Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 275 (всего у книги 282 страниц)

Прити с отсутствующим видом покивала. Она водила пальцем по золотистой оправе очков. Они с визором, догадалась я. Прити несколько месяцев упрашивала родителей купить ей такие.

– Ого, тебе их купили-таки! – отметила я, показав на ее очки.

– Только-только, – подтвердила Прити. – Я была последней из моих друзей, кто ходил с экраном.

– Я тоже хожу с экраном, – сказала я и продемонстрировала ей свой.

Реакции не последовало. Прити снова дотронулась до дужки очков. Интересно, подумала я, она мои старые вонючие кроссовки для друзей фоткает?

У Прити был свой канал, посвященный мне, где они с друзьями комментировали мою внешность и поведение. Она не догадывалась, что я знаю о его существовании. Поначалу мне не хотелось туда заглядывать (господи, убереги нас от модных приговоров подростков), но я все же заглянула – и растрогалась, когда увидела добрые комментарии ребят. Например, девочка с глазами на мокром месте под ником ПандуВПрезиденты написала про растянутый свитер Сайласа, который я как-то надела: «Выглядит уютно. Я бы хотела, чтобы ей жилось уютно». По фоткам Прити из кухни ребята выяснили, какие у меня любимые снеки. Кто-то сделал для меня расклад Таро. Я поняла, что эти тинейджеры воспринимают меня как своего питомца.

– Если я не вернусь через часик-другой, объявляй поисковую операцию, – сказала я.

Прити тут же повернулась ко мне. До меня дошло, как это прозвучало, и я поморщилась. Опять лишнего сказанула. Однако выражение лица у нее не изменилось.

– Удачи в поиске туфель, – сказала она.

Стоя у начала тропы, я переступала с ноги на ногу. Я пришла сюда, чтобы сделать то, чего не могла сделать в игре, чего не могла сделать последние три месяца. Я собиралась навестить место собственной гибели. Чтобы доказать себе, что мне это по силам? Потому что мне воочию нужно было увидеть место убийства? Потому что оно взывало ко мне? Я могла назвать несколько причин, но напоминал этот перебор бесцельное тасование карточной колоды – бубны, короли мелькают друг за другом, и это ничего не значит. Я зашагала по тропе.

Парк выстроили недавно, под эгидой городской инициативы «Вернись к природе», направленной на борьбу с малоподвижностью и тревожными расстройствами, которым способствовала жизнь в виртуальном пространстве. Город выкупил полосу земли у застройщика, только что заложившего фундамент для нового, недавно профинансированного проекта. Думаю, кто-то явно на этом нажился. Город добавил к этой тропе несколько поперечных тропинок, засыпал их гравием, чтобы земля не раскисла от дождей, и на этом все. Результатом стал абсолютно не живописный и потому самый непопулярный парк в городе – именно потому я и выбрала его для пробежек.

Раньше я бегала в более людных местах, по оживленным улицам, спальным районам, университетскому городку. Проблема была в том, что незнакомцы обожали махать и окликать меня, когда я пробегала мимо, краснолицая, потная и пыхтящая. «Молодец!» – кричали они. «Еще чуть-чуть!» Или почему-то: «Мне прямо стыдно рядом с вами!» Я знала, я понимала, что все эти оклики были дружественного толка, никаких вам «эй, детка». И все же они пробуждали во мне желание стать невидимкой, пролетать мимо прохожих легким ветерком, дуновением воздуха с запахом пота.

Как-то раз, когда я решила пробежаться по центру, путь мне преградили двое мужчин в костюмах – они остановились поболтать посреди тротуара. Я была уже рядом, но эти двое лишь мельком взглянули на меня и продолжили разговор. Они занимали всю ширину дороги, и мне, чтобы обогнуть их, пришлось спуститься на проезжую часть. Пробежав мимо, я услышала, как что-то упало на землю (как выяснилось позже, это был дипломат одного из них) и за мной кто-то погнался. Через пару секунд я с изумлением поняла: это один из тех типов в костюмах мчится за мной во весь опор. Он догнал меня и побежал сзади, дыша мне в затылок. Краем глаза я видела, как он работает локтями, слышала, как он пыхтит. Он глумился надо мной. Мне стало страшно и стыдно, а потом я рассердилась на себя за эти чувства. В конце концов тот тип со смехом отстал и, видимо, вернулся к своему приятелю, который наверняка тоже загибался от смеха. Точно не знаю, было ему смешно или нет. Я умчалась оттуда без оглядки.

Я побежала по тропе в неспешном темпе. Это была моя первая пробежка со дня убийства, и я потеряла сноровку, не разогрела икры и ступни. А еще на мне была повседневная одежда – не считая кроссовок. Но я все равно побежала. Я опасалась, что больше не смогу бегать. Переживала, что запаникую, расплачусь или свернусь клубочком на земле. Но вышло наоборот: было приятно размять конечности, ощутить, как дыхание входит в ритм с бегом.

Стоял будний день, время обеда уже прошло. Людей в парке было совсем немного: две девушки, гулявших с похожей на волка собакой, еще пара бегунов, кучка подростков, что сидели кружком на газоне. Когда я миновала последних, из их компании раздались крики и визги. Я напряглась, но они, похоже, просто дразнили друг друга. Я опустила голову и прибавила темп. Пробежала мимо скамьи, где нашли труп Анджелы. Скамья пустовала.

Двое свидетелей подтвердили, что видели меня в парке в день убийства. Одним был вышедший на пробежку студент колледжа. Другим – пожилая женщина, которая прогуливалась вместе с соседкой и ее собакой. (Соседка меня не вспомнила. Собака – как знать?) Оба свидетеля сообщили, что я пробежала мимо них около четырех пополудни. Женщина описала мою куртку, студент – кепку. Оба видели меня на разных участках тропы, закладывавшей круг длиной в три мили. Студент сказал, что вид у меня был нормальный. Пожилая женщина – что задумчивый.

Третьим «свидетелем» был мой экран. Следователи нашли его в траве примерно в ярде от кроссовок. По трекеру было видно, что экран упал, когда я пошла на второй круг. Тогда-то он на меня и напал, заключили следователи. Мои кроссовки обнаружили сразу за двухмильной отметкой – там, где тропа забирает вверх по пригорку и огибает деревья. Кроссовки стояли посреди тропы носками вперед.

Сначала нашли кроссовки. И на протяжении следующих двух дней все надеялись, что он взял меня в плен и я еще жива. Или, что даже лучше, сумела сбежать от него и засела где-то в зарослях папоротника, вся в ушибах и, возможно, с сотрясением. Парк вплотную прилегал к обширной лесистой территории и полям. Собрали поисковую группу, волонтеры рядами прочесывали лес, отводя ветки деревьев, вороша высокую траву. Три дня поисков не дали результатов. В конце концов мой труп нашла полицейская собака – в канаве примерно в двух милях от кроссовок. Меня не закопали, тело было нетронутым – если не считать перерезанного горла. Я успела сбежать, решили все. Почти добралась до дороги, но истекла кровью.

На этом месте я перешла с бега на шаг. Быстро выбилась из сил. Нужно было замедлиться, чтобы одолеть подъем по пригорку. Иногда новое тело казалось мне слабым, но, наверное, дело все-таки было во мне самой, в слабачке, живущей внутри этого тела.

Мне не удалось вспомнить, как я погибла, как зашнуровала кроссовки и отправилась на пробежку в тот самый день. Герт и врачи объяснили, что это побочный эффект репликации: отшибает кратковременную память. Ни самого убийства, ни пары дней до него я не помнила – один большой пробел, плотная белая масса, словно мысли обо всем этом бились о свод черепа. Оно и к лучшему, сказали мне. Поспорить с этим было трудно.

Я добралась до вершины пригорка. В поле зрения никого не было. Никого, кроме меня. Я медленно повернулась вокруг собственной оси. Возникло странное чувство, будто кто-то стоит у меня за спиной и поворачивается с той же скоростью, что и я, поэтому мне не удается разглядеть ни пряди волос, ни края плеча, ни облачка выдыхаемого воздуха.

Эдвард Ранни рассказал следователям, что, дожидаясь меня, прятался за деревом. За каким именно? Я выбрала несколько кандидатов и подошла к дереву со стволом потолще, высившемуся в паре футов от тропы. Спряталась за ним. Да, пригорок отсюда видно. Возможность быстро выскочить на тропу есть. Я постаралась сохранить в памяти вид этого дерева, его положение на холме, запомнить, как выглядит его листва и кора. Спрошу самого Ранни, решила я. Когда мы с Ферн будем с ним разговаривать, я спрошу у него, то ли это дерево.

И тут я зачем-то вышла из-за дерева. Застыла на месте, и чувства, что я чего-то жду, не возникло. Казалось, будто я часть леса, будто я мотылек и у меня крылья цвета древесной коры, будто я дерево и кровь у меня сгустилась и превратилась в живицу. Не знаю, сколько я так простояла. Ощущение было, что долго, но на самом деле вряд ли дольше пары минут. Чего именно я жду, я тоже не понимала. Пока не появились девушки.

Это были те самые девицы, которых я уже видела, те, что выгуливали похожую на волка псину. По ритму и шороху шагов я поняла, что это они, еще до того, как увидела. Знаю, звучит неправдоподобно, но это правда. Я вжалась в ствол и осторожно выглянула. Над гребнем пригорка появились девичьи макушки: одна – со светлыми прямыми волосами, другая – с темными кудрявыми. Затем показались их лица, туловища, а потом и собака.

– Как-нибудь я плюну ей в еду, – говорила светловолосая, – и она об этом даже не узнает.

Кудрявая хмыкнула – с сочувствием, но без особого интереса. Собака крутила ушами, и я осознала, что животное может меня учуять, дернуться в мою сторону и залаять. Девушки увидят, что за деревом прячется взрослая женщина. И как мне тогда быть?

Я испытала острое желание спрятаться получше, но подумала, что собака заметит шевеление, поэтому замерла и затаила дыхание. Я вновь вообразила себя деревом – женщиной, превратившейся в дерево, с губами, покрытыми корой. И это, вероятно, сработало, потому что девушки прошли мимо и свернули вдоль излучины тропы; светловолосая все перечисляла, куда ей хочется плюнуть и как еще напакостить, кудрявая так же сочувственно угукала. И ни одна из них, включая собаку, не догадалась, что я здесь.

Как только они скрылись из виду, я вышла на тропу. Теперь я знала, зачем сюда пришла. Сама того не осознавая, я думала, что, окажись я здесь, на том самом месте, где он меня прикончил, я что-то почувствую, что-то пойму. Думала, что смогу вспомнить собственную смерть. Но у меня не получилось. Такие сведения не содержались в этом мозгу, в этом теле. Тело, в котором они остались, было на кладбище, медленно таяло в земле. Мысль об этом не ужасала. Не так уж это и плохо. Потому что я-то здесь. Те девицы – вон там. А я – вот она я – развернулась и зашагала обратно. Вот она я пошла домой.

– Расскажешь мне о том дне? – попросила я Сайласа.

– Опять? – Стояла ночь; мы были в кровати.

– Прошу тебя.

– Почему ты просишь меня об этом только когда свет выключен?

– Под покровом тьмы?

Он не ответил, и я окликнула еще раз:

– Сай?

Я знала, что он не любит рассказывать о том дне, но расскажет, если я попрошу. И иногда я об этом просила. Иногда на меня находило. Иногда я просила об этом каждую ночь; иногда неделями не возвращалась к теме. Сайлас был со мной терпелив. Он, Сайлас, молодец.

– В день, когда ты пропала, – начал он, будто читал книгу вслух, – я, как обычно, вернулся домой с работы. Забрал Нову из яслей.

– Нову, – вздохнула я.

– Нову, – подтвердил Сайлас. – С ней все было хорошо. И сейчас хорошо.

И это действительно было так. Так и есть. Но я ощущала некоторую обиду, что у нее все было хорошо и без меня. Все было бы хорошо, даже если бы я не вернулась. Я попыталась отогнать мысли о сумке на дне шкафа, которую до сих пор не распаковала.

– Мы открыли дверь и зашли внутрь, – сказал Сайлас. – Тебя не было. Я имею в виду, тебя не было здесь.

Я собиралась распаковать сумку, но все время это откладывала. Сумка казалась мне некой уликой – свидетельством о том, кем я была прежде, кем уже не была.

– В какой момент ты понял, что я пропала? – спросила я.

– Во сколько? – уточнил Сайлас. – В два. В обед мы с тобой поговорили. Ты упомянула, что собираешься на пробежку. Но на телефон отвечать перестала. Я сделал несколько звонков. Твоим подругам, Хави, твоему отцу. Никто не знал, где ты. Позвонил в службу спасения. Мне сказали, что бить тревогу рано.

Я представила его расхаживающим по дому: глаза усталые – глаза распахнуты от страха, шаги размеренные – шаги лихорадочные. Представила, как он копается в моих вещах, ищет подсказки. Однако сумку он не нашел, не нашел то, что спрятано на дне.

– Я собрался сам пойти тебя поискать, но тут мне позвонили из службы спасения. Поступали звонки: люди сообщали о кроссовках, найденных в том самом парке, где убили первую женщину.

– Анджелу, – подсказала я.

– И оператор запомнил, что я звонил. Скорее всего, это просто розыгрыш, сказали мне. Но попросили прийти и взглянуть лично. Не твои ли это кроссовки.

Розыгрыш. В разгар той серии убийств кто-то начал оставлять женскую обувь по всему городу – такой вот жуткий прикол. Подозревали в этом подростков. Но однажды вечером я была в продуктовом магазине и, свернув в следующий ряд, наткнулась на женщину, которая на моих глазах поставила пару золотых лодочек прямо под овощным прилавком. Моя ровесница, хорошо одетая, с укладкой, в безупречно выглаженной блузе и слаксах. Заметив меня, она притворилась, будто сама только что обнаружила эти туфли. «Что за люди!» – воскликнула она, выпрямилась и торопливо зашагала прочь, оставив туфли там, где они стояли. Я так никому и не рассказала о том случае. Это был наш секрет. Наш с ней секрет.

– Я отправился в парк, – сказал Сайлас. – Увидел их. Кроссовки.

– И?

– И это были твои кроссовки.

– Ты знаешь, где они сейчас?

– Что?

– Ну те кроссовки. Мои кроссовки.

– Лу.

– Я просто спросила.

– Наверное, в полиции. – Сайлас тяжело вздохнул. – Может, мы?..

– Мы больше не будем об этом. Больше не будем.

Я не стала расспрашивать, что было дальше: как поисковики прочесывали заросли папоротника, как собака учуяла мой запах, как ему снова пришлось явиться на опознание – но на сей раз уже не кроссовок. А трупа. Моего трупа. Я не стала требовать рассказа об аресте Ранни, о его признании, о том, как комиссия по репликации объявила, что намерена вернуть нас к жизни. Сегодня требовать всего этого от Сайласа точно не стоило.

Я перекатилась на другой бок и поцеловала его в край ушной раковины, в кромку волос – всюду, куда смогла дотянуться.

– Я тебя люблю, – сказала я.

– Я тебя тоже.

– Люблю тебя просто чудовищно.

– Любишь меня как чудовище?

– Да. С клыками и когтями.

Я нашла уголок его рта. Сайлас обнял меня и крепко прижал к себе, и я больше не могла ни целовать его, ни разговаривать, лишь дышать – и то с трудом. Он уткнулся лицом мне в макушку и зарычал. Впрочем, на рычание это походило мало, скорее на всхлип. Некоторое время мы так и лежали – примерно минуту, совершенно неподвижно. Сайлас прижался носом к моему лбу, и я не могла понять, плачет ли он, но спросить об этом тоже не могла. Мой экран звякнул, Сайлас расслабился и выпустил меня из объятий. Я перекатилась к тумбочке и взяла вспыхнувший синим квадратик. Селия Баум назначила сеанс на следующий день.

Пробежки

Я начала бегать еще в подростковом возрасте. Во время пубертатного периода я была страшненькой, разные части моего тела росли с разной скоростью, некоторые не росли вовсе. Над округлым детским пузом проклюнулись зачатки бюста. В груди образовались твердые диски, похожие на фруктовые косточки. Иногда я переживала, что у меня сразу две опухоли. Волосы вечно мешались; жирные и липкие, они лезли в рот и глаза. Дин предлагал мне коротко постричься или хотя бы начать собирать волосы в хвост, но я знала, что, открыв лицо, совершу ошибку: нос и нижняя челюсть выдавались сильнее скул и лба. А посреди всего этого глаза – маленькие и темные, ошарашенные тем, во что я превратилась. Я напряженно пялилась на свое отражение в зеркале. Чтобы в тебя влюбились, нужно быть хорошенькой. А я таковой не была, следовательно, меня никто не полюбит. Вот во что я тогда твердо верила.

Единственной достойной частью меня были ноги. Все еще детские, короткие и крепкие, с ямочками на коленках. Я знала, что ноги меня не подведут. Что донесут меня, куда надо. Что сослужат мне верную службу.

Как-то раз я тусовалась с подружками возле станции железной дороги, там, откуда ходили электрички до Детройта. Мы катались на свифтбордах, взмывали на них вдоль бетонных стен и прыгали с лавок, бесили взрослых. Станция находилась за пределами территории, где нам, одиннадцатилетним, разрешалось гулять. Кроме того, наши родители были убеждены, что все мы друг у друга в гостях, вот только одна из девчонок, Джемма, знала, как обмануть приложение для отслеживания, поэтому мы шастали где хотели – разумеется, совсем не там, где нам разрешали гулять.

Мне захотелось писать, и я пошла в туалет на станции. Выйдя оттуда, я не обнаружила ни подруг, ни своего свифтборда. Наверняка это Джемма предложила бросить меня одну. Мы с ней не были особо дружны. Но и не делали друг другу подлостей, такого не случалось. В девочках с раннего возраста пестовали доброту; доброта насаждалась принудительно. Сами того не осознавая, взрослые преподали нам еще один урок: от девочки можно ждать, даже требовать доброго отношения к окружающим, а также обращать эту доброту против нее самой. Мы, девчонки, не говорили об этом вслух, но, разумеется, все понимали, поэтому то и дело осмеливались ступить в запретную зону за пределами доброты, что, как мы надеялись, было круто.

Я много лет не общалась с теми девчонками. Я знаю, что они где-то есть, живут свою жизнь и, вероятно, так же редко вспоминают обо мне. По моим последним сведениям, Джемма стала юристом, Пейтон – учительницей, а Дейзи с мужем переехали во Францию. У Пейтон и Дейзи тоже есть дети. Полагаю, они слышали, что со мной случилось. Знаю, что Пейтон точно слышала – после того, как меня убили, она прислала Дину открытку с соболезнованиями. Впрочем, у Пейтон проблем с манерами никогда не было. Другие на связь не вышли. Оно и понятно. В такой ситуации трудно подобрать слова.

Подруги, бросившие меня в тот день на станции, прекрасно знали, что оттуда до дома было шесть миль: долететь на свифтборде – раз плюнуть, дойти пешком – почти нереально. Знали они и другое: если я опоздаю к ужину, отцы пойдут искать меня, обнаружат, что я отправилась тусоваться в центр города, и накажут.

Стоял конец октября, на улице было хмуро, свет, казалось, исходил из земли, а не с неба. Мне нужно было преодолеть шесть миль за полтора часа. Бегом я бы успела. Поэтому я побежала.

Я никогда так не бегала: спринты на школьном стадионе, игры на физкультуре – да, бывало, но на дальние дистанции – никогда. Мне неожиданно понравилось. Понравилось, как бег удерживает меня в собственном теле и в то же время избавляет от телесных оков. Понравилось, что можно преодолеть боль и испытать облегчение. Ноги у меня были короткие. Бежала я не быстро, но обнаружила такую вещь: обманывая сама себя, я могу бежать долго. Кто-то гонится за мной, внушала я себе. Я смогу уйти от преследователя, но только в том случае, если не остановлюсь. Он сильнее и быстрее меня, у него есть цель. А у меня есть воля, есть решимость, есть что терять.

В следующем году, перейдя в среднюю школу, я вступила в команду по легкой атлетике. На каждом забеге я повторяла себе ту же легенду. Он преследует меня; отставать нельзя. Короткие и средние дистанции я бегала хуже всех в команде, но тренер перевел меня на длинные, и все расстояние я пробегала на пределе возможностей. И всегда занимала призовое место.

11

Сеанс Селии Баум был назначен на самый конец дня. Ну конечно. Разумеется. Я представляла ее себе такой, какой видела на съемках из зала суда: лицо спрятано за сухими ладонями – это кисти пожилой женщины, на которых просвечивают вены, проступают кости. Я вообразила, каково обнимать женщину в такой позе: ее руки окажутся прижаты к телу моими руками, и она даже не сможет меня разглядеть. Впрочем, обнимающего тебя человека вообще разглядеть трудно, даже если лицо у тебя не закрыто. Ты смотришь за плечо обнимающего, он смотрит за твое. Вы находитесь слишком близко друг к другу.

Я позвонила Ферн только после того, как села в автотакси до работы. Обсуждать мать Ранни при Сайласе я не могла; он пока еще не знал, что мы задумали. Мой звонок разбудил Ферн. Я сообщила ей, что она была права: Селия использовала сертификат, наш план сработал.

– Быстро, – только и сказала Ферн.

Я думала, что она возгордится. Но Ферн не злорадствовала ни секунды. Сразу перешла к делу, повела себя практично в совершенно непрактичной ситуации, которую сама же и срежиссировала. Я стала замечать за ней подобное с нашего визита в бар «Ноль»; она воспринимала хаос как нечто логичное.

– Вот как все пройдет, – объявила Ферн, и я представила ее лежащей в кровати на спине с задранными вверх ногами: она крутит одной ступней, затем другой, нетерпеливо поджимает пальцы. – Она появится у тебя в Приемной. Ты уже будешь там. Она не знает, кто ты. На тебе будет костюм.

– Рабочий облик, ты имеешь в виду.

– Костюм тучной пожилой женщины. Ты скажешь: «Добро пожаловать». И обнимешь ее.

В плане Ферн был изъян. Смогу ли я обнять Селию? Вот уж не знаю. Я так разозлилась на нее в том видео, где она еще девчонка. Больше я этой злости не испытывала. И все же. Она мать того, кто меня убил. Смогу ли я обнять ее? Смогу ли утешить?

– Ты обнимешь ее, – будто услышав мои мысли, повторила Ферн. – И когда она расслабится в твоих объятиях, скажешь что-то типа: «Вас тяготит огромная печаль, не так ли? Я это чувствую».

– Мы такого не говорим.

Небо за окнами авто было как лужа, как жирное пятно, как мутная вода в кухонной раковине после мытья посуды. До меня начало доходить, что подстроить сеанс для Селии Баум – паршивая затея.

– Скажешь ей, что проговорить все бывает полезно, – продолжала Ферн.

– Повторяю: мы не проводим бесед.

– Но ты ведь можешь такое сказать, правда? Правилами это не запрещено.

– Не думаю, что смогу все это провернуть.

– Конечно, сможешь. Это же просто разговор. Всего пара слов.

– Да я понятия не имею, о чем с ней говорить.

– Вот уж ерунда.

– Да ладно? И что тогда? Что мне ей сказать?

– Скажи, что ты тоже мать.

Первый же сеанс дня был из ряда вон: клиент в облике мерцающего сгустка пикселей, Приемная в виде неба; мы словно парили среди облаков. Мне пришлось проводить сеанс зажмурившись, поскольку от мелькания пикселей и высоты кружилась голова. Следующим был старик, который захотел, чтобы я заключила его лицо в ладони, посмотрела ему в глаза и улыбнулась. По-доброму, попросил он. По-доброму, пожалуйста. Прямо перед обедом явился мистер Пембертон; на нем была водолазка сливового оттенка, он держался непринужденно. Сел на край дивана и протянул мне руки.

– Как поживаете? – спросила я. И вдруг поняла, что рада его видеть.

– Я? У меня все хорошо. А у вас? Как вы поживаете?

– Нервничаю, – вырвалось у меня.

Мистер Пембертон нахмурился.

– Нет. Простите. Все хорошо.

– Почему вы нервничаете?

– Прошу вас. Это же ваш сеанс.

– Верно, – согласился мистер Пембертон. – И я хочу знать, почему вы нервничаете.

– Ничего особенного. Новый клиент.

Мистер Пембертон вскинул брови.

– Вы опасаетесь, что вцепитесь в него и не отпустите?

– Почему вы вернулись после того, как я так поступила? – спросила я.

– О, я не знаю. – Мистер Пембертон посмотрел на свои руки. – Хотел дать вам еще один шанс? Я верю во вторые шансы.

– Ясно. Я тоже верю.

Он поднял голову, с интересом на меня взглянул.

– Правда?

– Конечно. А кто не верит? – Я не стала говорить ему, что само мое существование, вся я, по сути, воплощение идеи второго шанса.

– Приятно такое слышать, – сказал мистер Пембертон. – Стоит стать родителем, как каждый день превращается в сплошное нагромождение ошибок. И какова их цена? Всего лишь здоровье и счастье твоего ребенка.

Я на секунду лишилась дара речи, увидев его в новом свете.

– У вас есть дети?

– Угу. – Мистер Пембертон кивнул.

– У меня есть дочь.

– Сколько ей?

– Девять месяцев.

– Девять месяцев. Ого. Она провела снаружи столько же времени, сколько и внутри вас.

– Я тоже так говорю! А у вас кто? Сколько им?

– Два сына. Тринадцать и семнадцать лет.

– Подростки!

– Самые настоящие! Но младенец! Я помню те дни. И ночи. У моего младшего были колики. Жена с трудом это пережила, говорила, мол, не ожидала, что будет так сложно, что она, возможно, не создана для всего этого. Даже грозилась уйти.

– Да, – тихо произнесла я. – Да, это тяжело.

Я не стала рассказывать мистеру Пембертону, что меня одолевали те же мысли. Хотя могла бы. Стоило бы. Он-то о жене рассказал. Но мне было слишком стыдно. Про сумку в шкафу я тоже умолчала. С чего бы о таком рассказывать?

– Я не знал, как быть, – сказал мистер Пембертон. – Как вытащить ее из этого состояния.

После того, как меня вернули к жизни, после того, как меня убили и клонировали, я впитывала жизнь, которой едва не лишилась. Которой лишилась, если уж на то пошло. Получив второй шанс на жизнь, я обращала внимание на все свои ощущения, на все до единого: на треск наклейки, которую я отдирала от памперса Новы, чтобы запечатать его и выбросить; на шершавую корочку на губе у Сайласа, когда тот целовал меня в висок; на кружево утреннего света, льющегося сквозь кухонное окно; на гладкость кафеля под босыми ногами; на собственное тело, которое перемещалось по дому, обнимало всех этих людей, проживало эту жизнь – мою жизнь.

– Но она как-то выкарабкалась сама, – сказал мистер Пембертон.

– Я рада, что ваша жена это пережила, – сказала я ему.

– Да, – подтвердил он. – Пережила.

В анкете, которую клиенты заполняли перед сеансом, Селия Баум выбрала стандартные объятия. Во всех остальных вариантах она поставила прочерки. Я подключилась к Приемной и выставила настройки по умолчанию – камин и два дивана друг напротив друга.

Когда я вошла в сеанс, Селия уже сидела на самом краю дивана, всем телом развернувшись к камину, хотя тот не горел. Она была в облике из готового набора Приемной: хорошенькая брюнетка из нашей рекламы – россыпь мелких веснушек от лба до подбородка. Она сидела, склонив голову, и ковыряла обивку дивана. Я зажгла камин, Селия вздрогнула и, обернувшись, с виноватым видом отдернула руку от ткани.

– Повредить его вы вряд ли сможете, – сказала я. – Если у вас получится выковырять хотя бы ниточку, я сильно удивлюсь.

– Если у меня получится выковырять хоть пиксель, вы имели в виду? – пошутила Селия.

Голос у нее был хриплый – голос взрослой курящей женщины, а не юной девушки, облик которой она выбрала. Я заняла место на другом конце дивана.

– Люблю шутить, – нервно пояснила Селия. – Знаю, выходит ужасно. Самый убогий юмор. Но я ненавижу лимерики – если это облегчает дело. Представляете, каково это – действительно родиться в Нантакете[686]686
  Остров в Атлантическом океане у восточного побережья США, относится к штату Массачусетс. Часто фигурирует в первой строчке лимериков.


[Закрыть]? Бедные местные жители. Наверняка, представляясь, говорят, что родом из соседнего города.

– У вас хорошее чувство юмора, – заверила я ее и внезапно поняла, что и правда так думаю.

Плечи Селии немного расслабились.

– А вы очень добры.

В этот момент я решила, что не стану манипулировать этой женщиной, не стану ее огорчать, кем бы ни был ее сын, что бы он ни сделал. Проведу ей обычный сеанс и отправлю восвояси. А Ферн пусть придумает другой план.

– В вашей анкете указано, что вы предпочитаете базовый близкий контакт? – уточнила я.

– Близкий контакт. Да. Похоже, что так.

– Простите, это внутренний сленг компании, означает продолжительные объятия. Хотите, я?.. – Я развела руки. – Попробуем?

Взгляд Селии скользнул на свободное место возле нее, и через миг она кивнула. Я подошла и села рядом. Положила руки на колени, чтобы она их видела. Ее нервозность развеяла мои собственные переживания. Она просто клиент, а я проводила эту процедуру сотни раз.

– Как вы захотите, так и поступим, – сказала я. – Можете остаться на своем месте, и я вас обниму. Или, если хотите, можете повернуться ко мне лицом. Объятие продлится до конца сеанса. Если только вы не захотите сменить положение – тогда просто скажите мне об этом. Предупредите, если захотите закончить сеанс. Так тоже можно. Хорошо?

Селия скривилась.

– Как-то это странно, нет?

– Возможно, вам проще будет воспринять сеанс как нечто вроде стрижки или чистки зубов. Или массажа?

– Вроде массажа – да. Так пойдет. – Селия по-прежнему сидела прямо, чуть повернув корпус в мою сторону. – Сбоку.

– Хорошо, – сказала я. И развела руки.

Как только руки сомкнулись вокруг Селии, она воскликнула:

– Погодите!

Я разомкнула объятия и отстранилась.

– Продолжим, как только скажете.

– Нет, дело не в… – Селия покосилась на меня и тут же отвела взгляд. Она нервно перебирала пальцами, массировала их, будто пыталась снять тугие кольца. – Дело не в этом. Просто… – Она вздохнула. – Просто на самом деле я выгляжу совсем иначе.

– О, ничего страшного. Я тоже выгляжу иначе. – Я обвела рукой свой пышный торс, заключенный в кардиган. – Набор готовых обликов упрощает процесс, вот и все.

– Я имею в виду, можно мне вернуть собственную внешность? Если я захочу?

В голове всплыла сцена из суда с женщиной, накрывшей руками лицо.

– Что? – забеспокоилась Селия, когда я не ответила. – Это запрещено?

– Нет-нет, – заверила я ее. – Разумеется, нет. В правом верхнем углу визора есть иконка – человечек. Если у вас есть привычный аватар, можете загрузить его в Приемную. Видите иконку?

– Вижу. Вот так?

Через секунду веснушчатая модель пропала, и на ее месте возникла Селия Баум. Волосы у нее были каштановые с сединой, они напоминали оперение птиц, которым нужно сливаться с подлеском. Вытянутое лицо с выдающимися скулами и подбородком и поразительно светлыми глазами – настолько светлыми, что голубая радужка казалась почти белой. Селия взглянула на меня, оценивая мою реакцию.

– Вы меня знаете? – ни с того ни с сего спросила она резким голосом. – Вы знаете, кто я?

Я не хотела ей врать. Просто ложь сорвалась с губ быстрее правды.

– Мне следует знать вас?

Пару секунд Селия пристально на меня смотрела.

– Нет, – в конце концов произнесла она. – Нет, не следует. Я обычная женщина. Обычная женщина из Нантакета.

– Какое совпадение, – выдавила я. – А я из соседнего городка.

Селия хохотнула.

– А теперь… – вновь заговорила она. – А теперь продолжим?

Я вновь обняла ее. Селия ненадолго застыла, прижавшись щекой к моему плечу, но затем все-таки сомкнула руки – я почувствовала, как ее пальцы прикоснулись к спине. Через пару минут она тихо заплакала, уткнувшись мне в плечо, что случается с клиентами довольно часто, и у меня внутри что-то щелкнуло. Я медленно гладила ее по спине круговыми движениями, пока она не успокоилась, – с любым другим клиентом я повела бы себя точно так же.