Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 218 (всего у книги 282 страниц)
В конце трапезы Кикухико, красный как осьминог, обратился к собравшимся:
– Недавно я освоил технику вызова кокурисамы[608]608
Возможно, имеется в виду игра коккури-сан: японский вид гадания с таблицей (1884 г.). Своеобразный аналог доски Уиджи.
[Закрыть] и хотел бы научить ей вас. А поскольку ты, Хидэнобу, очень образован, я бы хотел услышать твое понимание об этой магии. Давайте вызовем разок кокурисаму в другой комнате?
Кикухико заставил Хидэнобу присоединиться к нему, а Кадзуэ, Мицуко и Фумихико последовали за ними, и все пятеро начали призывать кокурисаму в одной из комнат. Братья Мидзухико и Цутихико, искусные игроки в го, также удалились в одну из комнат сыграть партию.
Кокурисама – всем известная игра, поэтому читатель наверняка слышал о ней. Если вы сядете, скрестив ноги, или неподвижно встанете, сложив ладони в молитве, и направите всю силу в руки, то почувствуете, как поднимаетесь и опускаетесь. Даже если вы не обладаете сверхъестественными способностями, то сосредоточение силы в одной точке само по себе позволит телу совершать такие движения. Кокурисама – наглядный тому пример. Если вы спокойно держите кисть и направляете в нее силу, она будет двигаться. Сейчас этим никого не удивишь, но раньше это казалось необычным.
Кикухико обожал подобные фокусы. Не только кокурисама, но и медитация, неподвижное стояние со сложенными в молитве руками и поиск равновесия долгое время использовались горными отшельниками для единения тела и разума и демонстрации духовной силы, поэтому Кикухико подался в Иссинкё: секту, очень популярную в то время. Говорят, что, совершенствуясь, человек сможет концентрировать духовные волны в кончиках пальцев, как это делает великий господин Хикари. И так было с древних времен.
Сперва Кикухико встал прямо, сложив ладони в молитвенном жесте, подпрыгнул, выскочив из комнаты в сад, а затем так же заскочил обратно. Удивив всех этими действиями, он сказал:
– Что ж, теперь приступим к кокурисаме. Мой не проявляется через письмо кистью. Кисть движется сама по себе, выражая божественную волю.
Он подготовил все необходимое и положил на стол.
– Теперь что касается божественной воли: мы не должны ни на мгновение сомневаться в его присутствии. Божество совершенно точно существует. И оно появится. Поэтому не смейтесь и не веселитесь. Давайте сначала подумаем: о чем мы его спросим?
Так как никто не ответил, Кикухико кивнул:
– Это не тот кокурисама, с которым веселятся женщины и дети, а настоящий, поэтому нельзя задавать ему глупых вопросов или призывать несколько раз. Давайте зададим один важный вопрос. К счастью, среди нас есть свидетель, господин Хидэнобу, который может подтвердить, верно ли откровение божества. Так как сегодня день рождения господина Кадзэмори, лучше всего спросить божество о нем. Даже в такой день он не удостоил нас своим присутствием, поэтому мне интересно, чем же он занят. И чем таким он болеет. Давайте спросим об этом. Ну, приступим.
Дети взволнованно переглянулись, но промолчали. Волнение сразу переросло в явное любопытство. Только слегка пьяный и раскрасневшийся Хидэнобу выглядел не взволнованным, а скорее скучающим. Конечно, для него, который все эти годы наблюдал за Кадзэмори, не произошло ничего необычного. Он разочарованно покачал головой:
– Ерунда какая-то. Откуда кокурисаме знать, чем занят господин Кадзэмори? Почему бы тебе не спросить о своей будущей жене?
– Вот это да! Я-то думал, что наш монах знать не знает, а он, оказывается, знаком с обычным кокурисамой. Но мой – особенный, так что просто смотри.
Всем пятерым Кикухико приказал сесть вокруг стола, выпрямиться, и сам по очереди подходил к каждому, чтобы поправить его позу. Затем он попросил всех слегка прикоснуться пальцами к столу и также занял свое место. Скомандовал всем перевести дух.
Наконец он начал призывать кокурисаму, как того требовали правила. Он звал его несколько раз. Его голос становился громче. Все сразу ощутили демоническую ауру. Было уже не смешно. Призывы зазвучали настолько неистово, что казалось, будто волосы Кикухико встали дыбом. Непонятно как, стол начал двигаться. Он то грохотал, то останавливался, то внезапно сильно трясся. Затем успокаивался. Потом снова начинал ходить ходуном, но постепенно замедлялся, и в конце концов застыл. И снова грохот. Пока Кикухико призывал кокурисаму, его голос охрип, а под конец стал напоминать рыдания. Все его тело скручивало судорогой. Ужас происходящего вызвал у всех мурашки, и казалось, что каждый испытывает ту же острую боль. Стол перестал трястись, стоило Кикухико крикнуть в агонии и рухнуть на него. Его тело билось в конвульсиях, как будто душа тихо покидала его. После этого он спокойно поднялся. Растерянный и словно пьяный, он сделался абсолютно бледным. Облегченно вздохнув, улыбнулся всем:
– Сегодня так больно, будто кокурисама намеревался вырвать мне все внутренности. Обычно все не так, но, кажется, сегодня кокурисама зол, потому что задание слишком сложное. В процессе я уже не в силах был терпеть, и много раз хотел, чтобы он прекратил. Интересно, каково пророчество кокурисамы?
Кикухико разобрал свои инструменты и кисть. На бумаге было что-то написано. Он взял ее и попытался расшифровать слова, но результат так его поразил, что он весь напрягся и замешкался.
– Странно. Почему получилось такое? Не понимаю. Но это правда странно.
Показав остальным, он дрожащим голосом произнес:
– Как ни крути, а написано именно это. «Сегодня умрет».
Словно громом пораженные, все уставились на верхний край свитка. Там был изображен причудливый узор, но если попытаться прочесть его, то словно хираганой вырисовывалось: «Сегодня умрет».
– Как странно. Что бы это могло значить? – спросил Кикухико, уставившись на Хидэнобу. Тот тоже разглядывал слова на свитке, но потом отвернулся и со скучающим видом произнес:
– Что? Он не умрет сегодня. Твой кокурисама ошибся.
Кикухико недоверчиво взглянул на Хидэнобу, но, похоже, уже пришел в себя:
– Ах, я устал! Кажется, я израсходовал все силы. Пойду немного отдохну, где не так шумно. Слышу, как кровь бегает по моим венам.
Он неуверенно поднялся и, пошатываясь, удалился в другую комнату. Хидэнобу, собрав разбросанные для вызова кокурисамы принадлежности, сказал:
– Если бы я мог использовать такие инструменты, чтобы общаться с богами и слышать их пророчества, то мне бы не пришлось учиться. Если взять кисть, поставить ее другим концом на свиток и потрясти ею, то, несомненно, появится что-то похожее на письмо.
Кадзуэ возразила ему:
– Мне так не кажется. Стол точно двигался сам по себе.
Хидэнобу не ответил, всем своим видом говоря: «Что за чушь?» Однако той, кто с неприкрытой озадаченностью согласилась с Кадзуэ, была Мицуко.
– Я думаю, госпожа Кадзуэ права. Мои руки тряслись одновременно со столом, и мне казалось, что стол трясется, как и мои руки. Он то останавливался, то снова двигался прямо в такт моим рукам. Я точно чувствовала, что неведомая сила двигала и останавливала и руки, и стол.
Тут и глаза Фумихико загорелись любопытством:
– И у меня то же самое. Мне показалось, что кто-то двигал моими руками.
Хидэнобу закатил глаза. Но вскоре его лицо помрачнело. Он выглядел озадаченным. Молча поднявшись, он, как всегда, мрачно пробормотал:
– В любом случае, он глубоко ошибается в том, что сегодня ночью господин Кадзэмори умрет. Этого просто не может быть.
Он ушел.
Прошло много времени, прежде чем Хидэнобу вернулся в комнату. Наверное, двадцать-тридцать минут, а может быть и больше. Непривычно, что Хидэнобу, никогда не появлявшийся в главном особняке без особого приглашения, вернулся к детям, с которыми у него никогда не находилось общих тем для разговора.
– Где вы были? – спросила Кадзуэ, но Хидэнобу все с тем же скучающим выражением лица отвернулся:
– Нигде. Мне стало нехорошо, поэтому я пошел в уборную, чтобы облегчиться. Думаю, это из-за алкоголя, который я не умею пить.
– Всего-то? А я думала, вы пошли проверить, как дела у господина Кадзэмори.
– А нужно было? Из-за какого-то кокурисамы…
В глазах Хидэнобу возник странный огонек.
– Никто не умрет!
Он говорил почему-то осипшим голосом, словно ему тяжело дышать. Девушки переглянулись, но промолчали.
Хидэнобу лениво уронил голову на руки. Он выглядел уставшим. Хоть и вечно мрачный, монах всегда вел себя прилично, и настолько вальяжная поза была ему вовсе не свойственна.
Девушки с подозрением смотрели на Хидэнобу, но он, словно не замечая ничего особенного, бросил на них отсутствующий взгляд:
– У меня голова кружится из-за выпивки.
Они понимающе кивнули.
– Вам следует пойти в свою комнату и отдохнуть. Ах да! Куда делся господин Кикухико?
– Наверное, завалился спать. Брат иногда странно себя ведет. Будто одержимый.
Хидэнобу не двигался, продолжая поддерживать рукой подбородок. Девушкам и Фумихико стало неловко. И только они собрались потихоньку встать, как раздался истошный вопль, потом еще, громче и громче. Вопли доносились издалека, поэтому расслышать, что именно кричат, не удавалось. Но затем кто-то совсем близко завопил: «Пожар! Пожар!» А дальше все было как в тумане.
Девушки выбежали в сад и застыли в ужасе перед флигелем. Он горел.
Оттуда доносился пронзительный, как у зверя, вой, молящий о помощи. А затем он стих. Вероятно, это был конец Кадзэмори. Люди суетились вокруг, не зная, как потушить огонь. Внезапно он распространился по всему флигелю. На мгновение стало светло, как днем, и здание озарилось, так что его наконец удалось разглядеть. И тогда все увидели в пламени того, кого не ожидали.
Это был не кто иной, как сам Комамори, восьмидесятитрехлетний глава семьи Таку. Огромный, как скала, и без маски, он неподвижно стоял в пламени. Словно окаменевший.
Комамори не должен был там находиться. Силуэт напоминал его, но вдруг на самом деле это Кадзэмори? Он его родной внук и носит ту же маску, так что они вполне могли оказаться похожими. Но так как Кадзэмори никогда никто не видел, люди терялись в догадках.
– Господин! Скорее! Бегите!
Все узнали в этом неистовом крике голос служанки Кадзэмори: Масано. Она хорошо знала его и называла господином. Это точно не внук главы, который жил во флигеле, а сам Комамори. Но почему он там оказался? И почему не пытался убежать?
Огонь вспыхнул снова и поглотил все. Безмолвную тень Комамори скрыло пламя.
Только после того, как флигель сгорел дотла, пламя улеглось. Пожарные опоздали, огонь потух сам по себе, поэтому обгоревшие трупы нашли уже почти обугленными до костей. Их было два: один на месте неподвижно стоявшего Комамори, а другой – в тюрьме Кадзэмори. Там, где и ожидалось.
Если бы все так и закончилось, вопросов бы не возникло. Но было кое-что странное. Пропал Кикухико.
Прошло три дня, потом еще десять, а он так и не объявился. Кадзуэ первая начала что-то подозревать. И под ее подозрение попал Хидэнобу. Потому что он очень странно себя вел незадолго до пожара.
Вероятно, Комамори и Кадзэмори сгорели заживо во флигеле. Однако наверняка произошло что-то еще. Скорее всего, Хидэнобу убил Кикухико. Хидэнобу далеко не сильный человек, но в ту ночь Кикухико был измотан. Настолько, что с ним справился бы даже ребенок.
Нет, тут все обстояло гораздо серьезнее. Несомненно, именно Хидэнобу тот, кто убил Кикухико и поджег флигель. Его странное поведение перед пожаром прямое тому доказательство.
Выслушав Кадзуэ, Мидзухико обвинил Хидэнобу в убийстве Кикухико. Это случилось через десять дней после пожара и похорон Комамори и Кадзэмори в родной земле.
Но действительно ли Кикухико убили? Это оставалось загадкой. Нельзя выдвигать обвинения, когда совершенно неясно, произошло ли преступление вообще. Потому расследование поручили Синдзюро, и он принялся за раскрытие этого загадочного дела.
* * *
Основная часть семьи перебралась к предгорью Яцугатакэ. Мицуко и Фумихико, которым нужно было ходить в школу, похоже, не собирались возвращаться в Токио, пока не закончится траур. Прислугу, которая осталась в Токио, привезли из родной деревни, но никто из них никогда не ступал на территорию флигеля, поэтому многого узнать от них не удалось. В любом случае, все, что Синдзюро смог узнать от Мидзухико, Кадзуэ и слуг, оставшихся в особняке, – так только общую информацию о довольно туманной проблеме наследования семьи Таку и болезни Кадзэмори.
Синдзюро разложил все по полочкам и пришел к выводу, что слух о том, что родная мать Кадзэмори покончила с собой – самая важная деталь.
С легкой грустью Синдзюро рассказал об этом Хананое и Тораноскэ, которые, казалось, были полны решимости следовать за ним до самых гор Яцугатакэ.
– В деревне у подножия гор Яцугатакэ семья Таку – все равно что боги. Думаете, сможем выведать у суеверных жителей божественные тайны? Все будут немы, как ракушки. Все еще хотите туда поехать?
– Ха-ха-ха! Есть один народный метод, чтобы заставить говорить и ракушку!
Хананоя погладил подбородок, а Тораноскэ лениво поправил оби.
– Осмотрительность – то же искусство владения мечом. Тонкую человеческую душу тоже можно сравнить с этим навыком. В молодости этого не понимаешь.
Он восторженно рассмеялся. В итоге они прибыли к предгорью Яцугатакэ.
Местные жители молчали, как устрицы, но неожиданно нашлись более общительные люди: члены семьи Таку. Смерть Комамори освободила их от того жуткого гнета, под которым они все находились, и, так как они не были виновны, то не боялись говорить то, о чем узнали. Особенно это касалось Мицуко.
Она постаралась не распространяться о подозрительном поведении Хидэнобу непосредственно перед пожаром. Потому что подумала, что только это и является целью расследования Синдзюро и его напарников. А она считала, что это и есть главная тайна возникновения пожара. Вместо этого она решила рассказать все, что вообще знала о Хидэнобу.
Синдзюро чрезвычайно заинтересовал разговор Хидэнобу и Мицуко под глицинией. А также то, что у Рёхаку эта беседа вызвала глубочайшее удивление, вернее, не вся она, а одна фраза: «Жить – легко. Умирать – тяжело».
Эти слова звучали загадочно. Их можно было понять по-разному, но, кажется, ни один из вариантов не подходил к случившемуся.
Неудивительно, что Мицуко вызвали к Комамори и пожурили: Рёхаку донес на нее. А причина, по которой Рёхаку, глупый, как просветленный монах, все выложил, заключалась в том, что за всем этим скрывалось нечто более серьезное.
И Комамори ясно дал понять Мицуко, что наследником станет Фумихико, а не Кадзэмори. Но что сподвигло его на это?
«У меня хранится официальное завещание. Однако еще не настало время объявлять его наследником», – сказал он.
Но почему «не время»?
«Печально, когда у дитя нет матери. Счастливо то дитя, у которого мать есть», – говорила Кадзуэ.
В ответ на ее слова Комамори рассмеялся, назвал Кадзуэ дурочкой с душой романтика. Это тоже что-то значит.
Синдзюро казалось, что во всем этом и в подозрительной уверенности Хидэнобу относительно ошибки кокурисамы Кикухико, есть зерно истины.
Хидэнобу уверил Кикухико, что сегодня не тот день, когда умрет Кадзэмори, а Комамори сказал Мицуко: «Сейчас не время объявлять, что Фумихико станет наследником». Хотя говорили они о разном, почему все сводится к тому, что сейчас не время? Суть явно в этом самом времени. Похоже, оно и есть причина произошедшего. К тому же не стоит забывать о загадочной фразе Хидэнобу «Жить – легко. Умирать – тяжело».
Хотя кажется, что и Комамори, и Кадзэмори умерли слишком просто. Именно в тот день, когда Хидэнобу заявил, что день не тот. Все еще помнили его слова. Что же это за «время» такое…
Если вспомнить подозрения Кадзуэ, то напрашивается удивительный вывод. Хидэнобу уверенно заявил: «Сегодня не тот день», но вернулся спустя несколько минут, ведя себя подозрительно и явно сбитый с толку. И, несомненно, причиной его смущения стало то, что внезапно «не тот» день стал «тем самым» днем. Действительно: то, что не должно было оказаться «тем днем» для Хидэнобу, стало им. Оставалась еще одна важная вещь, связанная со временем. Под глицинией Хидэнобу уверенно сказал Мицуко, что Кадзэмори серьезно болен и скоро умрет. Еще одна сложная загадка, которую не так просто разгадать.
Синдзюро обратился к Мицуко:
– Не могли бы вы вспомнить, когда в последний раз видели господина Кадзэмори?
Мицуко на мгновение задумалась, а затем призналась:
– Ничего не могу сказать. Я видела его только мельком, когда он покидал этот дом или гостиницу и выходил из паланкина.
– Вы слышали его голос? Хотя бы смех или стенания?
– Нет. Не помню, чтобы когда-либо слышала его голос.
Сказав это, Мицуко изменилась в лице и воскликнула:
– Да, я слышала его голос лишь раз! Такой жуткий и отчаянный крик посреди пожара!
Синдзюро разговаривал ласково, словно выражая сочувствие. Помрачнев, он спросил:
– А что за голос? Вы когда-нибудь слышали подобное?
– Нет, никогда. Страшный крик. Как подумаю, так сразу цепенею от ужаса.
– Господин Кадзэмори обладал таким же телосложением, что и господин Комамори?
– Совсем нет. Он носил что-то вроде длинного плаща, так что точно не знаю, но думаю, он был худощав.
– Ранее вы сообщили, что господин Кадзэмори – гений. Почему вы так решили?
– Потому что я видела стихи и прозу, которые он создал с тринадцати до восемнадцати лет. Их трудно понять, и мне сложно оценить их по достоинству, но мне так показалось. В шкафу должно было что-нибудь остаться.
Мицуко покраснела, словно стесняясь своего невежества. Узнав от нее все что возможно, Синдзюро направился на место бывшего заточения Кадзэмори. Там и нашлись рукописи.
– Я хотел бы получше изучить гениальность господина Кадзэмори, поэтому могу ли я одолжить их на некоторое время? Они будут в целости и сохранности.
– Конечно.
Получив разрешение, он аккуратно завернул их в фуросики[609]609
Квадратный кусок ткани для заворачивания и переноски предметов.
[Закрыть] и внимательно осмотрел камеру, где жил больной гений. Построенная двадцать с лишним лет назад, она уже обветшала. Но не было никаких следов повреждения, например, ногтями. Казалось, здесь находился слабый человек, который едва мог двигаться.
Он также выслушал Цутихико и Фумихико, но в их словах не было ничего особенного, в отличие от рассказа Мицуко.
Наконец, он встретился с Хидэнобу. Поскольку оставалось неясным, жив ли Кикухико и имело ли место преступление, Синдзюро не задавал ему много вопросов.
– Вы собираетесь продолжить свои исследования?
Услышав вопрос Синдзюро, Хидэнобу помрачнел и ответил:
– Хотел бы. Велись разговоры о том, что я отправлюсь учиться на Запад, но в связи со смертью господина не знаю, сбудется ли мое желание.
– Простите за странный вопрос, но я слышал, что вы сказали госпоже Мицуко под глицинией, что жить легко, а умирать тяжело. Как это понимать?
– Это…
Он колебался несколько секунд, но все же ответил:
– Это всего лишь небольшое умозаключение со стороны религиозного человека.
– Понятно. Я так и думал. Затем, после призыва кокурисамы, вы, кажется, заявили, что нынче не тот день, когда умрет господин Кадзэмори. А это что значит?
– Просто я в этом не сомневался.
– Понятно. Может, это связано с тем, что вы сказали под глицинией? Что господин Кадзэмори скоро умрет?
Тут Хидэнобу стал чернее тучи. Он беспомощно пробормотал:
– Это было смятение души. Смятение души. Смятение души. Не стоило…
Он выглядел удрученным, словно попался в ловушку. Однако Синдзюро больше ничего не спрашивал. Лишь с сожалением смотрел на понурого Хидэнобу.
Завершив расследование у гор Яцугатакэ, Синдзюро решил пока вернуться в Токио. Там он первым делом помчался в усадьбу семьи Таку и в академию, где учился Хидэнобу, чтобы посмотреть на его почерк и сравнить с рукописью, которую он привез. Он и взял ее исключительно для этого, а вовсе не с целью оценить гениальность Кадзэмори.
– Что думаете? Не кажется ли вам, что эти два почерка очень похожи? Один принадлежит человеку, которому двадцать лет, а другой – восемнадцатилетнему, но они как будто одинаковые. Может ли это быть рука одного и того же человека?
Он показал рукописи Хананое и Тораноскэ, и они согласились, что почерки похожи настолько, что вполне могут принадлежать одному человеку.
Синдзюро мрачно пробормотал:
– Тогда зачем Таку Комамори носил маску? У него и правда был божественный разум. Он, наверное, второй человек после учителя Кайсю, познаний которого хватало для того, чтобы решать проблемы государства.
Опешив, Тораноскэ спросил:
– То есть вы знаете, кто преступник?
– Ну, похоже, у меня сложилось общее понимание этого случая. Осталось только уточнить кое-что у специалиста по эпилепсии и лунатизму. На сегодня это все. Жду вас завтра у себя около полудня. Тогда и узнаете, кто преступник.
Синдзюро попрощался и ушел.
* * *
Тораноскэ поклонился Кайсю. Выслушав его, учитель расслабился и, орудуя перочинным ножом, принялся выдавливать застарелую кровь. Казалось, это доставляет ему удовольствие. Затем он тихо заговорил:
– Понятно, что виноват сам Комамори, который покончил с собой, сгорев заживо. Больше никто. Эпилепсию придумали для того, чтоб всех одурачить. Кадзэмори страдал проказой. Должно быть, Комамори выдумал эпилепсию и надел на внука маску, чтобы скрыть болезнь, которая появилась у него с самого рождения. Поскольку у маски нет глаз, возможно, он родился слепым. Зная об этом, Комамори все равно выбрал его наследником, что, возможно, связано с состраданием к хронической болезни Кадзэмори. Получается, это акт великодушия, достойный волевого и мужественного человека. Однако он слишком поддался эмоциям. Тот, кто знает толк в человеческой душе, с самого начала догадался бы, что что-то не так. Также прискорбно, что его мать покончила с собой из-за неизлечимой болезни. Если тайна раскроется, то истина окажется не самой приятной. Если бы он страдал эпилептическими припадками, то неизбежно повредил бы стены и пол своей тюрьмы, но слабый, страдающий неизлечимой болезнью человек, такого сделать явно не смог. Печально, что Хидэнобу писал стихи и прозу вместо Кадзэмори, чтобы выставить его гением. Комамори оставил завещание, в котором обозначил наследником Фумихико, и ждал момента, чтобы умереть вместе с Кадзэмори. Видно, как сильно он жалел Кадзэмори, потому что тоже носил маску. Хидэнобу был единственным, кто знал все секреты. Вероятно, он также знал, что Комамори подожжет флигель и сгорит с Кадзэмори заживо. Хидэнобу думал, что это случится позже, но, похоже, кокурисама Кикухико оказался прав. Такие совпадения частенько случаются. Нередко бывает, что случайные предсказания сводят людей с ума. Когда Хидэнобу вернулся во флигель, он, скорее всего, увидел, как Комамори поджигает его. Испугавшись, он вернулся в гостиную. Тут неудивительно, что Кикухико пропал. Наверняка предсказание так потрясло его, что на этой почве у него развилась так называемая ретроградная амнезия. Частое явление. В старые времена это называли «унесенный призраками». Думаю, он внезапно объявится совсем скоро.
Кайсю снова принялся за кровопускание. Поразительно, что он вообще знал о ретроградной амнезии. Непобедимый! Ничего удивительного, что Тораноскэ не нашелся, что сказать, и что жители деревни у гор Яцугатакэ так чтили Комамори.
* * *
Когда Тораноскэ прибежал обратно к Синдзюро, Хананоя уже был там. Тораноскэ от нетерпения даже не поздоровался:
– Виновник – Комамори. Он сам предал себя огню. А Кадзэмори страдал проказой, из-за чего его несчастная мать покончила с собой. Чем ближе мы к разгадке тайны, тем сильнее начинаешь жалеть их. Кикухико пропал из-за ретроградной амнезии. Обычное явление. Он может вернуться в любую минуту, ха-ха-ха.
Синдзюро кивнул с улыбкой:
– Именно. Комамори поджег флигель и покончил с собой. Но второй человек, который сгорел, – не Кадзэмори. Это был Кикухико.
– Глупости. Тогда куда делся Кадзэмори? Не мог же он исчезнуть из-за ретроградной амнезии.
– Начнем с того, что Кадзэмори вообще никогда не было. Оставлять семью без наследника нельзя, и если бы ожидание тянулось слишком долго, то жители деревни могли решить, что наследником станет Кикухико. Поэтому, когда мать Хидэнобу забеременела, мать Кадзэмори притворилась, что тоже беременна. Вероятно, с самого начала приняли решение, что, когда родится настоящий наследник, они пойдут на крайние меры, чтобы устранить мнимого Кадзэмори. Еще с момента вымышленной беременности решили, что он будет в маске и якобы страдать эпилепсией. Однако мать, которая родила так называемого Кадзэмори, была бесплодна. Со временем, когда действительно беременная женщина родила, мать Кадзэмори покончила с собой ради той, которая должна была родить реального наследника. Но, когда он наконец появился, как избавиться от выдуманного Кадзэмори? Вот в чем заключался смысл странной фразы Хидэнобу «жить – легко, умирать – тяжело». Кому-то требовалось стать подставным трупом.
В этот самый момент в дом Синдзюро вбежал посланник. Синдзюро вышел поприветствовать его и, поговорив с ним, вернулся с письмом.
– Из деревни при горах Яцугатакэ прибыл человек с завещанием от Хидэнобу. Он покончил с собой, оставив послание для меня. Признание расскажет больше, чем я.
Синдзюро показал им повинную. В ней говорилось следующее:
«Господин Юки Синдзюро!
Хоть я и не тот, кто совершил это преступление, мне кажется, что такова моя судьба с рождения, поэтому я решил рассказать вам все и покончить с собой.
Человек по имени Таку Кадзэмори на самом деле никогда не существовал. Кадзэмори, время от времени появлявшийся перед всеми в маске, – это я. Это был обман, который господин кропотливо придумал, чтобы быстро определиться с преемником, но спустя четыре года, когда никто не родился, мать вымышленного преемника, Кадзэмори, решила покончить с собой для того, чтобы нашли ту, которая подарит наследника. Болезнь Кадзэмори, маска, тюрьма и я, его единственный друг, – часть плана, разработанного господином, доктором Рёхаку и моим отцом. Как вы знаете, план оказался успешным и никто не подозревал об этом по сей день.
Возможно, в меня вселился злой дух, когда я предсказал госпоже Мицуко под глицинией, что господин Кадзэмори скоро умрет. Я забыл о том, что мне уготовано, и глупо поддался мирскому разуму. Прежде чем осознать это, я возгордился своим талантом. Воодушевленный словами господина, что он позволит мне учиться на Западе, я обязался лучше прежнего выполнять предписанные мне обязанности, но желание учиться искусило меня отказаться от них. И, чтобы учиться за границей, мне требовалось выполнить свой долг и устранить господина Кадзэмори. А как его устранить? Мне предстояло сжечь кого-то вместо него и оставить скелет. Флигель построили с этой целью. Но как и кого я мог сжечь? По плану я должен был выкопать могилу и сжечь тело в ней. Но сам я бы такого не сделал. Поглощенный желанием учиться за границей, я невольно раскрыл свою душевную тревогу под глицинией. Мое намерение быстро устранить господина Кадзэмори стало пророчеством моей скорой смерти, и моя тоска от невозможности осуществить это проявилась в словах: „Жить – легко, умирать – тяжело“. Я не думал о собственной жизни или смерти, а скорее о жизни и смерти вымышленного человека по имени Кадзэмори.
Вполне естественно, что я отверг предсказание кокурисамы и с уверенностью отрицал его правдивость, так как мне самому предстояло убить господина Кадзэмори. С тяжелым сердцем я вернулся во флигель. Там я внезапно обнаружил, как кто-то пытается проникнуть внутрь. Конечно, это был Кикухико. Я громко спросил: кто это, но, когда услышал его, пьяного и настаивающего на встрече с загадочным господином Кадзэмори, да еще заявляющего, что тот не сумасшедший, у меня помутнел рассудок. Я вспомнил пророчество. Я обманул его, сказав, что позволю встретиться с господином Кадзэмори, как он того желает, затащил его в темную комнату и запер. Я сделал то, что предначертано, но у меня не хватило смелости совершить поджог. В замешательстве я побежал к господину и сообщил, что запер Кикухико в тюрьме. Возможно, господин сразу понял мысли, которые я скрывал от него. Господин сказал, что все в порядке, и встал без малейшего колебания. Он спешно направился во флигель и немедля развел огонь. Он наказал мне вернуться в дом и никому об этом не рассказывать, после чего закрыл окна. Остальное вы знаете. С вашего позволения лишний раз скажу, что такова моя судьба. Это все, ради чего я жил и умер».
* * *
Кайсю пробежался глазами по признанию Хидэнобу, которое принес Тораноскэ. Прочитав его, Кайсю вернул письмо, после чего на его лице появилось выражение умиротворения.
– Судьба – это то, что вроде существует, но в то же время и нет, и предсказать ее не так-то просто. Если мы посмотрим на источник этой трагедии, то увидим, что это проклятие рода, попавшего в ловушку крошечного, жалкого генеалогического древа. Это наказание за то, что они отвернулись от мира и отказались увидеть суровую реальность, которую прокладывает история. Когда жестокие люди, укрывшиеся в храме Каньэйдзи, попытались сбежать, один человек перевязал деревянную статую Будды Гонгэн и нес ее на спине. Зачем он это сделал? Когда я сказал ему сжечь ее, он так разозлился, что, казалось, тут же порубит меня на кусочки. Даже если хочешь быть честным и преданным, сделай то, что действительно будет в помощь. Такое бездумное послушание приводит к ненужным трагедиям. Вижу по твоему лицу, что ты бы поступил точно так же. Говорят, что те, кто совершает преступления в порыве ярости, называя себя преданными императору патриотами, и заявляет о своей сыновней почтительности, попадут в ад. Следует помнить об этом.
Тораноскэ расстроило это утверждение Кайсю. Но самым неприятным было то, что наставник, похоже, попал в точку.
