Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 282 страниц)

Глава 58

Митч слишком умен, чтобы Элизабет удалось от него что-то скрыть, и в этот солнечный понедельник он уже роется в картонных коробках, забравшись в тайный гаражный бокс. Митч заметил, как изменилась в лице Элизабет, как только Нина Мишра упомянула о боксе. В нем определенно что-то прятали.

Отвечающий за компьютерное оборудование конторский работник из совета Файрхэвена, у которого давно имелись проблемы с героином, был только рад помочь с адресом. Правда, потом он немного расстроился, когда Митч сообщил, что именно в данный момент из-за непредвиденных обстоятельств у него героина-то и нет.

Прилетевший в Англию Ханиф дал Митчу время до конца месяца, чтобы найти пропажу. Митч заверил его, что к истечению срока товар вернется к своему владельцу.

Если Дом и в самом деле был слабым звеном организации Митча, то его смерть должна немного сгладить неловкую ситуацию. Возможно, Ханиф войдет в положение, даже если Митч не сможет найти наркотики? Нет, он их обязательно найдет.

Митч извлекает из одной из коробок винтажные швейцарские часы «ТАГ Хойер» и кладет их в карман. Ну в самом деле, не пропадать же добру?

Дверь гаража открывается с металлическим скрежетом, и Митч стремительно достает пистолет. В гараж ныряет силуэт Луки Буттачи, и Митч засовывает пистолет обратно за пояс.

– А я все думал, как скоро ты появишься, – говорит он. – Как ты нашел гараж?

– Через маячок на твоей машине, – отвечает Лука. – Что-нибудь раздобыл?

– Отличные часы, – хмыкает Митч. – Героина нет.

– Кто-нибудь еще сюда заходил? Может, канадец?

– Если он и был здесь, то все оставил в порядке, – Митч качает головой. – Правда, он не производит впечатления аккуратиста.

Лука садится на груду коробок и закуривает сигарету.

– Ну и где же груз, черт возьми?

– Может, слышал какие сплетни? Я по-прежнему не доверяю Конни Джонсон.

– Он просто… – Лука делает пальцами движение типа «облачко дыма», – …исчез, пфффф! Митч, ты понимаешь, что рано или поздно мне придется искать кого-то другого, кто будет снабжать меня товаром? Если у тебя не закончатся проблемы.

– Понимаю, – отвечает Митч. – Могу я задать тебе вопрос? Ты скажешь мне правду?

– Зависит от вопроса, – пожимает плечами Лука. – Попробуй.

– Окей. Учти, что я спрашиваю Джона-Люка Баттерворта, своего старого приятеля, а не Луку Буттачи. Ты поддерживаешь связь с афганцами?

Лука качает головой:

– Я не знаю афганцев. И даже знать не хочу – это твой участок.

– Окей, – снова говорит Митч. – Ты в этом уверен?

– Уверен, – кивает Лука. – Мне не нужны все эти головняки. А почему ты спрашиваешь?

– Приехал один из них, – поясняет Митч.

– Прямо сюда?

– Ага.

– Но их никогда здесь не бывало.

– Я знаю, – говорит Митч. – Но теперь они хотят встретиться с нами.

– Ну, тогда нам трындец, – вздыхает Лука. – Чего они хотят?

– Думаю, мы это выясним. Но общение сложится проще, если героин найдется до того, как они появятся. Но он точно не в этом боксе.

– Что нам известно об этом парне Гарте? Кроме того, что он канадец.

– Очень мало, – говорит Митч. – Зато мы многое знаем о его жене. Этого вполне достаточно.

Митч ощущает в кармане тяжесть часов. Они могут стать хорошим приветственным «подгоном» для Ханифа. Если они уже приговорили Митча, то он обязательно будет убит, но от наличия часов хуже не станет.

Кроме того, может найтись совершенно невинное объяснение тому факту, что Ханиф пролетел тысячи миль, чтобы с ним встретиться.

Митч выходит вслед за Лукой из гаража на морозный морской воздух.

Затем они оба весело машут полицейским, наблюдающим за ними с высоты холма.

Глава 59

На следующей неделе Саманта Барнс будет читать лекцию в Женском институте Петворта. Тема – подделки и фальшивки, а также способы их распознавания. В наше время это достаточно просто.

У нее успело накопиться много хороших примеров.

Главное, что следует знать, когда вы покупаете, к примеру, картину Бэнкси, – к ней прикладывается сертификат подлинности от организации под интересным названием «Комитет по борьбе с вредителями». К сертификату подлинности прикрепляется половина десятифунтовой банкноты. Вторую половину банкноты эта организация хранит у себя. Если к произведению не приложена половина десятки, значит, это подделка. Ни в коем случае ее не покупайте!

Это очень умная система аутентификации, и кому, как не Саманте, об этом знать. Она весь день провела за кропотливой работой, разрезая поддельные банкноты и приклеивая их к поддельным сертификатам, чтобы подтвердить подлинность картин Бэнкси, которые она печатает на чердаке. Если бы ее покупатели действительно хотели разбираться в нюансах, то обнаружили бы подделку. Но кто, уже потратив десять тысяч фунтов на подписанного Бэнкси с законным сертификатом подлинности, захочет копаться в этом глубже? Просто вставляйте в рамку и вешайте у себя в гостиной, где друзья могут любоваться ими и выражать восхищение. А если дело дойдет до перепродажи, то и следующий владелец вряд ли будет присматриваться слишком пристально. Такова правда жизни. Разумеется, если бы кто-то стал жаловаться, то она немедленно вернула бы деньги, но, как ни странно, до сих пор после продажи многих тысяч работ Бэнкси, Пикассо, Лаури, Херста и Эмин ни единой жалобы к ней не поступало, за исключением одного случая, когда ленивый курьер перебросил картину Кандинского через садовую ограду. Разумеется, это форс-мажор и полный возврат.

На юридическом языке это называется «преступление без жертв». Как и то, что они задумали провернуть с Гартом.

Она ждет возвращения Гарта, чтобы приступить к осуществлению плана. Обед в Куперсчейзе изменил всё. Буквально всё.

Подумать только, а ведь они почти отказались туда ехать. Ей даже пришлось убеждать Гарта, что это может быть полезным.

– Обед? С людьми, которые почти при смерти?

Но она убедила его, и оба оказались этому рады. В машине по дороге домой Гарт сказал:

– Когда ты права – ты права, детка.

Саманта понимает, что со стороны их отношения могут показаться странными: она – истинная английская леди, и он – молчаливый, обросший шерстью канадский мамонт, который к тому же на двадцать лет ее моложе. Но с того момента, когда он наставил на нее пистолет, оба поняли, что это любовь. По этому огненному пути они и шли с тех пор – Саманта с ее здравым смыслом и мастерством и Гарт с его мозгами и умением запугивать. При взгляде на их банковские счета ее разбирает смех. Близлежащие благотворительные организации приняли их очень хорошо, хотя Саманта и понимает, что это не более, чем грубый подкуп. Она ведь не платит никаких налогов, так что это самое малое, чем она может отплатить. Всякий раз, когда она отправляет очередной взнос на очередное местное доброе дело, Гарт закатывает глаза и называет ее сентиментальной. Сам Гарт жертвует деньги лишь приюту для домашних животных в Баттерси и больше ни на что. В прошлом году он перечислил им семьсот тысяч фунтов стерлингов.

Саманта обдумывает свой следующий шаг.

О Митче Максвелле и Луке Буттачи она невысокого мнения. Саманта верит, конечно, что они хороши в своем деле, поскольку контрабанда наркотиков – довольно агрессивный бизнес, но сомневается, что им удастся найти героин. Вот Элизабет – другое дело. Она вполне на это способна. Она и ее развеселая банда. И к моменту, когда они найдут груз, Саманта и Гарт будут наготове. Нина уже проговорилась о запертом гараже. Вот с него-то они и начнут. Гарт уже сегодня отправился на поиски. Элизабет Бест знает, где гараж, как знает и профессорша из университета, а значит, и Гарту не составит труда это выяснить. Шкатулочки там может и не оказаться, но Саманта уверена: что-то обязательно будет, какая-то зацепка, за которую можно ухватиться, нечто такое, что упустила старая леди. Уловили ли Митч с Лукой оговорку про гаражный бокс? Если да, то они тоже пойдут по следу и как только найдут гараж, то перероют его сверху донизу в поисках своего товара. Но Гарт позаботится, чтобы выигрыш в этой игре достался им. Гарт никогда ее не подводит.

Завтра они поедут к гаражу, а по дороге продолжат слушать подкаст о настоящих преступлениях. В данный момент они слушают выпуски о хоккеисте, умершем в туалете самолета. Всего четырнадцать серий.

Саманта приступает к чтению статьи о Грейсоне Перри, художнике, которого иногда показывают по телевизору. Его работы сейчас очень ценятся, но, судя по тому, что видела Саманта, подделать их довольно сложно. Она уверена, что смогла бы найти кого-нибудь, кто был бы на это способен, но на самом деле ей больше нравится подделывать самой. Когда меньше промежуточных звеньев, получается больше прибыли. Дэмьен Херст – ее абсолютный фаворит, как за красоту его работ, так и за легкость для фальсификации.

Дверь внизу издает скрип. Должно быть, вернулся Гарт, так что она решает на этом закончить. Саманта встает и потягивается, слушая его шаги внизу – несколько более тихие, чем обычно. Неужели он похудел? Саманта надеется, что нет. Его масса – то, что удерживает ее на земле. Удерживает от того, чтобы взвеяться и снова воссоединиться с Уильямом.

Спустившись по узкой лесенке с самого верха дома, Саманта оказывается на парадной лестнице, которая обошлась в сто пятьдесят тысяч. Она из мрамора и вишневого дерева, с совсем небольшими вкраплениями слоновой кости, но, пожалуй, об этом никому лучше не рассказывать.

– Гарти, я наверху! – кричит Саманта.

Но если Гарт что-то и ответил, то Саманта его не слышит. Получив резкий удар по затылку, она кувыркается вниз по лестнице. Она ничего не успевает заметить, кроме отблеска люстры в тысячу свечей. Саманта всегда мечтала вознестись, чтобы вновь увидеться с Уильямом, но последнее, что она чувствует перед смертью, – это ощущение падения. Вниз, вниз и еще раз вниз.

Глава 60

Шторы задернуты, отопление включено, на проигрывателе играет Дворжак. Все как они договаривались.

Дело сделано.

Дело? Разве это можно назвать делом? Однако в любом случае пути назад больше нет. И оба это знают.

Они разговаривают уже несколько часов. Они успели и посмеяться, и поплакать, понимая оба, что смех и слезы теперь одно и то же. Он прекрасно выглядит в своем костюме. Богдан сфотографировал их перед уходом. Перед тем как обнял Стефана и сказал, что любит его. Стефан ответил Богдану, чтобы тот не вел себя как глупый старый дуралей. Уходя, Богдан обнял и ее, спросив, не засомневалась ли она.

Засомневалась? Конечно, да. Теперь она всегда и во всем будет сомневаться. Уверенность – это для молодых и для шпионов, а она уже давно ни то ни другое.

Тем не менее они решились. Стефан сам ввел себе препарат. Он настоял на этом. На его месте Элизабет поступила бы так же.

– Похоже, мы неправильно рассчитали время, – говорит Стефан, лежа головой на коленях Элизабет. – Ты так не думаешь?

– Я бы нисколько не удивилась, – отвечает она. – Мы почти всегда и все рассчитываем неправильно, да?

– И то верно, – соглашается Стефан очень тихим голосом. – Гвоздь вбит окончательно и бесповоротно, моя старушка. Нам кажется, что время движется вперед, летит по прямой, и мы спешим вместе с ним, стараясь не отстать. Торопись, торопись, время не ждет! Но на самом деле все не так. Время просто закручивается вокруг нас. Ничто не уходит в никуда. Все, что мы сделали, все люди, которых мы любили или которым причинили боль, – они по-прежнему здесь, с нами.

Элизабет гладит Стефана по волосам.

– К этому пониманию я пришел, – продолжает он. – Мои воспоминания похожи на изумруды – они чистые, светлые и истинные, но каждый новый день рассыпается, как песок, и я никак не могу ни за что ухватиться.

Инъекция получилась непростой. Не болезненной, не умиротворяющей, не угнетающей, просто неприятной. Просто еще одна будничная задача в целой жизни будничных задач.

– Это демонстрирует всю ложь происходящего, – говорит Стефан. – Ложь времени. Все, что я делал, и все, чем я был, остается в одном и том же месте. Нам кажется, самое важное – то, что только произошло или произойдет вот-вот. Но мои воспоминания не воспоминания, и мое настоящее уже не настоящее. Это все одно и то же, Элизабет. Что это был за мужчина?

– Мужчина? – переспрашивает она.

– Ну, тот поляк?

– Богдан, – отвечает Элизабет.

– Да, я именно о нем, – говорит Стефан. – Он не… Прости, если это очевидно, или мы говорим об этом уже не в первый раз, но он… Ведь он не мой сын, верно?

– Нет.

– Я так и думал, что нет. Ведь он же поляк, – вздыхает Стефан. – Не все сходится идеально, да? В жизни?

– Не всё… – вынуждена согласиться Элизабет.

– Я хотел спросить об этом его самого, но, наверное, это выглядело бы нелепо. У тебя есть друзья?

– Есть, – отвечает Элизабет. – Раньше не было, теперь есть.

– Хорошие? Они помогут в тяжелой ситуации?

– Думаю, да.

– А сейчас тяжелая ситуация? Как ты считаешь?

Элизабет хмыкает:

– Жизнь и есть череда тяжелых ситуаций, разве нет?

– И то верно, – соглашается Стефан. – Почему смерть должна быть чем-то другим? Они знают, что́ мы сделали? Твои друзья?

– Нет, не знают, – качает головой Элизабет. – Это только между нами.

– А они поймут?

– Наверное. Может быть, не примут, но я думаю, что поймут.

– А представь, что было бы, если бы мы не встретились, – говорит Стефан. – Только представь.

– Но мы же встретились, – отвечает Элизабет, снимая пушинку с плеча его пиджака.

– Страшно подумать, чего бы я лишился, – продолжает Стефан. – Ты позаботишься о моем земельном участочке?

– У тебя нет земельного участка, – мягко говорит Элизабет.

– С редиской, – настаивает Стефан.

Они проходят мимо грядок с редиской каждый день. Стефан смотрит на них и говорит: «Выкопай. Лучше выращивай розы, ради всего святого!»

– Я присмотрю за ним ради тебя, – обещает Элизабет.

– Конечно, присмотришь, – кивает он. – А знаешь, в Багдаде есть музей. Мы там были вместе?

– Нет, мой дорогой.

Это одно из многих мест, где им вместе не побывать уже никогда.

– Я записал для тебя его название, – говорит Стефан. – Оно лежит на моем столе. Там есть экспонаты, которым шесть тысяч лет, ты можешь себе представить? На некоторых можно заметить отпечатки пальцев или царапины. Наверное, какой-то ребенок отвлек гончара – и вот они остались. Ты понимаешь, что все эти люди до сих пор живы? Каждый, кто умер, остается в живых. Мы называем их «мертвыми» только потому, что нам нужно какое-то слово, но «мертвый» просто означает, что время для них перестало двигаться, понимаешь? На самом деле не умирает никто.

Элизабет целует Стефана в макушку. Пытается его вдохнуть.

– Я понимаю, – отвечает она. – Но несмотря ни на какие слова в мире, когда я лягу спать сегодня, твоей руки больше не будет в моей. Это все, что мне известно.

– Подловила, – говорит Стефан. – На это у меня нет ответа.

– Горю нужны ответы не больше, чем любви. И это не вопрос.

– А ты купила молоко? – спрашивает Стефан. – Гости захотят чаю.

– Оставь мне заботы о молоке, – просит Элизабет.

– Я не знаю, зачем мы на этой земле. Честно, не знаю. Но если бы я искал ответ, то начал бы с того, как сильно я люблю тебя. Я уверен, что ответ где-то там – внутри нас. Я уверен. В холодильнике осталось полбутылки, но этого вряд ли хватит. Иногда я забываю, что люблю тебя, ты знала об этом?

– Конечно.

– Я рад, что теперь помню, – говорит Стефан. – И я рад, что больше никогда не забуду.

Веки Стефана начинают смыкаться. Все идет именно так, как говорил Виктор. Именно так, как они обсуждали со Стефаном. Насколько это было в их силах. В последний раз они прочитали письмо вместе.

– Тебе захотелось спать? – спрашивает Элизабет.

– Немного, – отвечает Стефан. – Сегодня был напряженный день, да?

– Именно так, Стефан, именно так.

– Напряженный, но счастливый, – говорит он. – Я обожаю тебя, Элизабет. Жаль, что так вышло. Но ты разглядела во мне все самое лучшее? Так же было не всегда?

– Ты был моей мечтой, – отвечает Элизабет.

В моменты прояснений все сомнения Стефана рассеиваются. Его время подходит к концу.

– Они позаботятся о тебе? Твои друзья?

– Постараются, насколько смогут, – говорит Элизабет.

Но все подумают о выборе, который сделали бы на месте Стефана. Какой выбор сделала бы сама Элизабет? Она не знает. Но Стефан нисколько не сомневался.

– Джойс, – говорит Стефан. – Джойс – это твоя подруга.

– Так и есть.

– Передай Калдешу, что я скоро с ним увижусь. В выходные, если он никуда не соберется.

– Я передам, мой дорогой.

– Хочется на минутку прикрыть глаза, – говорит Стефан.

– Конечно, – отвечает Элизабет. – Я думаю, ты заслужил отдых.

Глаза Стефана закрываются. Его голос становится сонным.

– Расскажи мне, как мы впервые встретились, – просит он. – Эта история моя любимая.

Эта история любимая и для Элизабет.

– Однажды я увидела прекрасного мужчину, – начинает она. – И сразу поняла, что влюбилась. Потом я уронила перчатку возле книжного магазина, а он поднял ее и отдал мне. С тех пор моя жизнь изменилась навсегда.

– Он был красив?

– Невероятно красив, – отвечает Элизабет, и слезы текут из ее глаз потоком. – Ты даже не представляешь насколько. И, знаешь, моя жизнь не изменилась в тот день, Стефан. Она началась.

– Похоже, везучий сукин сын, – сонно говорит Стефан. – Ты будешь видеть меня в снах?

– Конечно. А ты будешь видеть меня в своих, – обещает Элизабет.

– Спасибо тебе, – выдыхает Стефан. – Спасибо, что даешь мне поспать. Это именно то, что мне нужно.

– Знаю, любимый, – говорит Элизабет и гладит его по волосам до тех пор, пока у него совсем не останавливается дыхание.

Глава 61

Джойс

Я даже не знаю, что сказать. Или сделать. Так что просто напишу то, что приходит на ум. Вроде как подумаю вслух.

Скорая помощь приехала около пяти часов вечера. Без сирен, что, как правило, говорит само за себя. Когда уже незачем спешить.

Когда видишь скорую помощь, всегда задаешься вопросом, к кому она едет. Это вполне естественно. Однажды она приедет за вами, и тогда другие люди будут смотреть на нее и обсуждать происходящее. Такова жизнь. Похоронное бюро обычно пригоняет длинный белый фургон. И это тоже не в диковинку для Куперсчейза.

Стефан умер. Элизабет поехала с ним в машине скорой помощи. Я бросилась к ней, как только поняла, что происходит. Но добралась лишь к тому моменту, когда в машину уже клали тело. Элизабет садилась на заднее сиденье. Поймав мой взгляд, она кивнула. Элизабет была сама на себя не похожа – будто призрак какой. Я протянула ей руку, и она ее пожала.

Я сказала, что немного приберусь, пока ее не будет. Элизабет поблагодарила и ответила, что будет только рада. Я спросила, был ли уход мирным, и она ответила, что для Стефана, безусловно, да.

Я видела, как Рон спешит к нам, прихрамывая на колено и бедро. Он выглядел таким старым… Элизабет закрыла дверь скорой помощи раньше, чем он успел до нас добраться.

Рон держал меня, пока уезжала скорая. А ведь я должна была догадаться, верно? Должна была догадаться, что задумали Элизабет со Стефаном. Но что бы я могла им сказать? Что бы вы сказали?

Тут сказать нечего, и все же я хочу кое-что заметить.

Я бы не смогла сделать подобный выбор, это точно. Если бы я была Элизабет, а Джерри – Стефаном, то я бы цеплялась за него до последнего. Я нашла бы ему хорошее место в хорошем доме престарелых и навещала бы каждый день – по мере того как он переходил бы от знакомства со мной к узнаванию меня, к непризнанию меня и даже к тому, что никогда обо мне не слышал. Я бы приняла все до конца. Моя любовь не допустила бы иного исхода. Я знаю многих, кто заботится дома о своих любимых, о тех, кто медленно умирает, и вы бы не пожелали такой участи даже злейшему врагу. Но покончить с этим разом? Покончить прежде, чем придет естественный конец? Я на такое точно бы не пошла. Пока жива любовь, я ни за что не решилась бы ее убить.

Но все это касается лишь моей любви, верно? Что, если бы моя любовь жила, а любовь Джерри уже нет? Что, если я просто думаю о той радости, которую доставил бы мне взгляд на него и возможность его обнять? О той радости, которая продлилась бы гораздо дольше, чем его? И все это понимая, что каждый вечер и каждое утро он будет засыпать и просыпаться в одиночестве, испуганный, сбитый с толку?

Я и в самом деле не знаю. Деменция не лишает до конца радости и любви, даже если чертовски старается. Да, остаются улыбки и смех, но появляются и крики боли. Два года назад или около того у нас в Куперсчейзе разгорелся спор насчет эвтаназии. Спорили страстно, аргументированно, вдумчиво, но трогательно и по-доброму с обеих сторон. Я не помню, говорила ли что-нибудь Элизабет. Я сказала немного – лишь о своем опыте оказания помощи умирающим в больницах. И о тех случаях, когда мы увеличивали дозу лекарств в самом конце – просто чтобы сократить страдания и остановить жестокую боль.

Но Стефан не подошел к концу, ведь так? Хотя, может, люди по-разному понимают, что такое конец…

Наверное, они приняли взвешенное решение. Приняли вдвоем. Вы только представьте эти разговоры. Обычно люди уезжают в Швейцарию, чтобы обратиться в Dignitas[437]437
  Dignitas – швейцарская некоммерческая организация, в которой смертельно больные люди и люди с тяжелыми формами инвалидности получают возможность закончить жизнь с помощью медицинского ассистента.


[Закрыть], – у нас было здесь таких двое или трое. Но решать часто нужно куда раньше, чем хотелось бы. Во-первых, вы должны быть дееспособны умом и телом, чтобы дать согласие. Во-вторых, требуются силы на долгое путешествие. Таким образом, невозможно ждать до последней минуты, и в этом заключена жестокая несправедливость. Я изучила все это, конечно, изучила. Любой человек моего возраста, который рассказывает, что не взглянул хотя бы глазком, лжет.

Элизабет и Стефан, разумеется, не нуждались в Dignitas. У Элизабет есть доступ ко всему, что ей может понадобиться. Когда приехала скорая помощь, врач общей практики уже уходил, и этого врача я никогда не видала здесь раньше.

Я часто шучу о бесчувственности Элизабет, и порой она этого заслуживает – что правда, то правда. Но не сегодня. Я знаю, она расскажет когда-нибудь – когда будет готова, – но решение наверняка осталось за Стефаном, верно? Он ведь всегда был очень сильным мужчиной, абсолютно уверенным в себе. Я думаю, он просто не вынес того, что с ним происходило, – ведь это жизнь, которую он терял. И он решился, пока еще мог с этим что-то поделать, пока окончательно не потерял волю.

Я должна была предвидеть.

Когда Элизабет пропала на несколько дней. Когда в гости приехал Энтони. Я должна была догадаться, что Элизабет не собиралась расставаться со Стефаном, а Стефан не мог позволить Элизабет ухаживать за ним, когда подступающая деменция волна за волной разрушает его мозг. Он не хотел, чтобы она видела, как он проходит через все это. Есть люди, живущие по иным правилам. А я всегда была слишком труслива, чтобы поступить так же.

Я все понимаю, правда. Если бы Джерри стал умолять меня, я бы, наверное, тоже согласилась. Мне не хочется признаваться в этом самой себе, но я должна. Любовь означает так много разного, правда? И ценность любви не отменяет ее сложности.

Когда я увидела Элизабет в машине скорой помощи и взяла ее за руку, это была любовь. Когда Рон пытался добежать до нее, это тоже была любовь. И то, что Ибрагим повел Алана прогуляться на полчасика вместо меня, может означать только любовь.

Я готовлю пастуший пирог с намерением оставить в холодильнике Элизабет, когда пойду к ней. Я знаю Элизабет достаточно, чтобы понимать, что в квартире будет безупречно чисто, однако пропылесосить и, возможно, зажечь свечу совершенно не повредит.

Я буду скучать по Стефану, но я и так по нему уже скучала. Может, Элизабет чувствовала то же самое? И, что главное, именно так, должно быть, чувствовал себя Стефан. Наверное, он скучал по себе прежнему каждый день.

Пожелала бы я такого кому-нибудь? Нет.

Хотела бы я, чтобы кто-то сделал для меня то же самое? Нет.

Я буду цепляться, брыкаясь и крича, за каждую секунду жизни, которую уготовила мне судьба. К добру это или к худу, но я хочу увидеть все до конца.

Я знаю, что Рон и Ибрагим встретятся вечером, и знаю, что если приду, то они будут очень рады, но сегодня мне нужно время подумать. О Джерри и Стефане, о Элизабет и любви.

Я буду вспоминать, как на днях прощался с нами Стефан. Гордый мужчина – настолько красивый, что его улыбка творила обычное волшебство. Стефан хотел, чтобы его запомнили именно таким, и, конечно же, он это заслужил.

Именно таким я его и запомню. Я буду помнить и его последние слова: «Привет, шеф», «Привет, старина». Я буду помнить зимнее солнце, птиц в небе и вездесущую любовь.