Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 260 (всего у книги 282 страниц)

Я шла дальше так, будто вокруг меня не человеческий мир, а дремучий лес, и старалась ограничить себе видимость краями капюшона. Казалось, я плыву в облаке духов Марни.

При этом я не выпускала из виду Марни и Троя, которые тащились по улице, хохоча и лапая друг друга, но держалась на безопасном расстоянии, чтобы они меня не заметили. Он увел ее подальше от шумной толпы, по тихой улочке под названием Уортон-плейс, в противоположном направлении от того места, куда поехала патрульная машина. В какой-то момент Трой огляделся, посмотрел наверх – камер не было. Я нырнула в нишу перед входом в парикмахерскую и услышала его:

– Смотри, мы уже почти у вашего отеля.

Нашим отелем тут и не пахло. Наш отель был совсем в другой стороне.

С этой улочки вбок уходила еще одна – Бейкерс-роу, сплошь состоящая из черных ходов и мусорных баков. Трой завел Марни в мощеный переулок между домами.

Я вынула из сумки нож для мяса и сунула в рукав. Повесила сумку на торчащий из стены канализационный кран.

– Ну что, не передумала? – прошептала я, с трудом переводя дыхание.

У тебя нет выбора.

Я услышала, как Марни пробормотала: «Тошнит». Последовал рвотный рык и всплеск.

– Фу, блин, прям мне на кроссы, эй!

– У-у-у-ух… так-то лучше, – лениво рассмеялась она, вся облепленная волосами: лицо, глаза, рот.

Давай! Сейчас!

– Ну-ка, иди ко мне. Вставай. Нет, моя дорогая, ты никуда не идешь.

Он сейчас ее изнасилует, мамочка, давай, ты должна это сделать!

Я подошла поближе и, пригнувшись, укрылась за мусорным баком на колесах.

Снова бормотание:

– Нет. Не могу.

– Давай-ка снимем трусы.

Чего ты ждешь? УБЕЙ ЕГО!

Я сделала еще два шага в их сторону. Трой прижал Марни к бетонной стене, лицом уткнулся ей в грудь и яростно ее сосал. Кусал. Большие загорелые руки тискали ее бедра и стаскивали с нее трусы. Глаза у Марни были закрыты.

– Нет, – повторяла она, отталкивая его руки. – Я не могу. Не могу.

У меня перехватило дыхание. Дождь лил стеной.

– А если я промахнусь?

Ты никогда не промахиваешься. Ударь его по шее – он даже и не поймет, что произошло. Иначе он сам тебя ударит. А если он ударит тебя, то ударит и меня. Защити ее, защити меня. УБЕЙ ЕГО СЕЙЧАС ЖЕ.

Трусы Марни были уже у щиколоток, одна из туфель валялась на земле. Трой расстегнул молнию на ширинке. Вжал мою подругу в стену, подтянул ей ноги вверх и раздвинул в стороны.

Бей. Изо всех сил!

Я подошла к нему сзади – неслышно, точно львица, – занесла нож и ударила по шее справа, в сонную артерию – то место, где всегда пульсирует. Колени у него подогнулись. Он сделал хватательное движение руками. Марни со стоном рухнула вниз.

– Что? – выдохнула она.

Лезвие вошло глубоко в дыхательное горло Троя – я подумала, что, раз голосовые связки повреждены, теперь он не издаст ни звука. По крайней мере, обойдется без крика.

СИЛЬНЕЕ.

У меня в ушах шумело дыхание – мое. Глубокое. Такое глубокое, словно воздух прочищал меня сверху донизу. Очистительные выдохи и вдохи.

Тут он ухватился за рукоятку ножа – окровавленными скользкими пальцами, – вырвал нож у меня из руки и, как мешок с картошкой, рухнул на колени.

– Ой бля, ой бля…

Прикончи его.

Кровь выплескивалась из него рывками, стекала на землю и петляла по мостовой, заполняя прорехи между булыжниками. Я обхватила ногами его живот – ощущение вихляющего тела между бедер было таким знакомым и родным. Я вывернула нож из стиснутой руки и ударила его в желудок, еще и еще – все никак не могла остановиться. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык.

Он громко выдохнул. И я тоже.

Ладно, хватит.

Тык. Тык. Тык. Тык. Тык – до тех пор, пока лезвие не стало утыкаться в кость, вдохи не пошли на убыль, а мышцы не начали слабеть в тех частях тела, которых уже не достигала кровь.

Он так замечательно дергался подо мной. Тело на теле. Жизнь на смерти. Я кончила себе в леггинсы – слава богу, что я теперь ношу трусы с дополнительным вкладышем. Дрожь по всему телу, дождь на лице, в руке – рукоять ножа.

ДА ХВАТИТ УЖЕ!

Я вынула нож и начисто вытерла лезвие о его рубашку. Он лежал и клокотал; глаза широко распахнуты и смотрят прямо на меня. Порыв обнять его, пока он лежит вот так и умирает, был просто нестерпимый, но я проявила поразительную сдержанность. Сполоснула руки под торчащим из стены краном. А потом вернулась к нему, чтобы не пропустить предсмертные вздохи.

Нагнулась, он кашлянул и обрызгал мне кровью лицо.

– Прости, дружок, что испортила тебе веселье.

Выпрямившись, я почувствовала наконец, как к горлу подкатывает тошнота. Но смогла ее остановить.

Трой забулькал, как слив в раковине. Вокальные связки просто обязаны были пострадать – тупой «Гугл»! – видно, я недостаточно глубоко ударила. Парень явно ходил в спортзал и был достаточно крепкий, чтобы противостоять ранению.

Надо скорее убираться отсюда.

Он сел, но я толкнула его обратно, занесла чистое лезвие ножа точно над трахеей и опять ударила.

Глаза его рыскали, рот разевался, кровь хлестала теперь уже струей. Лицо Эй Джея на его лице. Голова Эй Джея отрывается от его шеи.

Тошнота подкатила снова, я вскочила и бросилась к мусорному баку, где желудок наконец-то вывернул наружу все, что успел переварить за день.

УХОДИ. СЕЙЧАС ЖЕ.

– Это ты? Из-за тебя меня тошнит?

Рядом с баком зашевелилась Марни. Я выжала ее промокшие под дождем трусы, сунула в карман и помогла ей подняться.

– Какого…

– Все в порядке, это я. Сейчас пойдем домой. Все хорошо. Не волнуйся.

Воскресенье, 11 ноября

Ровно 27 недель

1. Таблички в ванной комнате в отеле, которые орут о том, что надо пользоваться одним и тем же полотенцем по несколько раз, чтобы не наносить вред окружающей среде, – да пошла она куда подальше, ваша среда. Я и свет буду оставлять включенным, и воду. Если я плачу сто фунтов за одну, мать вашу, ночевку, я на эти деньги вам еще и в кровать насру.

Эйфория прошла так же быстро, как возникла. Я знаю, что дело не во мне, а в ней – в Брюкве. Пора признать это как данность: в беременном состоянии убийства мне радости не приносят. Они теперь стали мне так же отвратительны, как и поедание мяса. Я должна бы сейчас рваться в пляс. Тело под воздействием адреналина должно ходить ходуном от наслаждения. Но я не чувствую вообще ничего.

Ты точно так же и папочку моего убила. Помнишь, какое у него было лицо, когда ты отрезала ему руки в ванне?

Меня еще раз вырвало – в кусты, уже у самого отеля. Девушка на ресепшене посмотрела неодобрительно, когда мы с Марни протащились через фойе уже за полночь, обе до нитки промокшие. При этом мы так плохо держались на ногах, что можно было подумать, будто мы обе весь вечер жестоко напивались, – именно такого эффекта я и добивалась.

Папочкина кровь брызжет на стенки ванны. Стоит в раковине и не уходит. Под ударами молотка хрустят кости.

Я стащила с Марни мокрую одежду и развесила на полотенцесушителе в ванной. Завернула подругу в гостиничный халат и уложила в постель, заботливо подперев спину подушкой, чтобы она спала на боку, – а то вдруг ее ночью вырвет?

Марни и в самом деле вырвало – часа в три, в мусорную корзину, – после чего она рухнула обратно в постель. Я спала не больше часа, и мне один за другим снились кошмарные сны. Эй Джей в своей кровавой ванне. Младенец, которого зажаривают на вертеле в каком-то замке. Дикие собаки, раздирающие младенца на куски. В четыре, не в силах дольше выносить храп Марни, я приняла душ.

В Матколенде все как будто было в порядке, даже странно: ни болей, ни кровотечений, и даже доплер, которым я решила воспользоваться, выдал хорошее сердцебиение. Волноваться было не о чем, но все равно меня ни на минуту не отпускала тошнота. А вместе с ней – отчетливое осознание того, что прошлой ночью я поступила очень плохо.

И это я еще молчу про паранойю. Ведь на этот раз я совершенно не позаботилась о скрытности. Еще хуже, чем в Бирмингеме. Что, если там были камеры видеонаблюдения? А как насчет волокон одежды? Рвоты в мусорном баке? Возможно, мои следы с его тела смоет дождь. Дождь – мой товарищ. Я уже высушила волосы и смотрела из окна гостиничного номера на пустые улицы внизу, а там по-прежнему лило.

Сначала Марни все больше помалкивала. Если не считать двух вопросов («Дать тебе мой кондиционер?» и «Кофе?»), на которые она оба раза отрицательно махнула головой, больше она толком не реагировала. На завтрак я спустилась одна, и, похоже, все ЖМОБЕТихи отныне со мной не разговаривают. Большеголовая Эдна бросила на меня взгляд, который я не смогла расшифровать: то ли он означал «Я возмущена тем, что ты не пошла на „Чикаго“», то ли – «За нашим столиком мест нет».

Как бы то ни было, я села за другой стол.

В конце концов Дорин-Тугой-Пучок все-таки подошла и заговорила со мной – уже на этапе фруктового салата. Как только она разинула рот, мне немедленно захотелось врезать ей по зубам.

– Рианнон, некоторые члены ЖМОБЕТ жалуются на то, как вы с подругой вчера себя вели. – Она быстро моргала, и, когда говорила, ее обвисший подбородок смешно потряхивался. – И раз вы так и не явились на «Чикаго», полагаю, будет правильно, если вы пропустите и остальные наши мероприятия.

– Ну кто бы сомневался, – сказала я, подхватывая ложкой кусочек дыни и перелистывая «Сандей Телеграф», оставленный тем, кто сидел за столиком до меня.

– Прости, что? – не поняла она.

– Ну ведь мы с Элейн с самого начала никому в вашей группе не нравились, правда?

На помощь Дорин примчалась Эдна.

– Рианнон, это неправда!

– Нет, правда. Элейн состоит в вашей группе только потому, что расхаживает в рубище и с пеплом на голове, пока вы все дружно изображаете раскаяние. А я ничего такого делать не желаю, и это вас выводит из себя.

– Но послушай, что ты такое говоришь! – едва не задохнулась Эдна.

– Да я же видела, как вы на нас коситесь, и слышала, как вы шепчетесь по углам про «дьявольского сына Элейн» и его «дьявольскую беременную подружку». Видимо, всепрощение работает, только когда тебе за шестьдесят.

– Ты несправедлива, – сказала Дорин. – Мы принимали вас с Элейн со всем радушием.

К нам стремительно приближалась Колясочница Мэри – тоже хотела присоединиться к разговору.

– Правильнее было бы сказать – терпели. Особенно вот вы и вы.

У некоторых людей ну просто такое лицо, правда? Лицо, по которому хочется вмазать. Возможно, в некотором смысле это даже не их вина, но в некотором другом смысле очень даже их.

– Убийство – грех, – подключилась Мэри. – Думаю, вам не место в этой группе. Ни тебе, ни Элейн. Этот человек – чудовище. Хватит с нас того, что его родители живут в нашем городе, – а тут еще и ты пробралась в наши ряды.

Дорин попыталась уладить конфликт, как и Черная Нэнси, которая пришла от шведского стола с тарелкой фруктов и йогуртом.

Эдна ее проигнорировала.

– Если ваша семья потворствует убийству, то, кто бы его ни совершил, позор лежит на вас всех!

– Бог сам убивал людей, – сказала я, и все три жмобетихи звучно ахнули. – Кучу народа перебил. Ветхий Завет весь вдоль и поперек – сплошные убийства. Бог убивал людей направо и налево, сверху донизу и наискосок. И это вас всех, я смотрю, не смущает.

– Какое святотатство! – взвыла Колясочница Мэри. – Непростительное святотатство!

– Ничего подобного, это факт. Смотрите, я тут в Библии подчеркнула кое-какие главы, – сказала я, копаясь у себя в сумке. – Содом и Гоморра – тысячи убитых… Израильтяне – пачками, первенцы египетские – и все это по велению БОГА.

Дорин перекрестилась. Подбородки Эдны затрепетали на ветру.

– Книга Царств, – продолжала я. – По велению Бога сорок два маленьких мальчика разодраны дикими медведицами, потому что они, видите ли, посмеялись над каким-то лысым парнем… Или вот у пророка Самуила в шестой главе, стихи девятнадцатый и двадцатый: Бог поразил каких-то мужей из Вефсамиса, потому что они посмотрели на ковчег. А жена Лота? И я уж молчу про Исход.

– Ты подчеркиваешь места, в которых говорится об убийствах? – проговорила Дорин.

– Ага. Мне это интересно. Иезекииль: «И наполню высоты ее убитыми ее. На холмах твоих и в долинах твоих, и во всех рытвинах твоих будут падать сраженные мечом. Сделаю тебя пустынею вечною, и в городах твоих не будут жить, и узнаете, что Я Господь». И у вас какие-то претензии к Крейгу, который прикончил пятерых извращенцев? – Я покачала головой. – Неисповедимы пути твои, Господи.

Марни окончательно проснулась только на полпути домой, в поезде, и, в то время как тошнота ее прошла, чувство вины вернулось.

– Просто поверить не могу, – повторяла она снова и снова. – Почему мы едем на поезде?

Вплоть до этого момента она просто выполняла необходимые действия, не задавая вопросов.

– Ах да, нас ведь выгнали из ЖМОБЕТ. Забыла тебе сказать.

– Но ведь мы заплатили за автобус.

Я взяла ее руку, раскрыла ладонь и вложила туда хрустящую двадцатифунтовую банкноту.

– Милостью Большеголовой Эдны. Я взяла тебе черный кофе и злаковый батончик у парня с тележкой.

Я подвинула к ней стоящий на столике стакан и батончик.

– И все из-за того, что мы не пошли на «Чикаго»?

Я порылась в сумке в поиске мятных леденцов или жвачки – хоть чего-нибудь: во рту было мерзко от гостиничного завтрака.

– Не только из-за «Чикаго», нет. Еще из-за нашего вчерашнего поведения в замке. Потому что мы матерились. Из-за того, что я сказала за завтраком. Что я сделала за завтраком. Хочешь леденец?

Она помотала головой.

– А что ты сделала за завтраком?

– Плеснула йогуртом в Белую Нэнси. Толкнула Колясочницу Мэри в пирамиду из джемов. Обозвала Эдну.

– Каким словом?

– Ну, плохим.

Она медленно выдохнула.

– Твою мать. Представляю, как рассердится Тим. Я же не смогу ему наврать. Он наверняка узнает, что мы не пошли на спектакль.

– Да как он узнает? Он ведь ни с кем из жмобетих не знаком, правильно?

– Если я начну врать, он сразу догадается. Ну вот что я ему скажу?

– Скажешь: «Хайль Милый, я дома. Вот твой радужный карандашик из Кардиффского замка. Вчера мы классно пообедали, посмотрели потрясающую постановку „Чикаго“ – тот парень, которого выгнали с „Х-Фактора“, все-таки поет сам – и замечательно выспались в отеле». Вот что ты скажешь.

– Я не могу все это сказать. Я забуду.

Я сунула леденцы обратно в сумку.

– То есть ты предпочитаешь рассказать ему про Пикапера Троя и чувака со стрижкой на полголовы, да?

– Я почти весь день не просыхала и не ведала, что творю. Понимаешь теперь, почему я так боялась отпустить тормоза? Я не умею вовремя остановиться.

– Птицы, рожденные в клетке, думают, что умение летать – это болезнь.

– Что?

– Это какая-то цитата, прочитала в интернете. Искала информацию про жертв мужей-абьюзеров, и «Гугл» мне ее подкинул.

– Мой муж не абьюзер!

– Марни, ведь ты вчера именно это и сделала. Полетела.

Она нахмурилась, но не по поводу того, что я сказала: она смотрела на мою сумку. Я ее в этот момент как раз застегивала, и «собачка» молнии зацепилась за нож для стейка.

– Это что?

– Фруктовый нож.

– Великоват для фруктового.

– А я люблю большие фрукты. – Я протолкнула нож внутрь, застегнула до конца молнию и убрала сумку под столик. – Итак, возвращаясь к обсуждаемой проблеме и твоему очевидному позору.

– О господи, что еще я вчера натворила, Ри, скажи, пожалуйста?!

– А что ты помнишь?

– Клубы. Все вокруг розовое. Потом меня рвало. Нога замерзла: туфлю где-то потеряла. Музыка. Головой обо что-то билась. Пальцем на ноге ударилась о дверь. Потом помню нас с тобой в лифте. Ты смеялась. Потом я проснулась. А денег моих нет. Я же не могла все их промотать, правда?

– Вообще-то ты выпила там все, что горит.

– О боже.

Она склонилась над столом, обхватив голову руками.

Я поплотнее закрыла молнию на сумке и снова убрала ее вниз.

– Больше вообще ничего не помнишь?

– Я промокла. И ты сняла с меня платье. Проснулась я в банном полотенце.

– Шел дождь. Я тебя укутала, чтобы ты согрелась.

– Ты обо мне позаботилась. Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

– Я падала? Помню мокрый пол. И как будто булыжную мостовую.

– Это был пол ванной в отеле, Марни.

– Нет, это было на улице. Я видела там тебя и какого-то парня.

– Я его от тебя оттащила.

– Ри, пожалуйста, расскажи мне все. Я должна быть в курсе.

– Ты собиралась заняться с ним сексом.

– О нет…

– Но так и не занялась. Я отвела тебя обратно в гостиницу и уложила спать.

– Ты уверена, что он меня не тронул?

– Уверена. Я бы ему не позволила. А теперь просто сотри это из своей памяти, ладно? Ничего не произошло. Мы уныло провели время, посмотрели унылое шоу и пообщались с унылыми старыми тетками. Вот и все.

– Ты такая хорошая подруга.

– Ты даже не представляешь насколько.

Среда, 14 ноября

27 недель и 3 дня

1. Два тощих вертлявых наркомана, дожидающиеся в аптеке метадона: насекомообразные существа без носков, которые постоянно шмыгают носом, будто надеются всосать из воздуха хоть малюсенькую частичку героина.

2. Нервная женщина с огромными ноздрями – ассистент в обувном магазине. Она потратила на меня рекордно малое количество времени, после чего ретировалась в безопасную атмосферу босоножек, небрежно расставленных в витрине, и стала передвигать те из них, которые стояли недостаточно небрежно.

3. Сандра Хаггинс.

Джим и Элейн посвятили все утро тому, чтобы показать мне свои фотографии из Озерного края (всего триста восемь штук). Дзынь была в каждом кадре: вот она на камне, вот гуляет в лесу, вот сидит рядом с Джимом в деревенском пабе. Вот устроилась на ручках у Элейн во время лодочной прогулки по озеру Уиндермир. Судя по всему, она вела себя «просто блестяще».

У меня новая акушерка – ей примерно девятнадцать, у нее зеленые волосы и татуировки по всему телу. Зовут ее не то Уитни, не то Тиффани, не то как-то еще, и она только что окончила медицинскую школу, так что я, видимо, досталась ей по распределению.

На мой вкус, она уж слишком беззаботная. Сегодня взяла у меня кровь на анализ – «небольшая анемия, но волноваться не о чем». Сказала, что мне надо есть побольше продуктов, содержащих железо, больше витамина С, яиц, бобовых и зелени-салатов.

– Анемия, – повторила я за ней. – Довольно симпатичное имя, правда?

– Для ребенка? – спросила Сука Акушерка. – По мне, так это равносильно жестокому обращению.

– А как ваших детей зовут?

Она сопроводила ответ наглядным пособием – кулоном, в котором обнаружилась фотография двух беззубых лапочек.

– Это Шантелль, а это – Брейдон.

– М-м… – отреагировала я. – Чудесно.

– А у вас уже есть какие-нибудь варианты имен?

– М-м, у меня будет четыре дочери, и я назову их Террор, Анархия, Вакханалия и Пандемониум.

Она рассмеялась.

– А эта – которая из них?

– Ну увижу ее и решу, правда?

О, кстати, мое кардиффское убийство уже в новостях. Зацените:

СЕМЬЯ МУЖЧИНЫ, ПОГИБШЕГО В ЦЕНТРЕ КАРДИФФА НА ВЫХОДНЫХ, ПРИЕХАЛА С НИМ ПРОСТИТЬСЯ

Ранним утром 11 ноября в узком переулке между домами на Бейкерс-роу случайный прохожий обнаружил тело двадцатидвухлетнего Троя Ширера. Согласно заключению медицинской экспертизы, смерть наступила от множественных колотых ран в шею и грудь.

Мать убитого, Мелани Самвейс: «Мы очень любили Троя. Это ужасный удар для всей нашей семьи. Трой был настоящим человеком – всякий, кто видел его хоть раз, навсегда запомнит, сколько в нем было прекрасных качеств».

Главный следователь Лорен Мертон: «Вот так трагически оборвалась жизнь Троя в тот момент, когда он всего лишь собирался весело отдохнуть в компании друзей.

Смерть молодого человека, безусловно, стала тяжелой потерей для родных, и в эту неописуемо тяжелую минуту мы, конечно же, шлем им слова соболезнования и поддержки.

Расследование уже идет, и мы будем благодарны за любую информацию, которую вы сочтете полезной».

Ну прямо святой, да? Можно подумать, в свободное время Трой работал с бездомными или волонтерил в фонде «Загадай желание». Похоже, умирают только лучшие.

По дороге домой заскочила в «Теско». Купила коробку замороженных эклеров. Даже не стала дожидаться, пока растают.

Пятница, 16 ноября

27 недель и 5 дней

1. Люди, которые трогают меня без предупреждения.

2. Шикарные представители среднего класса, которые устраивают барбекю-вечеринки и приглашают на них меня.

Ужасно не хотелось идти на праздник Пин. Внутриутробный Мудрый Сверчок подогнал новый запас неповоротливости, и, даже если душой я была хотя бы частично «за», тело пребывало буквально в жопе. Проспала почти весь день, потом помылась, оделась и часа в четыре отправилась на водном такси в Темперли – богатейший район города.

Чуть не умерла, пока карабкалась в гору к их дому: Пин и ее семья живут в особняке, укрытом среди деревьев, как будто на нелегальном положении. Стекол в доме больше, чем непрозрачных стен, – через огромные широченные окна просматривается все, что есть внутри, чтобы ни у кого не осталось оправданий: как это они не знали, насколько эти люди богаты? На площадке внутренней лестницы – гигантские скульптуры, в лаундж-зонах – плюшевая мебель цвета сливок, а прихожая – размером с весь дом Джима и Элейн. Деньги у семейки имеются, сомнений нет.

Девочка с зубами и ушами, свидетельствующими о принятом в роду кровосмешении, с порога приветствовала меня заявлением: «Если вы без подарков, входить нельзя!» Говорила она, задрав нос и брызжа слюной, как и большинство детей из аристократических семейств.

– Рианнон, здравствуй, входи! – сказала Пин, волоча свое пузо по коридору, на ней были золотые сандалии и уродливый пляжный комбинезон в «огурцах». – Малберри, попроси, пожалуйста, папу принести еще пару бутылок пино-нуар, вот умница!

Малберри весело поскакала прочь, как делают все богатые дети, которые знают, что им не придется работать ни одного дня своей суперпривилегированной жизни.

Я переступила порог и протянула Пин бутылку лимонада «Выгодная цена», которую принесла с собой.

– С днем рождения!

– Спасибо, дорогая, – сказала она, продемонстрировав на мне мощный шейный захват и ткнувшись усатым поцелуем с ароматом «Клиник» мне в обе щеки. Она оценила размеры моего живота и обхватила его обеими руками. – Ты просто сногсшибательна, детка!

– А сама-то! – ответила я, оценивая ее живот, напоминающий брюхо волка в той детской книжке, где он нажрался камней.

И тут она вдруг сделала нечто ужасное: выпятила свой живот так, чтобы он КОСНУЛСЯ МОЕГО.

Меня прямо всю с ног до головы накрыло тошнотой.

Мамочка, что за херню она творит?! Убери это! Убери!

– Эм-м, что это ты делаешь? – хохотнула я неловко, стараясь как-то продышаться.

– Клайв? – позвала она. – Милый, сфотографируй нас! Рианнон пришла!

Клайв, маленький лысый человечек, с ног до головы в домашней одежде из «Маркс & Спенсер» и соломенных тапочках, выскочил из-за угла с телефоном в вытянутой руке, как будто пытался с его помощью выследить что-нибудь интересненькое – в данном случае просто мою очередную возможность опозориться.

– Рианнон, давай, как я! – хихикнула Пин, выставив перед камерой большие пальцы обеих рук.

О боже, только не это: мало того что пузом к пузу, так еще и пальцы вверх. Щелк.

– О, супер! – хихикнул довольный Клайв. – Рианнон, здравствуйте, простите, мы пытаемся собрать как можно больше фотографий двойных животиков – планируем сделать коллаж!

– Как чудесно! – расплылась я в болезненной улыбке, тошнота потихоньку отступала.

– Весь народ во дворе, Ри, – сказала Пин. – Мы жарили мясо на гриле, ведь сегодня такая теплынь, а попозже у нас еще будут фейерверки, надеюсь, тебе нормально? Некоторых петарды очень триггерят. – Она многозначительно закатила глаза, и я догадалась, что она говорит о Хелен.

– Меня трудно триггернуть, не волнуйся.

– Ты иди тоже во двор, пообщайся там со всеми. Мне нужно тут пока присмотреть за бриошью.

Очутившись во внутреннем дворике, я с первого же взгляда поняла, что мне здесь не место.

Сад, в вечерних сумерках освещенный чайными свечами и гирляндами огоньков, был наполнен какофонией болтовни и детского визга. Добропорядочные граждане по большей части традиционных сексуальных наклонностей стояли группками или сидели в рядочек на стульях, как ленивый расстрельный отряд, собранный из представителей среднего класса. Они раскатисто хохотали и глушили один за другим бокалы пузырьков. В каждом лице отчетливо угадывалось что-то лошадиное. Гостья с рыжими кудряшками и зубами кролика Багза Банни завела светскую беседу о густоте дыма от барбекю, потому что мы обе раскашлялись.

– Вы видели этого отморозка в Китае, который приготовил вок из собаки? – спросила я.

– Эм… нет, нет, не видела.

– Отвратительно, – сказала я. – А вы знали, что у них в Китае это вообще обычное дело? И в Корее. Они жарят животных заживо, потому что считают, что так мясо получается нежнее.

В какой-то момент моей продолжительной речи на тему жареных собак в воках моя собеседница куда-то переместилась. Я уже собиралась было направиться к надувному батуту в центре лужайки, где играли дети, но тут меня поймали участницы клуба «Рожаем вместе», которые затеяли спор на тему прививок.

– Я так волнуюсь из-за этого, – сказала Скарлетт, поглаживая живот. – Лоди хочет, чтобы мы, типа, сделали малышу все прививки, потому что его дядя, типа, их не делал и у него, типа, аутизм теперь из-за этого. Как мне вообще быть?!

Обен отхлебнула шампанского.

– Мы осознанно не прививали ни Джадис, ни Аланну, и все у них в порядке. Врачам платят за прививки, вот они и рассказывают всем эти страшилки. Дети должны болеть, это нормально!

Тут Хелен подскочила как ошпаренная.

– Вы забываете о том, что вакцины доказали свою эффективность! От них так много пользы!

– Например, какой? – спросила Обен.

– Они помогают противостоять болезням, особенно кори! Я помню, когда я была маленькой, один парень заболел корью, и ему пришлось ампутировать обе руки и ноги!

– Без прививки как без рук, – прокомментировала я, переводя взгляд с одного лица на другое: они были похожи на трех ведьм, мешающих варево в котле.

– Вот именно, – сказала Хелен и с горячей убежденностью на лице повернулась к Скарлетт. – Сделай все прививки первым же делом! Это твой материнский долг!

– Рианнон, а ты собираешься типа прививки делать? – спросила Скарлетт.

Я схватила с подноса стакан лимонада из бузины.

– Эм-м, нет.

– Обязательно надо делать! – воскликнула Хелен. – Почему не собираешься?

– Потому что мне все равно.

Вообще-то я вру. Мне не все равно. Но уж очень хотелось посмотреть на то, как начнет звереть Хелен. Я в последнее время пользуюсь каждым удобным случаем, чтобы хоть немного развлечься, – с тех пор как у меня в Матколенде поселилась маленькая душнила, лишающая меня всех радостей.

– Обязательно делай прививки, Рианнон! Ведь мы говорим о здоровье твоего ребенка!

– Ну тогда я, пожалуй, предоставлю ребенку самому решить, прививаться ему или нет.

Хелен вспыхнула.

– Нет, тут ведь речь о предотвращении! К тому моменту, когда ребенок сможет что-нибудь сообразить, будет слишком поздно. За двадцать лет я работала с сотнями детей и ни разу не видела ни одного, которому вакцинация причинила бы вред! А вот зато нескольких, которые не прививались и потом очень сильно болели, видела!

– Понятно, – сказала я и опрокинула в себя лимонад. – М-м, как это бодрит! Во сколько там обещали фейерверки?

– Так что, ты все-таки будешь делать прививки? – сказала Хелен, и это не было похоже на вопрос.

– Будет исполнено, – сказала я, отдав честь и стукнув каблуками, чем привлекла к себе взгляды некоторых из добропорядочных граждан с традиционными наклонностями и лукавую ухмылку Обен.

Муж Хелен, Джаспер, – комок непропеченного теста в человеческом обличье, если такое вообще можно вообразить, – шаркающей походкой подошел к нам сообщить о том, что он оставил «кофтец» в «лендровере» и не может ли Хелен дать ему ключи, а то «как-то потянуло прохладцей».

Шведский стол представлял собой не какие-нибудь размороженные бургеры или картонные ведерки с куриными окорочками – тут еда была сплошь домашние блинчики и димсамы, булочки бриошь с жаренной на гриле говядиной вагю, блюда костяного фарфора, наполненные самыми добропорядочными чипсами, какие только можно купить за деньги: «Чоризо и Оперный театр», «Камамбер и Яхт-клуб», «Фуагра и Брюки для гольфа» – и на каждом – флажок с названием. Я накинулась на еду не хуже, чем какая-нибудь толстуха на выпускном балу, – ясное дело, избегая мясных деликатесов. Мудрый Сверчок по-прежнему не фанат.

Ни один из разговоров, которые велись вокруг шведского стола, не показался мне увлекательным.

«Мы пытались перейти на козье молоко, но Джайлсу из-за него стало нехорошо, так что вернулись обратно к молоку яка».

«Плам на своем „роллсе“ первой пришла в джимхане… Это просто улет!»

«Мы купили пляжный домик в Бьюде, каких-то сто пятьдесят кэмэ, ну плюс-минус. Как заберешь „Астон Мартин“ из ремонта, привози своих!»

«Мы теперь в землю под цветы добавляем скорлупу какао-бобов, и летом весь сад пахнет как теплый брауни, просто БОЖЕСТВЕННО!»

«Ох, какой ужас творится в Сирии, да? Кому подлить „Вдовы Клико“?»

Будь здесь Крейг, мы бы с ним нашли тихий уголок, уединились там и развлекали себя сами – соревновались бы, кто кого перепьет, или просто обсуждали всех и ржали, – но когда ты на подобных мероприятиях один, то стоишь открытый всем ветрам. Пробиться в один из этих разговоров мне бы не помогла ни кирка, ни лампа Дэви, поэтому я зашагала по тропинке из камней в сторону лужаек, где тусовались дети.

Я просунула голову в окно игрушечного домика и обнаружила там четырех девочек, которые играли с искусственной едой и пластмассовой посудкой.

– Девчонки, можно с вами? – спросила я. – Мне скучно.

– Будешь в дочки-матери? – высоким голосом поинтересовалась девочка с фиолетовыми ленточками, вплетенными в афрокосички. Она была занята готовкой еды на пластмассовой плите – варила деликатесное блюдо под названием «суп из камней».

– Ну еще бы, – сказала я, протискиваясь в дверь, чем невероятно их насмешила. Я села на розовый пуфик-мешок, такой маленький, что на него уместилась только одна ягодица.

– У тебя в животе детки, как у нашей мамы? – пропищала маленькая девочка в очках, которая жарила котлетки из грязи.

– Ага, – подтвердила я. – А вы, видимо, дочки Обен.

Очкастая кивнула.

– А как ребенок попал к тебе в живот?

Афрокосички шлепнула сестру по руке.

– Аллана, про это нельзя спрашивать, потому что это невежливо. Это получается оттого, что мама и папа так по-особенному обнимаются, что из этого выбрызгивается семечко. И вот из него вырастает ребенок.

Аланна смотрела на меня, разинув рот.

– Я Джедис, – сказала Афрокосички. – А это Аланна.

Она указала на двух оставшихся девочек, которые в уголочке наряжали трансформеров в вещи Барби:

– Это Кэлпурния и Мод, а там снаружи – Тед.

Тед, одетый в костюм Тора, довершенный засунутым за пояс молотом, судя по всему, высасывал улитку из ее раковины.