буддистским храмом… То есть для меня кабинет – что-то из арсенала вот таких вот европейских домов… Если вы не против, можете показать его?

– К сожалению, та дверь не открывается.

– В смысле «не открывается»?

– Я не могу ее открыть. – Я спокойно отвел взгляд от темно-коричневой двери, на которую удивленно смотрел Симада. – У меня нет ключа.

– Нет ключа? Он потерялся?

– Да.

– А дубликат?

– По какой-то причине все ключи, включая дубликаты, пропали. Во всяком случае, я особо не пользовался той комнатой, а ремонт и замена замка были бы слишком хлопотными, поэтому я оставил ее так.

– Хмм. – Симада вновь бросил взгляд на дверь, а его большой орлиный нос на смуглом лице задергался. – Невежливо было бы сказать «интересно», но это так. Понятно, получается, теперь это запретная комната.

Северный коридор (17:50)

Когда Киёси Симада вышел, я направился в уборную, которая примыкала к северной части гостиной.

Я снял белую резиновую маску и перчатки перед специальным низким умывальником. Затем я помыл холодной водой липкое от пота лицо.

Перед раковиной не висело зеркала. Поэтому я уже давно не видел собственного лица. Когда я мыл лицо и касался пальцами кожи, я только представлял это… эти проклятые очертания.

Когда я оказывался один в комнате, мои мысли невольно попадали в плен лишних беспокойств. В итоге я вышел из гостиной, желая сбежать из этого замкнутого круга.

Привычно управляя инвалидной коляской, я ехал по коридору, охваченному бешенством бури. Монотонные звуки вращения водяных колес смешались со звуками дождя и ветра, отчего казались более далекими, чем обычно, и напоминали биение сердца, которое разносилось из глубины груди этого особняка.