Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 267 (всего у книги 282 страниц)
Четверг, 27 декабря
33 недели и 5 дней
Я, короче, рожаю. В гребаной, мать ее, больнице. И дежурит сегодня долбаная, мать ее, Сука Акушерка. Я надеялась на Мишти с ее мягкими руками, добрыми глазами и искренней заботой. А попалась в лапы этой пассивно-агрессивной татуированной гадине, у которой такой вид, как будто ее только что вытащили из чертова слэма где-нибудь на рок-концерте. Про-о-осто класс.
Растерянность? Сильная боль? Раздражение? Да, все на месте.
Сначала, значит, были эти самые воды, а потом началась разрывающая боль, как будто кто-то с равными интервалами кромсал меня ножом или топориком.
– Схватки с каким промежутком? – снова и снова повторял все тот же голос.
– Я НЕ ЗНАЮ. ПОЧТИ, БЛЯ, БЕЗ ПРОМЕЖУТКА, – озлобленно шипела я в ответ.
Голос принадлежал случайной женщине, которая прогуливалась вдоль моря с собакой. Собака нюхала то, что накапало из моих штанин.
Скорая не приезжала примерно тысячу лет, но, когда наконец приехала, события стали развиваться с благословенной быстротой. Я даже толком не поняла, как мы доехали, и вот двери кареты скорой помощи распахнулись, меня выкатили из нее на каталке и повезли в главный корпус больницы. В коридоре дрались двое алкашей, охранник их разнимал. Хлопали двери. Мигали огни. Воняло кофе и санитайзером для рук. Носильщики катили кровати. Коридоры были длинные, как черт знает что. Где мои штаны? А ботинки, блин, где?
Я не осознавала, что меня доставили в родильное отделение Центральной клинической больницы Саутгемптона, пока не увидела Суку Акушерку, которая стояла у раковины и мыла руки.
– Здравствуйте, Рианнон, ну вы рано собрались, подружки!
– Да уж, бля… – Я не могла вспомнить, как там фамилия у этой чувихи. Вурдалак? «Да уж, бля, Вурдалак»? Как-то странно звучит. – А-а, пожалуйста, обезбольте меня!
Меня вырвало – медсестра поймала рвоту в картонную коробочку, похожую на держатель для кофе навынос.
– Кому позвонить, чтобы приехали составить вам компанию?
– Никому. Никого нет. – Боль расходилась кругами откуда-то из поясницы – казалось, там раздирают и раздвигают кожу. – Твою мать, если так будет несколько часов, я не выдержу.
– Возможно, несколько часов и не понадобится, Рианнон, – сказала Сука Акушерка. – У вас уже полное раскрытие.
У меня все спрашивали и спрашивали, не хочу ли я, чтобы они кому-нибудь позвонили. А я все отвечала и отвечала, что нет, не хочу, но они мне не верили.
– Вы же все знаете, где находится ее отец, он в тюрьме! Я одна!
Я никогда еще не испытывала такой боли. Она набрасывалась на каждую мою мысль, каждую эмоцию и полностью ими овладевала. Пережевывала. Выжимала. Кроме этой нестерпимой боли, я больше вообще ни о чем не могла думать. Если попытаться ее описать, то, пожалуй, это похоже на самую ужасную в мире боль при месячных, которая сопровождается повторяющимися ударами в спину от Энтони Джошуа[676]676
Британский боксер тяжелой весовой категории.
[Закрыть].
А еще задница у меня ну просто горела. И когда перед лицом возникла трубочка, я присосалась к ней раньше, чем меня успели об этом попросить, – буквально выдрала ее из рук Суки Акушерки. Какой прекрасный воздух. Вообще лучший из всех, каким я дышала в жизни. Я втянула его поглубже, потом выдохнула и вдохнула, еще раз вдохнула и выдохнула, и опять вдохнула, и опять, и никак не могла надышаться.
– Потихоньку, – сказала Кудрявая. – Вдыхаем спокойно, легко.
– Я что, сижу на костре? – время от времени снова спрашивала я. – У меня задница горит!
– Все идет как надо, вы просто молодец!
– Правда?
Прекрасный воздух продолжал поступать через трубочку. Горящую задницу будто окатило прохладной водой из горного ручья. Блаженство. Но недолгое. А за недолгим блаженством – опять оглушительная волна боли.
– Похоже, она ждать не собирается, – сказала Сука Акушерка, выныривая из-под белой простыни, которой мне прикрыли промежность. – Так, теперь дышим глубоко. На каждом выдохе представляйте себе, как будто отпускаете боль. У вас все получится, Рианнон. Повторяйте за мной: «Я смогу». Выдох. «Я смогу».
– Вдох я не смогу. Выдох я не смогу.
– Ну же, Рианнон, сейчас нам нужно поработать вместе.
– Нет. Работайте сами. Пожалуйста, не заставляйте меня. Я не хочу этого ребенка.
Я представляла себе, будто Крейг сидит в кресле рядом с кроватью, держит меня за руку, убирает мне волосы со лба. От него бы не было никакого проку – он бы каждые пять минут выходил покурить и звонил отцу. Но он бы был здесь. Единственное, на чем я могла сейчас сосредоточиться, – это его пустое кресло.
– Ну-ка, давайте, Рианнон, девочке нужна ваша помощь. Она же не может оставаться там вечно. Сделайте это для нее.
Я пыталась вспомнить все фильмы, в которых видела роды: женщины там глубоко дышали, тужились, пытались почувствовать себя в роли матери: «Девять месяцев», «Родители», «Чего ждать, когда вокруг одни только скучные суперсексуальные американские актеры и ты даже не помнишь, кого из них как зовут».
– Почему она так рано? Она ведь должна была родиться в феврале!
– Ну это же беременность! – воскликнула Сука Акушерка и хихикнула, как свинья из Looney Tunes.
– Спасибо, объяснили.
Оказалось, что наконец-то начать тужиться – это даже приятно. Телу хотелось тужиться, потому что оно понимало, что так я выталкиваю из себя боль.
– Так, дышим спокойно, глубоко, диафрагмой. И толкаем прямо вниз!
Тело работает само по себе, выполняет действия, о которых я не просила. А я просто следую за ним – тужусь изо всех мыслимых сил, продираюсь сквозь боль, истекаю потом.
– Это же-е-есть, – закричала я. – Я сейчас умру.
Я слишком сильно вдохнула газ из трубочки, и меня вырвало кому-то на волосы. К сожалению, не Суке Акушерке, а какой-то другой, которая пришла, чтобы тоже покопаться у меня в промежности. Ну что ж, впредь будет умнее.
Сука Акушерка на меня постоянно орала:
– Тужьтесь, вот так, уже почти, Рианнон. Еще один разочек – и готово!
Я вытолкнула из себя что-то – но не ребенка.
– Все хорошо, это мы уберем. А теперь еще разок, как следует!
Ощущение было такое, будто из меня сейчас выйдет сразу все: матка, легкие, ребра и ребенок – в общем, комплектом вся эта чертова хрень, перевязанная бантиком пуповины.
– Ну давайте, еще разок – как следует!
– Вы все время говорите: «Еще разок, еще разок», а я уже раз пятьдесят это сделала!
– Нужно прямо по-настоящему поднатужиться, Рианнон. Надо, чтобы вышли плечики, и тогда все остальное выйдет само собой. Просто один раз очень хорошо поднатужиться, как следует! Ну же, вот умница!
В общем, я поднатужилась как следует. Вложила в это всю свою нечеловеческую мощь. Поняла, что, если не сделаю этого, она застрянет – и, возможно, умрет прямо у меня между ног, а это совершенно неподходящее место для смерти, уж поверьте мне. Так что я вытолкнула ее из себя, чтобы спасти ей жизнь. Я сделала это ради нее. Сделала ради нее.
И все будто разом расступилось – она вышла наружу и очутилась у них на руках. Хор восторженных голосов повторял: «Вот молодец» и «Умница», – но все это были голоса взрослых. А того голоса, которого я ждала, слышно не было – тоненького крика, провозглашающего свободу. Было тихо. Одна из акушерок и двое докторов унесли ее в угол на маленькую плоскую кушетку.
– Что они делают?
– Помогают ей задышать, – сказала Кудрявая, звонко стаскивая перчатки.
– Почему она не дышит?
– Не волнуйтесь, сейчас начнет. Дайте ей пару секунд.
Я лежала, по-прежнему задыхаясь и широко раскинув ноги: выталкивала плаценту в подставленные руки акушерок. Они суетились вокруг моей промежности, отрывали полоски пластыря, выбрасывали пустые пакетики и собирали хирургические инструменты. А я все лежала там и в оцепенении смотрела в угол – ждала крика.
И тут он раздался – тоненький, будто писк крошечной птички.
И мое тело накрыло гигантской волной облегчения.
– А вот и она, – воскликнула Сука Акушерка. – Видите? Я же говорила, что все с ней хорошо. Просто небольшой шок. Это совершенно нормально.
Я была абсолютно не готова к этому чувству. Я не знала, что способна на это чувство. Сука Акушерка принесла мне ее обратно, и я не могла оторвать глаз от этого маленького писклявого комочка, абсолютно синего, извивающегося и уродливого, с перемазанным каким-то белым дерьмом лицом – маленьким, сморщенным и сердитым.
Вся в мать.
– Какая красавица, – сказала Сука Акушерка, укладывая эту трепыхающуюся рыбу мне на грудь.
Рыба тут же перестала плакать.
– Ну вот видите. Просто ей хотелось к маме, да, солнышко?
Я опустила взгляд на нее – мою дочь. Она прижимала крошечные ручки к подбородку, растопырив пальчики, отчего лицо ее казалось серединкой цветка. Эта маленькая девочка выросла у меня внутри помимо моей воли и заставила меня испытать чувства, которые я не хотела, которые даже в себе не подозревала. Она была частью меня. Состояла из моей кожи, моих костей, моих волос и моих ногтей. Мы были так крепко связаны друг с другом, что теперь отвязать ее от себя я бы не смогла, даже если бы захотела.
– Как назовете, уже знаете?
До этого момента все имена казались мне нелепыми.
– Айви, – сказала я. – Ее зовут Айви.
– О, здорово. Это в честь кого-то из родственников?
– Нет, это в честь растения[677]677
Английское имя Ivy означает «плющ».
[Закрыть].
Сука Акушерка кивнула.
– Прекрасно. Теперь ей на некоторое время придется отправиться в неонатальное отделение, чтобы мы ее немного подкормили. Надо немножко поднабрать жирку, да, солнышко? Мы ведь тебя так рано не ждали.
Айви уткнулась в меня носом, потому что она была теперь самостоятельная женщина и не собиралась слушать всяких самых умных с их дерьмовыми советами. Во мне была пустота, и вот, пожалуйста, – она. Теплая. Настоящая. С пульсом в крошечной груди. Меня всю так и трясло.
– Это адреналин, – объяснила Сука Акушерка. – Естественная вещь.
Айви открыла глаза, и я чуть не умерла от изумления.
– Ого-о! Не знала, что они так рано умеют открывать глаза!
– О да, и вы только взгляните на эти глазищи! – сказала она, отвлекаясь от моей промежности, которую приводила в порядок, – впрочем, я ничего не чувствовала. – Какие красивые!
– Папины, – сказала я. И снова почувствовала, как подкатывают слезы.
Сука Акушерка, конечно, продолжала думать, что это ребенок Крейга, – как и все люди на свете, за исключением Клавдии.
– А он хочет ее растить вместе с вами?
Я не ответила, и Айви у меня на груди заплакала. Я-то знала, что она хочет сказать. «Мой настоящий папочка умер. Это она его убила».
Марни говорила, что все сразу встанет на свои места. Просто раз – и готово! Как только я впервые увижу своего ребенка, я в ту же секунду пойму, чего мне всю жизнь не хватало. Но этого не произошло. В тот момент, когда она заплакала, я испытала лишь одно чувство – боль. Ужасную, нестерпимую боль в голове и груди. Я не слышала ничего, кроме ее крика. Плача. Звона разбитого стекла.
Я снова находилась в Прайори-Гарденз.
Ваза падала и разбивалась о паркетный пол.
С детского матрасика оглушительно капала кровь.
Деревянные балки скрипели под веревкой, которая болталась взад и вперед.
Мои мертвые друзья. Еще совсем малыши.
Горло сдавил спазм.
– Кажется, меня сейчас опять вырвет.
Я передала Айви акушерке.
– Заберите ее, пожалуйста, сейчас же!
Я схватила с прикроватного шкафчика пустую коробку из-под яиц.
– Если хотите, можете подержать ее еще какое-то время.
– Нет-нет, спасибо, – сказала я, трясущимися пальцами сжимая яичный лоток. – Вы сказали, ей нужно в неонатальное отделение.
– Да, какое-то время надо за ней понаблюдать. Не волнуйтесь, присмотр будет круглосуточный. Она в самых надежных руках. Вы уверены, что не хотите никому позвонить?
Айви не прекращала плакать. И не говорила мне почему. Дело во мне? Или в акушерке? Или она думает о своем папочке? Мне было жизненно необходимо, чтобы ее унесли. Я не могла дольше выносить ее присутствия.
– Клавдия. Можете позвонить Клавдии. – Я потянулась за сумочкой, лежащей в кресле, акушерка порылась внутри, достала телефон и дала мне. Я нашла номер и вернула ей телефон. – Это крестная ребенка. Вы не могли бы унести прямо сейчас, пожалуйста?
– Рианнон, вес хороший – пять фунтов и две унции. Очень добрый знак.
– Спасибо.
– На здоровье.
Изжога не отпускала меня до тех пор, пока акушерка не вынесла девочку за дверь и шаги не удалились в коридоре. Но крик младенца я перестала слышать, лишь когда они скрылись за вторым комплектом двойных дверей. И вот тут наконец настал покой. Настала тишина. И в голове все пришло в норму. Никаких звуков я больше не слышала. Я приподнялась и села в постели – одна, в полном покое.
И разрыдалась так, что чуть глаза на хрен не выпали.
Когда я проснулась в объятьях жестких накрахмаленных простыней и запаха дезинфицирующего средства, меня больше не трясло. И одна я больше не была.
В кресле рядом со мной сидело размытое светловолосое пятно – Клавдия.
– Привет, душа моя, ну как ты?
– Немного грустно, – ответила я.
– Значит, она решила поторопиться?
– Ага. Неудержимо рвалась наружу. Немножко мелкая поэтому.
Я энергично потерла лицо, чтобы окончательно проснуться. На правом запястье у меня был больничный браслет с именем и датой рождения – не знаю, кто мне его надел.
Клавдия принесла с собой розовый воздушный шарик и большой букет цветов – герберы и розы.
– Где она, в неонатальном отделении?
– Ага. А вам на работу сегодня разве не нужно?
– Отгул за переработку. Акушерка сказала, ты рожала одна.
– Ага.
– А что родители Крейга?
– В отъезде до Нового года.
– Ты бы мне раньше позвонила, я могла бы с тобой побыть.
– Зато вы со мной теперь.
– Да, и приехала с вещами. Пробуду столько, сколько тебе понадобится.
Я кивнула.
– Спасибо. Возможно, понадобится довольно долго.
Пятница, 28 декабря
1 день после родов
1. Сандра Хаггинс.
УТРО – 10:00 – девять часов до ОТПРАВЛЕНИЯ
Мда-а-а, покакать после родов – это, оказывается, полный пипец. Спасибо всем, кто предупредил меня об этом небольшом приятном сюрпризе. Ощущение такое, будто выталкиваешь из себя здание парламента. В какой-то момент мне показалось, что я опять рожаю. Далось мне это в буквальном смысле потом и кровью, но Сука Акушерка сказала, что это тоже «входит в пакет удивительного состояния „беременность“».
– Да я поняла, поняла, только дайте мне поскорее пакет льда и надувной круг, чтобы на нем сидеть, – сказала я, нечеловеческим усилием воли стараясь не вмазать акушерке так, чтобы она улетела куда-нибудь на Марс.
Я по-прежнему жду, когда у меня прорежется материнский инстинкт, чтобы все остальное стало казаться ерундой и перестало бесить, но пока меня выводит из себя буквально все. Количество крови на каждой новой прокладке через считаные секунды после того, как я ее сменила. Сиськи – водопроводные краны. Плачущие младенцы в соседних палатах. Гоготание акушерок, которые стоят на сестринском посту, ржут, пьют чай из разнокалиберных кружек и обсуждают то, что видели вчера по телевизору. Врачи, расхаживающие туда-сюда, все из себя секси и с ужасно важным видом. Где обещанные эндорфины, которым уже пора бы меня охмурить? Может, выплеснулись вместе с ребенком?
Сегодня утром я при полном параде (в халате) и сексуальная настолько, что пора писать обо мне книгу «Пятьдесят оттенков рвотного», отправилась в неонатальное отделение проведать Айви. Там в пластиковых ящиках лежит несколько младенцев, все они подключены к трубкам и проводкам, и рядом с каждым сидят встревоженные мамы, папы и бабушки, некоторые укачивают своих, сидя в кресле. Айви я увидела сразу. Уткнувшись ей в макушку, лежал мой кролик. Я просунула руку через дырку в ящике и, положив ладонь ей на грудь, сквозь крошечный белый комбинезончик ощущала ее дыхание. Когда Дзынь была щенком, я тоже так делала.
Айви была вся в трубочках, а на голове – вязаная шапка размером не больше тех, которые надевают на вареное яйцо, чтобы не остыло. Дежурная врач сказала, что «вес хороший, но надо еще немного за ней присмотреть».
– А нельзя мне забрать ее домой и откармливать там? – спросила я.
– Нет, – ответила врач. – На какое-то время ей обязательно нужно остаться здесь.
– А сколько это?
– Трудно сказать, но она родилась несколько раньше срока, обычно в таких случаях требуется примерно неделя.
– Неделя? Я не могу ждать так долго.
– Но сейчас лучшего места для нее в самом деле не придумать. Может быть, хотите попробовать покормить ее грудью?
– Прямо у всех на виду?
– Вас это смущает?
– Я не хочу это делать здесь.
– Мы можем устроить так, чтобы…
– Я не хочу это делать. Я вообще не хочу это делать.
– Хорошо-хорошо, как скажете.
Айви была просто поразительно похожа на Эй Джея. Маленькое дрыгающее ручками и ножками доказательство моей вины. Ее лицо вдруг все сморщилось, как будто она собралась заплакать, и я было встала, чтобы уйти, но она тут же успокоилась и снова уснула. Я прижалась губами к самому ящику, чтобы только она одна меня слышала.
– Прости, что тебе не довелось встретиться с папой. Мне очень жаль, что так вышло.
Я погладила ее крошечную ручку – пальчики нежные, как лепестки, кожа гладкая, как цветки лаванды.
– Я не знаю, что ждет меня в будущем, Айви, – сказала я. – Но точно знаю: я не хочу, чтобы мое будущее стало и твоим. Не хочу, чтобы ты убегала и пряталась. Хочу, чтобы у тебя была крыша над головой и большой сад. И игрушки. И друзья. Если меня поймают, то посадят в крошечную комнатку. Мне нужен свежий воздух. Нужен сад. И еще мне нужно убивать. Я знаю, что тебе это не нравится, но уж такой я человек. А все эти люди, которые могут причинить тебе вред… Я должна заставить их страдать. Сильно страдать. Не такая мать тебе нужна. Ты достойна лучшего.
Наверное, вот в этот момент я наконец поняла: я все-таки мать. Мать, которая хочет для своего ребенка только самого лучшего.
Я заплакала.
– Я не могу взять тебя с собой. Я хочу, чтобы рядом с тобой был тот, для кого ты – центр вселенной. А я, как бы сильно ни старалась, никогда не смогу думать лишь о тебе одной. Гадалка была права. Она же видела младенца, залитого кровью. Вот какое будущее ждало бы тебя со мной. А я этого не вынесу.
Я потянулась к розовому кролику, которого сама купила, и вытащила его через отверстие. Поднесла к носу, вдохнула запах. Кролик пах моей дочкой. Она заплакала – тем неистовым монотонным ревом, от которого кажется, будто тебе раздирают нутро.
– И твоего плача я тоже не вынесу.
– Наверное, голодная, – сказала медсестра, суетливо приближаясь в своем пластиковом фартуке и громоздких тапках на толстой подошве. – Что, если вам прямо сейчас попробовать ее покормить? Если передумаете, я легко переведу ее обратно на смесь.
– Я не хочу, – сказала я, поднимаясь и пытаясь отстраниться от этих звуков. Я вытерла глаза и сунула кролика в карман треников. Айви заорала сильнее. – Я не хочу к ней даже приближаться.
ВРЕМЯ ОБЕДА – 13:00 – шесть часов до ОТПРАВЛЕНИЯ
Мы с Хитер управились с бумагами, и я переодевалась в собственную свежевыстиранную усилиями национальной службы здравоохранения одежду, когда в палату вернулась Клавдия: она ходила пообедать и проведать Айви.
– О, Рианнон, какая же она чудесная. Я просто наглядеться не могла. И имя ты выбрала идеальное, я в восторге. А как она на папу похожа, даже жутко! Тебя ведь еще не выписывают?
– Познакомься, это Хитер Уэрримен. Адвокат по семейным делам.
Они пожали друг другу руки, и Клавдия уставилась на меня.
– Зачем тебе тут адвокат?
– Она будет вам помогать.
– Помогать с чем? – Тут она заметила, что я обута и к тому же собираюсь надеть пальто. – Ты что, выписываешься? Что происходит?
– Клавдия, я должна уехать. И Айви взять с собой не могу. Хитер подготовила все бумаги, чтобы я могла это оформить официально.
– Что? – Клавдия стала быстро переводить взгляд с меня на Хитер и обратно на меня. – Я не понимаю.
– Айви теперь ваш ребенок, – сказала я, просовывая руки в рукава и застегивая пуговицы пальто. – Я открыла для нее счет в банке. Остальное объяснит Хитер.
– Рианнон, что за ерунда? Что оформить официально?!
– Клавдия, вы хотите ребенка или нет?!
– Что? Чт… но… – Она шагнула ко мне, глаза – полные слез. Положила ладонь мне на щеку, прижалась лицом. – Рианнон, не бросай ее.
– Я должна уехать.
– Ее через неделю отсюда выпустят, и мы сможем забрать ее домой, ты и я, вместе! Ну что ты, не оставляй ее.
– Я не могу.
– Если хочешь, вы будете обе жить у меня, это вообще не проблема! Не делай этого. У тебя просто еще не прошел шок после родов. Мы будем воспитывать ее вдвоем, ты и я. У вас у каждой будет своя комната.
– Нет, – повторила я, протискиваясь мимо Клавдии к двери.
– Ты не можешь просто так взять и уйти! – выкрикнула она, хватая меня за плечо. – Ведь ты ей нужна! Ей нужна мать, Рианнон!
Я освободилась от ее руки.
– Простите меня. Ей нужна другая мать, лучше, чем я. Ей нужны вы.
ВЕЧЕР – 17:05 – два часа до ОТПРАВЛЕНИЯ
Со мной больше нет тоненького голоска.
Больше никто меня не остановит.
Глаза на мокром месте.
Задница болит.
Сиськи подтекают.
Парацетамол – только успеваю заглатывать.
Больше терять нечего. Ни преград, ни помех.
В машине рядом с фермерской лавкой прошла несколько тестов в «БаззФид». Выяснила, какой я персонаж из «Губки Боба» (мистер Крабс), кто из группы Little Mix[678]678
Британская герл-группа.
[Закрыть] мог бы стать моей лучшей подружкой (Джеси), а также узнала, что меня бы точно первой выбросили из «Королевских гонок Ру Пола»[679]679
Американское реалити-шоу, игра на выбывание, где участники – травести-артисты – демонстрируют всевозможные таланты.
[Закрыть]. Ну, я так и думала.
Дальше события стали развиваться с такой скоростью, что я едва успевала их осознавать.
Без пяти минут пять увидела, как Сандра ходит туда-сюда по магазину. Гасит свет. Переворачивает табличку на двери. Устремляется в дальнюю часть – к шкафу с верхней одеждой.
Я вылезла из машины и направилась ко входу в магазин. Обычные мои правила полетели ко всем чертям: мне было неважно, увидит ли меня кто-нибудь, я и не думала заметать следы и плевала на то, что заведение оборудовано камерами видеонаблюдения, а на кроссовках у меня – липучки. Полиция, конечно же, свяжет произошедшее со мной, и впервые в жизни мне было на это насрать.
Я остановилась у поленницы с дровами. Вытянула оттуда топор. Дернула дверную ручку. Вошла.
Из колонок гремела Мэрайя Кэри. Сандра, пока все тут закрывала, под нее слегка подтанцовывала.
– Извините, мы закрываемся, – раздался голос, и музыку сделали потише.
Сначала я ее не увидела. И вдруг она возникла в полутьме, за кассой. Щелк-щелк – выключала одно за другим рождественские украшения, пока не остался лишь фон из музыки и режущий глаз неоновый Санта, освещающий ее усталое жалкое лицо.
На.
Рождество.
Я.
Хочу.
Лишь.
Тебя.
Сандра накинула на плечо свою красную сумочку, похожую на дряхлый беззубый рот.
– Привет, Сандра, – сказала я, запирая дверь на засов.
Она уставилась на меня.
– Простите, вы меня с кем-то перепутали.
Она отвела взгляд. Выровняла рядок шоколадных оленей, которые в выравнивании не нуждались.
– Мы уже закрываемся.
– Мы? – спросила я. – Ведь ты тут одна.
– Нет, не одна. Там в подсобке Колин, могу его позвать, если хотите.
– Колин уходит в половине пятого. Ни минутой позже. Каждый божий день. Я давно за тобой наблюдаю.
Вид у меня, наверное, был устрашающий: медленно выступая из мрака, я надвигалась на нее, и обстановку слегка разряжала лишь Мэрайя Кэри, добравшаяся до самых пронзительных верхних нот.
– Тут только мы с тобой и Мэрайя. Дверь я заперла.
Я шла к ней, подбрасывая и вертя топор, как тамбур-мажоретка с садистскими наклонностями. Стоя за кассой, Сандра оказалась загнана в угол.
– Кстати, социальные службы уже вернули тебе твоих деток?
– Нет, не подходите, не подходите, – закричала она, выхватывая откуда-то баллончик с фальшивым снегом и целясь им в меня.
– Господи, это-то тебе как поможет? – засмеялась я.
Она шумно вдохнула ртом и села на корточки.
– Пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, помогите! Господи, помоги!
– Господь не будет тебе помогать. Он сейчас работает на моей стороне. М-м-м, так что там было написано в твоем судебном заключении? Ты, значит, говорила семилетнему мальчику встать на колени и… Ой, слушай, напомни, пожалуйста, что-то я подзабыла.
– Нет! Пожалуйста! Отойдите! ОТОЙДИТЕ от меня!
– Встань на колени и… открой рот – так там было, да?
– Нет! Нет! Я на все согласна, пожалуйста, возьмите деньги…
– Мне не нужны деньги.
– А что вам нужно? Зачем вы здесь?
– Затем, что такая у меня работа. Убивать педофилов. Убивать таких, как ты.
Она съежилась еще сильнее, пытаясь стать совсем маленькой, чтобы я ее не смогла найти. Без шансов. Она привалилась к стене. Уронила «График работы в праздничные дни». Он спланировал на устланный сеном пол.
– Это не я! Это все они!
– Они говорили тебе, что делать. Ты фотографировала.
– Да, но…
– У тебя был выбор. Это было твое решение – фотографировать. Дети плакали, кричали, а ты. Просто. Фотографировала.
– Я сделаю, что хотите. Возьмите что угодно, пожалуйста.
– Что угодно?
– Да, да.
– Вообще что пожелаю?
– Да, пожалуйста. Вот! – Она подергала ящик кассы, открыла его и стала совать мне одну за другой десяти– и двадцатифунтовые купюры. Они падали и разлетались в разные стороны. – Возьмите!
– Сандра, я же сказала: деньги мне не нужны. А ну, быстро на колени, сука.
Вспомните самый счастливый момент своей жизни. Может, вы ребенок и играете в догонялки. А может, это ваша свадьба. Или первый раз, когда вы встретились взглядом со своим новорожденным ребенком или сделали себе укол героина. Возьмите вот этот момент, умножьте его на тысячу, оберните слоем лучшего шоколада, какой когда-либо ели, и пустите кататься на самых быстрых в мире американских горках – даже тогда вам все еще будет не понять того счастья, которое я испытала, когда выходила из магазина, порубив Сандру Хаггинс на куски.
На куски – в буквальном смысле.
Не знаю, сколько времени понадобилось топору, чтобы искромсать ее в клочья, но точно не очень много. Перемежая чавкающие удары приглушенным треском и влажным шмяканьем, я самозабвенно рубила до тех пор, пока крики не прекратились и от женщины, которая когда-то была Сандрой Хаггинс, совсем ничего не осталось. Закончив, я окинула взглядом кровавый пейзаж, и странное незнакомое тепло возникло в груди и наполнило все мое тело, с головы до пят. Вот оно, нашла. Моя благодать.
И в голове наконец-то щелкнуло.
При взгляде на дьявольскую багряную поэзию, представшую предо мной, я разрыдалась. То были слезы особые, слезы экстаза. Я в лихорадочном трансе взирала на пакетики с мармеладом и стойки с пряниками, с которых свисали ее кишки, и просто помирала со смеху.
«Теперь она убитая на праздник к нам пришла-а-а…»
Один из обрывков Сандры по-прежнему пульсировал.
Все-все, что недавно болело, прошло. Меня не интересовало вообще ничего. Только я и топор – и прекрасное мгновенье, творцом которого я стала.
Единственное, что я не стала разносить в клочья – это ее голова. Я стала носить голову по магазину и все ей показывать, как будто она совсем недавно в нашем городе. Поднимала ее повыше, чтобы продемонстрировать камере. Вращала, ухватившись за последние уцелевшие волосы. А потом сняла со стены неоновую голову Санты и повесила на ее место Сандрину.
Сандра-Клаус, Сандра-Клаус подарки вам везет…
Я хохотала всю дорогу до дома – теперь сиденье в машине мокрое, хоть выжимай. Ну ничего, я его прямо так и бросила.
Открыв дверь, услышала, что звонит домашний телефон. Пошла прямиком наверх – принять душ. Вставила линзы, волосы сушить не стала, затолкала как есть, мокрыми, под парик. Я уже выходила, когда телефон зазвонил снова.
– Рианнон? Слава богу. – Мужской голос. Звонят издалека. Связь прерывистая.
– Кестон? – Видимо, он звонил с телефона, установленного в машине.
– Ри, ты видела новости?
– Нет, а что там? – Не может быть, чтобы они так быстро обнаружили Сандру.
– Я сейчас за тобой заеду, хорошо? Мне до тебя еще часа два, но я поднажму, так что ты сиди на месте и жди, хорошо? Я скоро!
– Кестон, так что там в новостях?
– В расследовании новый поворот. Дом твоих родителей. В лесу нашли кости.
– Какие кости?
– А ты как думаешь какие? Пита Макмэхона. Над тем местом, где мы его зарыли, натянут полицейский тент.
– Кестон, откуда они могли узнать, что он там зарыт?
– Не знаю. Они его еще не опознали, поэтому надо вывозить тебя отсюда немедленно.
– Во всем мире есть только три человека, которые знали о том, что там находится его тело. Ты, я и папа. Папа умер.
– Рианнон, клянусь, я никому не говорил. Этим я подставил бы себя не меньше, чем тебя. К тому же ты знаешь, что я бы никогда так не поступил с Томми.
– Откуда мне это знать?
– Да как откуда! А зачем я тогда так рву жопу, чтобы спасти тебя от Жерико? А? Рианнон, приди в себя! – Голос прерывался. Я слышала, как по стеклам машины барабанит дождь. – Ведь это все рикошетом ударит и по мне тоже. Если они начнут копать дальше в лесу, то найдут куда больше, чем просто Макмэхона. Так что давай, будь на низком старте, я мчу изо всех сил.
Я взяла сумку и ключи от машины Джима. Убедилась, что билеты и паспорт лежат в кармане пальто. И вышла из дома.
Дороги были пустые. И только когда дребезжащий сине-белый автобус уже вез меня от перехватывающей парковки к главному причалу, я осознала свою ошибку. Это не Кестон рассказал Жерико о захоронении в лесу: я все это время избегала воспоминания о том, что есть еще один человек, который знал, что произошло той ночью. Знал, что я сделала. Видел, как мы с папой возвращались домой через двор, неся с собой лопаты. Нет, не один лишь Человек на Луне был свидетелем наших грязных делишек.
Еще была Серен.
Сестра, ради которой я убила дважды: в первый раз это был наш родной дедушка, а во второй – тот самый Пит Макмэхон, желтозубый пройдоха, который не понимал слова «нет» и чья голая спина была исполосована красными разрезами, когда я с ним разделалась.
Сестра, с которой мы наблюдали метеорный поток Персеиды, лежа в поле на стогах сена.
Сестра, которая помогла мне заново научиться ходить, говорить и управлять пальцами, которая играла со мной в Сильванианов, учила кататься на роликах и делать пируэты, завязывать шнурки, сворачивать в трубочку язык, стоять на руках и правильно писать слово «представление», которая заплетала мне французские косички и часы напролет вместе со мной придумывала дизайн одежды для игры «Модное колесо», которую сама купила мне на Рождество.
Сестра, которая помогала мне зарыть игрушки во дворе, чтобы спасти их от отправки в благотворительный секонд-хенд.
Сестра, которая успела протрезветь как раз вовремя, чтобы увидеть, как мы с папой входим в дом через кухонную дверь, он – в штанах цвета хаки, залитых кровью, я – с руками, перепачканными землей. Эти тайные похороны стали для нее точкой невозврата.
Она не просто воспользовалась мною в своих целях – она воспользовалась, а потом размахнулась и как следует херакнула меня дубиной по башке. Дважды.
