Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 282 страниц)

Глава 11

Наступила суббота. На этот день мы запланировали поездку в Девон – Джим, ранняя пташка, уже в восемь утра нетерпеливо просигналил клаксоном у дверей моего дома, когда я еще натягивала одежду. Я даже первую чашку чая за день допить не успела. Выйдя наружу с тяжелой дорожной сумкой и мокрыми после душа волосами, я с удивлением замечаю самый примечательный на дороге бледно-голубой туристический фургон «Фольксваген».

– Черт возьми, Джим. Откуда у тебя туристический фургон?

– Мой проект, которым я занимался последние двенадцать месяцев, или как-то так, – с гордостью произносит Джим, пока я запрыгиваю на переднее сиденье, бросаю дорожную сумку в дальний угол и пристегиваюсь.

Джим проводит рукой по рулевому колесу.

– Ты же знаешь, как я люблю переделывать вещи.

– Ты сам это сделал? – удивленно спрашиваю я, оглядывая великолепно перетянутый винтажный салон, отделанный кремовой кожей и облицованный дубовым шпоном. – Боже, тут есть все, что нужно, – выдыхаю я, оборачиваясь, чтобы рассмотреть обновку. – Даже кухонная раковина. – Здесь и правда есть все: выдвижная кровать, стол, холодильник, плита и все такое.

– Она еще не совсем готова к своему первому путешествию, но…

– И куда ты собрался?

– Думал про Францию или Испанию. Провести там несколько летних месяцев, посмотреть мир.

Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. Джим заводит мотор и выезжает на дорогу, а я закипаю внутри. Годами он отказывался ездить на летние каникулы куда-либо, кроме Ханстантона в Норфолке. Один и тот же кэмпинг, одни и те же виды. Домик номер двадцать три, я до сих пор помню, словно это было вчера. Джим ненавидел летать, ему не нравилась иностранная кухня – и иностранцы тоже, если уж на то пошло, хотя он никогда в этом не признается, – и это сводило меня с ума. Ради девочек я притворялась, что мне нравится серое, грязное побережье Северного моря, ветреные пляжи, теплое пиво и мороженое с кусками льда внутри. Еще эти жуткие вечерние шоу в клубе. Джим, с миксом пива и лимонада в руке, ухахатывался над сексистскими шутками стендаперов, а я, дико извиняясь, выпроваживала из зала детей, чтобы поскорее отвести их в наш автофургон и уложить спать пораньше в надежде выкроить пару свободных часов в одиночестве.

От навязчивых мыслей меня отвлекает телефонный звонок. Конечно, то, как изменился Джим, не мое дело, но все равно больно осознавать, что он не хотел меняться ради меня, зато с готовностью сделал это ради новой женщины.

– Привет, Гейл. Ты в порядке? Я писала тебе и несколько раз звонила.

– Просто была занята, – отвечает Гейл, шумно выдыхая сигаретный дым. Кажется, у нее похмелье, ничего необычного для ее субботнего утра.

– Я тоже, – ухмыляюсь я, улыбаясь Джиму. – Никогда не догадаешься, где я.

– На чертовом Эвересте? Нет, знаю, прыгаешь с вышки на Ибице. Ты на все способна.

Ее смех звучит вполне дружелюбно, но я все равно морщусь. Я же не всегда была безответственной. Двадцать восемь лет я была любящей матерью и трудолюбивой домохозяйкой.

– Нет. Я еду в Девон. С Джимом.

Мне казалось, она должна сказать что-то вроде «Боже мой!» или «Какого хрена!», но она молчит.

– Гейл, ты тут?

– Тут, – наконец произносит она, – там, где и ты должна быть. И не говори мне, что ты устроила охоту за матушкой не-сильно-то-и-покойного мужа, у которой надеешься выведать все его секреты.

– Ты сформулировала все нужное в одном предложении, – нервно хихикаю я, уверенная, что Гейл в ярости.

– Знаешь, Линда, это на тебя похоже.

– Что именно? – голос у меня тихий, как у воробушка.

– Во-первых, это эгоистично с твоей стороны – вовлекать Джима в свои дела после того, что ты с ним сделала, а во-вторых, могла бы и меня попросить. Я бы поехала с тобой.

Я помню, как Гейл поддерживала меня в дни после смерти Маркуса, как прилетела первым рейсом в Грецию, чтобы мне помочь, и я чувствую себя виноватой. Вот дерьмо. Почему я не попросила Гейл, а вместо этого вовлекла бедного Джима? «Потому что, Линда, ты обалдела от его предложения и была благодарна ему за то, что вы хотя бы сохранили хорошие отношения, и, возможно, ты на полпути к прощению, значит, вместе с Джимом тебя простят и девочки».

– Я понимаю, что ты чувствуешь… – Я бросаю взгляд на Джима; не хочу, чтобы он знал, что является предметом нашего разговора, это будет еще та стыдоба. – Но у нас все отлично.

И тут я понимаю, что Гейл давно повесила трубку. Джим понимающе поднимает брови.

– Это же Гейл, – смеется он.

– Ничего не меняется, да? – беспомощно произношу я, бесясь при мысли о том, что он догадался, что разлад случился из-за него.

– Все меняется, Линда. Все.

Он не смотрит на меня, сосредоточившись на выезде на трассу А43, а мне не нравится признавать, что от новой страсти Джима к переменам мне очень некомфортно. И мне противна мысль о том, что причиной этих перемен стала женщина. Джим не нужен мне как мужчина, хотя порой я скучаю по тем «нам», которыми мы были когда-то, но все же мне больно. Я молчу и стараюсь радоваться за него. Уж если кто и заслуживает второй шанс в жизни, так это он.

Экран его телефона зажигается, и он отвечает по Bluetooth. Тот факт, что он сумел сладить с устрашающим миром новых технологий, снова напоминает мне о том, что Джим перевернул страницу жизни. Я бы не догадалась, как поставить такое в свою машину. Если бы она у меня вообще была. Сначала я подумала, что ему звонит Гейл с явным намерением разорвать его на кусочки, но…

– Привет, милая. Все в порядке?

Боже. Я не знаю, куда девать глаза. Наверняка это его новая женщина. Интересно, она знает, что он со мной? Лучше сидеть тихо, мне не хочется доставлять ему неприятности и жалеть о том, что он согласился мне помочь.

– Мило. Рад, что ты проводишь выходные с сестрой. Прости за обед, но у меня были другие планы.

Сердце успокаивается, когда я понимаю, что Джим говорит с одной из дочерей. Пока непонятно, с какой именно. Но, судя по смущенному покашливанию и по тому, как он ерзает на сиденье, вздыхает, будто в чем-то виноват, он говорит с Эбби, которая дает ему гневную отповедь.

– Знаю, милая, знаю. Да, ты меня предупреждала, но все в порядке. И нет, это не она меня заставила, я сам предложил.

Джим нажимает отбой, и теперь стыдно нам обоим. Щеки у меня горят.

– Кажется, мы с тобой в одной будке, – ухмыляюсь я, нарушая неловкое молчание.

– Скуби-Дуби-Ду-у-у! – взвывает он внезапно, и я заливаюсь смехом, вспоминая любимый мультик девочек. Они обожали это шоу так же, как и мы в своем детстве, когда оно впервые вышло на экраны. Девочки обожали смотреть, как дурачится их отец, изображая очаровательного, но неуклюжего немецкого дога. А я видела шоу столько раз, что на меня уже ничто не производило впечатления.

– У тебя теперь даже есть своя Таинственная машина, – напоминаю я.

И мы оба воем, как в мультике, а я от смеха чуть не писаюсь в штаны. Улыбаясь Джиму в ответ, я даже не могу вспомнить, когда в последний раз нам было так хорошо. Кажется, мы оба изменились. Все те же, но уже иные, во многих аспектах. Словно новые версии самих себя. Улучшенные модели.

Глава 12

С интерьером и экстерьером фургона Джим сотворил настоящее чудо, но механик из него некудышный. Мы три раза ломались на дороге и два раза вызывали сервисную службу. Они предлагали эвакуировать нас в ближайшую автомастерскую, но Джим настоял, что сможет сам завести мотор.

Проблема была в стартере, который, если долго колотить по нему железным ломом, наконец заводился. Джим не сказал мне этого сразу, но он знал, что проблема будет, и надеялся на лом, который предусмотрительно прихватил с собой.

Из-за этого мы потеряли по крайней мере четыре часа, и, не доехав еще до Бристоля, должны будем провести в пути еще минимум три. В ноябре темнеет в четыре, льет как из ведра, в небе ни просвета. И даже если мы постараемся наверстать время, то не успеем доехать до небольшой рыбацкой деревни Кловелли, в северной части Девона, где живет мать Маркуса.

Мне жутко хочется пис́ ать и (да неужели!) есть, но пока Джим не заведет мотор, мне придется смирно сидеть на пассажирском сиденье и разглядывать непрекращающийся дождь. Он то и дело лупит по мотору, спрятавшись под куском найденного в багажнике брезента. Мы не взяли ни еду, ни воду в надежде, что будем останавливаться на заправках. У меня пересохло в горле, но я молчу. Проблема пассажира, который не платит за свой проезд, в том, что ему приходится быть благодарным, что бы ни происходило. Не знаю, сколько я выдержу. Мы еще даже не выехали на М5; Джим выбрал более спокойную дорогу А492, путь по которой стал еще длиннее. Мне уже кажется, что Кловелли от нас дальше, чем когда мы только выехали. Но, конечно, я молчу.

Водительская дверь открывается, и Джим атлетично запрыгивает на сиденье. Когда он успел подкачаться? Капли дождя стекают по его носу и висят на ресницах. На вид ему так же холодно, как и мне. Мотор не работает, и в машине нет отопления. Мы трясемся как ненормальные.

– Успешно? – зачем-то спрашиваю я.

– Давай попробуем. – Состроив гримасу, он в двадцатый раз пытается завести мотор. Мы оба напряженно ждем, но тот щелкает и стихает.

– Можно снова вызвать сервисную службу, – с надеждой предлагаю я, отчаянно надеясь, что нас наконец вызволят. Я даже подумала, не остановить ли проезжающую мимо машину? Но эта дорога такая пустынная, что последний раз я час назад видела на ней… трактор.

– Не могу понять, почему он не заводится. Раньше срабатывало. – Джим беспомощно вздыхает, вертя лом в руках. Он выглядит скорее мальчишкой, чем взрослым мужчиной.

– А что изменилось на этот раз? – Я пытаюсь помочь. Но знаю, что не надо заходить слишком далеко, чтобы не раздражать Джима. Он в курсе, что я ничего не понимаю в машинах. Как и он – видимо.

– Даже глупо предполагать, что у нас мог закончиться бензин.

– Джим, ты же не… В смысле, ты же не мог забыть…

Глаза Джима округляются, как в тех комедийных сценах, когда все вдруг становится ясно, и, поглядев на приборную панель, он выскакивает за дверь. Ошарашенная, я смотрю, как он бежит к багажнику и что-то достает. Подойдя к моей двери, он стучит в окно. Стуча зубами от холода, я неохотно опускаю стекло. Джим откидывает брезент и трясет пустой канистрой.

– Я скоро. На знаке было написано, что заправка в трех километрах.

* * *

С наступлением темноты возвращается Джим, груженный полной канистрой, он прихрамывает на одну ногу – его модные кроссовки не рассчитаны на долгие прогулки. Он промок до нитки, но сохранил присутствие духа: показывает мне набитый провизией рюкзак.

– Охотник вернулся, – ухмыляется он. Тот самый Джим, у которого престижная работа и он хочет, чтобы его похвалили.

– Молодец! – восторженно откликаюсь я, выхватывая рюкзак у него из рук, чтобы снэки не намочило дождем. Но он крепко держит рюкзак в руках.

– Я подумал, может проведем здесь ночь? Уже темно, – предлагает он. – Погода ухудшается, и я не увижу, куда еду.

Естественно, я разочарована, потому что не хочу терять время. Необходимо найти мать Маркуса как можно скорее, чтобы узнать про ее воскресшего сына. Но с логикой Джима не поспоришь, так что…

– Ладно, Джим. Я тоже не хочу ехать при такой погоде, – уступаю я, хотя и не с такой благодарностью, которую должна была выразить.

– По крайней мере, у нас есть еда, вода и спальное место. – Стряхнув с брезента капли дождя, Джим забирается внутрь и роется в рюкзаке. – Смотри, горячий – ну ладно, теплый – кофе, булки с сосисками, чипсы, вода, сладости и шоколадные батончики.

– Умираю с голоду. Скорее бы. – И правда, но сначала надо сделать кое-что еще. – Но мне надо пописать, – произношу я, чуть не рассмеявшись. Мне не очень хочется выходить при такой погоде. Единственное, чего не хватает в фургоне, это туалета. Даже ведра нет.

– Ну давай. – Джим стряхивает мокрую куртку и галантно протягивает ее мне вместе с куском брезента.

Я надеваю куртку и закутываюсь в брезент с головой, поеживаясь от холодной и мокрой ткани. Под старым разлапистым деревом, которое выглядит так, будто по нему все время бьет молния, я стягиваю джинсы, присаживаюсь, делаю свои дела аккуратно, чтобы моча не натекла на высокие сапоги.

– Сто лет не развешивала вещи на просушку, – ворчу я, забираясь в фургон.

Пока меня не было, Джим не терял времени даром. Он развернул кожаные сиденья друг к другу вокруг стола. Задернул шторы, приглушил свет, от чего внутри стало очень уютно. Он накрыл стол снэками, которые мне не терпелось съесть.

– К вашим услугам, мэм, – пошутил он, свесив с локтя белое полотенце, как официант в дорогом ресторане.

– Мне надо сначала обсохнуть, – вздрогнув от холода, смеюсь я. От брезента почти не было толку. Как мертвому припарки – сказали бы моя и его мамы.

– Иди сюда, я помогу. – И, не дав мне воспротивиться, он окутывает мою голову жестким полотенцем и растирает волосы. Несмотря на мое ворчание, это помогает.

Я стою к нему спиной, наслаждаясь его заботой. Так много времени прошло с тех пор, как обо мне заботились в последний раз, и хочется плакать, а когда одинокая слеза скатывается по щеке, я стираю ее ладонью, лишь бы Джим не заметил. Это было бы унизительно. Когда-то он обожал и почитал меня, уважал за силу и мудрость (в большинстве случаев), и я не хочу, чтобы он изменил свое мнение. Пусть другие думают, что хотят, но только не Джим. Я не вынесу, если он будет меня жалеть.

– Трапеза для короля, – замечаю я чуть позже, когда слоеные булочки с сосиской превращаются в россыпь крошек на столе. На заднем фоне играет Радио 4, заглушая раскаты грома, которых, как Джим знает, я боюсь. Наверняка там еще и молнии.

– И для королевы, – шутит Джим, поднимая бутылку теплого пива так, будто это бокал прохладного шампанского. А я не променяла бы дешевое пиво ни на какое самое лучшее вино. Даже если мы оба поступаем неправильно, я не жалею ни об одной минуте, проведенной с Джимом. Как в старые добрые времена. Потом мы вместе почистили зубы, сплюнули пасту в окно, протерлись детскими салфетками и переоделись в пижамы, по очереди закутываясь в полотенца. День был долгий и, слопав всю провизию и набив животы, мы почувствовали, как сильно устали. Когда я посмотрела на кровать, Джим предложил:

– Я буду спать на полу. – Настоящий джентльмен.

– Не глупи, Джим. Ляжем рядом.

– Уверена?

– Не в первый раз мы будем лежать рядом без всякого продолжения, – прыскаю я, но останавливаюсь, глядя на испуганное лицо Джима. – Боже, прости. Я пошутила. Я ничего такого не имела в виду.

– Значит, в наказание ты будешь спать с правой стороны, – игриво ворчит он, и я рада, что он не обиделся. Я не заслуживаю его доброты – Джим ведь знает, что я люблю спать на правой половине.

Глава 13

Следующим утром мы снова отправились в путь. Фургон взялся за старое, снова поломавшись по дороге. Как и наше общение. Мы сидели в напряженном, неловком молчании.

Вчера наш разговор выходил легким и расслабленным. А наутро, когда мы проснулись, Джим был в плохом настроении, а я старалась его не злить. Как в старые добрые времена, только еще хуже. Ему кто-то позвонил, и, несмотря на дождь, он вышел поговорить. Бесконечно долго висел на телефоне, вышагивал по дорожке, на которой стояла наша припаркованная машина, и, когда наконец вернулся и мы поехали, отказался объяснять, что случилось.

– Тебе звонила одна из дочерей?

– Нет. А почему ты спрашиваешь? – пробурчал он, явно не желая продолжать разговор.

– Прости, я не хотела совать нос не в свои дела. – Его внезапная резкость меня задела, и я съежилась на сиденье.

– Это по работе.

Я знаю, что Джим не совсем со мной честен, и мне снова досадно от того, что, скорее всего, он говорил со своей женщиной, партнершей, возлюбленной (или как он там ее называет?). С кем еще он мог так долго висеть на телефоне?

Мы не упоминаем прошедшую ночь, и будь я проклята, если заведу этот разговор. Вчера Джим одолжил мне пару теплых носков – я так замерзла под стеганым одеялом, что безостановочно стучала зубами. И согрелась, только когда он прижался ко мне и привычным жестом положил руку мне на талию. Мы долго разговаривали о тех временах, когда девочки только родились, о часах невыносимых схваток и о том, как Джим, увидев кровь, чуть не лишился чувств; предавались воспоминаниям о том, сколько девочки весили при рождении, когда впервые заговорили и сделали первые шаги. Исчерпав тему, мы обсудили все три дома, в которых жили, и титанический труд, который вложили в каждый из них. И то, как много значил для нас главный наш дом на Виктория-роуд, с четырьмя спальнями и большим кухонным столом. Я вдруг начала плакать, а Джим, не зная, что делать, предложил поскорее уснуть. Что мы и сделали, держась за руки. И теперь, наутро, мы снова вернулись к тому, с чего начали, – не враги, но и не друзья друг другу. Мы снова были напряжены так, будто вчерашнего вечера и ночи не было вовсе.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрываю глаза и думаю о руках Маркуса. Если сильно постараться, можно воспроизвести мягкое прикосновение его пальцев к коже; его руки не были грубыми и колючими, как у Джима.

Когда-то я думала, что не смогу насытиться запахом Маркуса. С оттенками виски и табачного дыма. Мне казалось, что я могу раствориться в его объятиях, стать каждой клеточкой его тела, впитаться в него. Вот какое впечатление он производил на людей, особенно на женщин. После того как мы с Джимом поженились, мы были неразлучны, но не в том смысле, в каком бы мне хотелось. А потом я получала все желаемое с Маркусом, но лишь до тех пор, пока его первый восторг не схлынул и его увлечение женщинами не встало между нами.

Надо было догадаться, что такие мужчины, как Маркус, любители женщин, никогда не перестают их желать. Не могут удовлетвориться одной-единственной. Но я никогда не пыталась его переделать, как это было с Джимом, лишь желала, чтобы он был мне верен. Не то чтобы я подозревала его в том, что он спит с другими, не совсем так, просто у меня были сомнения. Маркус жил чувствами и одним сегодняшним днем, не задумываясь о прошлом и будущем. По крайней мере, я так думала, до сего дня.

– Почти приехали, еще немного.

Голос Джима снова стал нормальным; у него было время пережить свои утренние чувства. Зевнув, я осознала, что отключилась и витала между сном и явью, где мы с Маркусом снова были вместе на прекрасном белом пляже, с песком под ногами и солнцем, освещавшим наши лица. Видение растворяется, дорога бежит вперед, а мигающий знак утверждает, что до Кловелли осталось всего шестьдесят пять километров.

Глава 14

Дом на краю скалы, с соломенной крышей, деревянными ставнями и живописным садиком словно сошел с открытки. Если бы я решила переехать на девонское побережье, то выбрала бы именно такой коттедж. Наверняка летом, когда зацветает пестрый сад, он выглядит еще великолепнее. Узкие садовые дорожки ведут в тайные закутки, и из каждого открывается вид на сияющее голубое море вдали. Участок обнесен низкой кирпичной стеной, в периметре которой умещается и дом, и ухоженный садик, и небольшая теплица.

Сонный черно-белый кот разлегся на дорожке, ведущей к входной, цвета морских водорослей, двери. Он не двигается с места, и нам приходится его обойти, стараясь не наступить на раздраженно виляющий хвост. Для ноября солнце еще высоко, а небо чистое и голубое. Мы проходим мимо аккуратной цветочной теплицы с компостом в пластиковых горшках. Мать Маркуса явно больше любит садоводство, чем ее сын. Повсюду расставлены лейки всех цветов и форм. Похоже, миссис Бушар – коллекционер, и меня снова поражает мысль о том, как они с сыном отличаются друг от друга, ведь Маркус никогда ничего не собирал (кроме женских номеров телефонов) и считал накопительство полной бессмыслицей.

Джим идет в паре шагов позади меня по узкой тропе – кажется, он нервничает так же сильно, как и я, и хочет, чтобы я взяла инициативу в свои руки. Я его не виню. Это же моя идея. Постучав богато украшенным дверным молотком, я заглядываю в эркерное окно: на окнах портьеры с цветами, внутри абажуры с бахромой, мебель пастельных цветов и деревенские пейзажи в рамах на стенах. Сглотнув и сделав глубокий вдох, я думаю: неужели та женщина, что сейчас, судя по звукам рояля, играет внутри, – моя свекровь. И пригласит ли она нас войти внутрь или отправит прочь?

Дверь отворяется, и нас окутывает запах выпечки, напомнивший мне о детстве и о матери, которая часто что-то пекла. Запах имбиря, ванили и лимона всегда мне о ней напоминает. Женщина, стоящая перед нами, худощавая и невысокого роста, совсем не такая, как моя мать. Опрятная, хорошо выглядящая, меньше ста шестидесяти сантиметров – не могу представить, чтобы такая маленькая грудь выкормила такого крупного ребенка, как Маркус, чтобы его баюкали эти небольшие руки. Миссис Бушар не выглядит как настоящая мать, для меня по крайней мере, но, опять же, кто я такая, чтобы об этом судить, – женщина, бросившая двоих дочерей?

– Да? – Она нетерпеливо переводит взгляд голубых глаз с меня на Джима, а потом оглядывает нас, не понимая, что нам от нее нужно.

В ее речи нет ни намека на девонский акцент, и на секунду это сбивает меня с толку, но потом я вспоминаю, что она родилась в Британской Колумбии, а затем переехала в Южную Африку. Маркус рассказывал, что его родители много путешествовали и успели пожить на трех континентах.

– Миссис Бушар, меня зовут Линда. – Я делаю паузу, но потом продолжаю, – Линда Дела-мер. – Не хочу огорошивать ее прямо с порога тем, что мы носим одну фамилию. Не обращая внимания на удивленный взгляд Джима, я протягиваю ей руку для пожатия, и она с удовольствием мне отвечает.

– Я надеялась, мы сможем поговорить о вашем сыне.

– Моем сыне?

Несмотря на то что я пыталась как можно деликатнее подготовить ее к разговору, она тут же насторожилась.

– Да, о Маркусе. – Я бросаю взгляд на Джима в надежде, что он меня подбодрит, но он стоит, потупившись, нервно теребя руки в карманах. Я бы его прибила. Но вместо этого я улыбаюсь самой приветливой улыбкой, какой улыбалась когда-то ее сыну. – Не могли бы мы войти в дом? Я хотела поговорить с вами наедине.

* * *

Миссис Бушар, которая попросила называть ее Тилли, подала нам чай из цельного чайного листа и нарезала домашний кекс. Джим вгрызся в угощение. А я слишком сильно нервничала, чтобы откусить хоть кусочек, но вежливо поблагодарила ее и извинилась за доставленные неудобства. Пока она ходила за вилками и сахаром на кухню, я изучала комнату. Мебель здесь такая же элегантная, как и ее хозяйка. На книжных полках зачитанные любимые книги и журналы, крышка пианино открыта, на пюпитре стоят ноты, отчего можно предположить, что хозяйка часто играет на инструменте.

Когда мать Маркуса возвращается и наконец садится в кресло напротив нас, я разглядываю ее внимательнее. Вряд ли кто-нибудь осмелится спросить про ее возраст. Глаза у нее живые и взгляд юный, хотя ей должно быть не меньше восьмидесяти пяти. Моя мама назвала бы ее достойной леди. С прекрасной речью, образованная, артистичная, судя по длинным элегантным пальцам с бледно-розовым лаком на ногтях. Седые волосы пострижены в аккуратное каре, словно она каждую неделю посещает парикмахера, а одежда достаточно дорогая. Скорее всего, «Маркс и Спенсер».

– Значит, ваше полное имя Матильда? – Мне некомфортно от того, как она нас разглядывает, хотя в ее взгляде нет ничего оскорбительного. Наверняка ей неудобно, что двое незнакомцев внезапно появились на пороге ее дома и хотят расспросить про покойного сына.

– Да, верно. Матильда Бушар. Более пятидесяти лет была замужем за Каспианом Буша-ром. Десять лет вдова. У него была агрессивная опухоль мозга, и, видите ли, после того, как ему поставили диагноз, он прожил всего шесть месяцев. У нас было не так много времени, чтобы смириться с его болезнью.

– Сожалею о вашей утрате, – произношу я, точно зная, что она чувствует, и понимая, что эти слова ее не утешат. Они никого не утешают.

– Спасибо, милая. А теперь, если вы не против, можем поговорить о моем сыне.

– Что ж, я хотела узнать, когда вы в последний раз о нем слышали?

– Это шутка?

Она вперилась в меня взглядом и обхватила руками колени.

– Вовсе нет. Простите, я не должна была так на вас набрасываться.

– Может, лучше начать сначала, Линда? – Джим, отставив чашку с чаем, наконец приходит мне на выручку.

– Не знаю, как сказать… Маркус не упоминал…?

– Что именно? – спрашивает миссис Бушар в явном замешательстве.

– Простите. Кажется, я никак не могу правильно выразиться, так что давайте я перейду прямо к делу.

– Очень жду, – отвечает она.

– Два с половиной года назад я вышла замуж за вашего сына, Маркуса. Он сказал, что написал вам об этом, но я не была уверена. Письма я не видела, но мы все равно планировали навестить вас, когда окончательно вернемся в Англию. Вот откуда у меня ваш адрес и ваше имя.

– Давайте-ка я уточню: вы говорите, что вышли замуж за моего сына два с половиной года назад?

– Значит, он вам не сказал? – При мысли о том, что Маркус мне солгал, у меня сжимается сердце. Чего еще я о нем не знаю? Как часто он лгал мне?

– Он ничего мне не сказал, потому что сказать нечего. Уверяю вас, мисс Деламер, или как вы себя называете, что вы не замужем за моим сыном.

– У меня есть брачное свидетельство, оно в сумке. Я могу вам показать…

– Не стоит… – Миссис Бушар встает и пристально смотрит на меня. – Потому что такого свидетельства не существует.

– Почему вы так говорите? – встревает Джим.

– Потому что мой сын утонул сорок два года назад, когда ему было восемнадцать.

– Это невозможно, – выдыхаю я, вскакивая на ноги, и все же не могу отделаться от воспоминания о том, что тогда сказали нам в греческой полиции. То, во что мы с Гейл отказывались поверить. – Маркус Бушар родился в Южной Африке, тринадцатого июля шестьдесят второго года, переехал в Британскую Колумбию в возрасте восемнадцати лет, женился на мне два с половиной года назад на пляже на Бали и умер на Корфу восемь месяцев назад.

– Соболезную вашей утрате, Линда. – Миссис Бушар, поняв, что я тоже вдова, заметно смягчилась, но продолжила стоять на своем. – Но уверяю вас, что вы не можете быть замужем за Маркусом. Кто бы ни был этот человек, он не мой сын.

– Но он назвал ваше имя, вашу биографию, и еще у меня есть его паспорт.

– Может, есть два Маркуса Бушара? – вежливо вмешивается Джим, жадно поедая домашний кекс, до которого у меня точно не дойдут руки.

– Прошу вас, миссис Бушар, в смысле, Тилли, у вас есть фото вашего сына? Мне надо знать, есть ли здесь какая-то ошибка.

– Ошибка в идентификации личности? Наверное, такое могло случиться, хотя я не понимаю, зачем ваш муж дал вам мой адрес. – Она прищуривается, глядя на меня, но все же идет в другую комнату и возвращается с фотографией в рамке.

– Это фото сделано в день его смерти. Вот Маркус, – она указывает пальцем на высокого, ужасно худого юношу с копной рыжих волос и бледной кожей. – А это его лучший друг. Прямо перед тем, как они отправились на рыбалку в море.

Ее голос дрожит, и глаза наполняются слезами от воспоминаний, но мое внимание сосредоточено отнюдь не на мальчике, на которого она показывает, а на его лучшем друге, стоящем рядом с гордо выпяченной челюстью и голубыми, такими знакомыми глазами. Он тоже обнажен по пояс, но, в отличие от своего друга, он очень загорелый. Его руки лежат на штурвале лодки, явно показывая, что он тут капитан.

– Линда, что такое? – Обсыпанный крошками, Джим встает и озадаченно смотрит на меня. Он видит, насколько я ошарашена. Руки и ноги у меня трясутся, и я едва могу стоять.

– Как зовут его лучшего друга? – спрашиваю я, едва выговаривая слова. Я чувствую, как вокруг сгущается тьма. Это невозможно. Не может быть. Но все так. Это правда.

– Тони, Тони Фортин, если я правильно помню. – Миссис Бушар подтверждает мои самые страшные опасения.

И вот тьма окончательно берет надо мной верх, и я падаю на пол.