Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 197 (всего у книги 282 страниц)

– Мишель, избивать женщину – не лучший способ убедить ее бросить мужа. Тем более беременную женщину.

Он уставился на меня во все глаза, будто хотел наброситься. А я задалась вопросом, как эти руки, чьи ласки доставили мне столько удовольствия, могли быть такими жестокими с другой женщиной. С женщиной, которую, по его словам, он любил.

– Я никогда не бил Розу! – заявил Мишель.

– На вырванных из ее дневника страницах черным по белому написано, что бил.

Мишель тряхнул головой и пожал плечами:

– Ты видишь только темную сторону нашей истории, и это неудивительно. Но я не зверь, вопреки твоему убеждению, а Роза не такая святая, как ты думаешь. Это она меня избила!

Я не смогла сдержать смешок:

– Мишель, у тебя рост под метр девяносто! Ты не заставишь меня поверить, что Роза тебя хоть раз ударила.

– Ты не знала Розу. Она умела быть нежной, но порой становилась жестокой. Она влюбилась в меня поначалу, я в этом не сомневаюсь, для нее я был, наверное, диковинкой, экзотикой, но быстро превратился в пустую забаву. Да, она со мной забавлялась, наш роман для нее был поводом отвлечься, забыть о своих садах-огородах. Она жаловалась мне на свою жизнь, но никогда бы от нее не отказалась ради меня. И под конец она меня уже не любила. Я не сразу это осознал, и еще больше времени мне понадобилось, чтобы с этим смириться. Знаешь, она играла со мной, дразнила, намеренно причиняла боль и потешалась, видя, что я схожу по ней с ума. Она смеялась надо мной. Рядом с ней я чувствовал себя в раю, а в следующую секунду попадал в ад. У нее было всё: свой дом, муж, деньги, скоро должен был родиться ребенок. У меня же не было ничего. И после нашего романа это я остался ни с чем, а не она. Ты говоришь об избиениях, но это случилось всего один раз, по счастью, один-единственный. В тот день, в Урочище. И это не я ее избил, а она меня. Вопреки тому, что написано на вырванных страницах ее дневника, на тех, что я прочитал – только их, остальное мне неизвестно, – не она хотела со мной расстаться, а я с ней. Да, это я хотел все прекратить и назначил последнее свидание, чтобы сказать ей об этом. Я купил ей духи – это был прощальный подарок. Я больше не мог выносить боль, которую она мне причиняла. И тогда Роза пришла в ярость. «Ты хочешь меня бросить? Да ты же от меня без ума! И потом, не тебе решать, расстанемся мы или нет, не тебе!» – кричала она. Я всю жизнь буду помнить эти слова и то, как она их произнесла. Это была уже не моя Роза. «Я хотела сказать тебе, Мишель, что у меня будет ребенок». Она прижала ладонь к животу – он еще не сильно округлился, по крайней мере под платьем было незаметно. Меня эта новость как громом поразила. Роза шагнула ко мне, погладила по щеке, вдруг сделалась ласковой и влюбленной. Но я уже слишком хорошо ее знал, чтобы понимать: она лишь притворяется милой девочкой, стараясь добиться того, что ей нужно. В тот раз у нее ничего не вышло. «Ребенку нужен отец, я не могу уйти от Кристиана прямо сейчас, – сказала она, – но потом я уйду, клянусь тебе. Ребенку нужен отец, а мне нужен ты». Она потянулась ко мне губами, хотела поцеловать, но я давно принял решение. Я отстранился: «Все кончено, Роза. Надеюсь, ты будешь счастлива с мужем и ребенком». После этих моих слов она будто обезумела. Видела бы ты ее лицо – в нее словно дьявол вселился. Она накинулась на меня, отхлестала по щекам, принялась осыпать ударами. Мне пришлось защищаться – я выставил вперед руки, она начала лупить по ним кулаками. Никогда бы не подумал, что в хрупкой женщине столько силы и ярости – удары сыпались градом, налетали вихрем. Мне все же удалось схватить ее за запястья, чтобы остановить. Я боялся не столько за себя, сколько за нее и за ребенка, думал, она случайно может сама себе нанести травму, понимаешь? Мне пришлось крепче сжать ее руки, потому что она бесновалась, как дикий зверь, билась в истерике, я в жизни не видел такой бешеной жестокости – она себя уже не контролировала, впала в неистовство. Пытаясь сдержать Розу, я споткнулся и машинально уцепился за ее платье – оно порвалось, пуговицы отлетели. И тогда я упал на землю, ударился головой о камень и потерял сознание. А когда пришел в себя, ее уже не было. Затылок у меня раскалывался от боли. Я пощупал его рукой – на пальцах осталась кровь. Потом я сел на последний автобус до М. и поехал в больницу. К счастью, рана была не опасной. Мне только наложили пару швов.

Он повернул голову, и я увидела шрам под курчавыми волосами.

– Должна признаться, я совсем запуталась, Мишель. Уже не знаю, чему верить, но думаю, что, если я наведаюсь в ту больницу, мне будет несложно получить подтверждение врача, который накладывал тебе швы.

– Да, – кивнул он, снова обретая надежду.

– Только эта медицинская справка не докажет, что Роза сама на тебя напала. Может, ты начал ее избивать, а она тебя толкнула, защищаясь, ты упал и ударился о камень.

– Верно, так тоже могло быть, – признал он, и надежда снова погасла в его глазах, будто я нажала выключатель.

– Если Роза действительно так разозлилась на тебя, как ты говоришь, почему же она застраховала свою жизнь в твою пользу?

– Да, для меня это тоже необъяснимо. Я не понимаю, ты должна мне верить. Клянусь, я вообще не знал, что она оформила страховку! Пару раз я говорил ей о проблемах с деньгами. У меня жалованье ниже, чем у других работников, которые выполняют те же обязанности, что и я. Во Франции не любят иностранцев.

– Это ты вырвал страницы из дневника Розы?

– Нет! – снова возразил он (меня раздражало, что всякий раз у него находятся свои аргументы). – Роза сама отдала мне их. После нашей ссоры в Урочище я ничего не слышал о ней очень долго. Думал, мы больше никогда не увидимся. Но не так давно она вдруг снова объявилась. Пришла на почту и сказала, что будет ждать меня в кафе после окончания рабочего дня. Мне в итоге удалось выкроить время пораньше, в перерыв, – не терпелось узнать, что ей нужно. Выглядела она не очень. Дала мне эти вырванные страницы, попросила их сберечь, потому что там написано обо мне и она, мол, не хочет, чтобы их кто-нибудь прочитал. Все это время она смотрела только на меня, видела только меня. Как прежде, мы были вдвоем. Я прочитал ее записи при ней и спросил, где остальные. По листам бумаги было видно, что они вырваны из тетради, значит, она вела дневник. Еще я спросил, зачем она их вырвала. Роза ответила, что дневник в безопасном месте, а что там написано – меня уже не касается. Я спросил о ее ребенке, она ответила, что с ним все в порядке. Роза изменилась, была гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. Мне показалось, она сожалеет о том, что между нами произошло. И еще она была до смерти напугана. Я не знал, чего она боялась в тот момент, но сейчас понимаю – она боялась Кристиана. Я накрыл ее руку своей ладонью. Она мне улыбнулась, убрала руку, извинилась, сказала, что ей пора, встала и ушла. С тех пор я ее больше не видел. О ее смерти узнал несколько недель назад, как и все, из газеты…

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.

– Ты уже лгал мне, Мишель, как же я могу тебе снова поверить? Откуда мне знать, что ты снова не лжешь, что ты не пытаешься воспользоваться моим доверием, чтобы себя защитить?

– Я был честен с тобой. С первой секунды, когда увидел тебя в этой камере. Мои чувства к тебе искренние. – При взгляде на мое бесстрастное лицо он пришел в смятение. – Я ничего не могу сделать, чтобы тебя в этом убедить. Просто посмотри на меня и рассуди сама.

Я на него посмотрела и увидела перед собой несчастного человека, не имевшего ничего общего с тем мужчиной, в которого я когда-то влюбилась. От того мужчины остались одни осколки. Звезды в его глазах, сиявшие в тот день, когда он подарил мне розовый куст, в тот день, когда мы занимались любовью, погасли. И все же я не перестала его любить. Где-то глубоко в душе Мишеля еще оставалось то, что вскружило мне голову. Надо было только это найти. И тогда я подумала, что его сложно любить, но так прекрасно. Мне очень хотелось ему верить, хотелось, чтобы все, что он только что рассказал, было правдой. Тогда я смогу любить его всем сердцем, не холодея от страха.

– У меня тоже были чувства к тебе, – осмелилась я начать, но не смогла продолжить.

Мое молчание как будто бы огорчило его больше, чем прошедшее время в этой простой фразе.

– Насчет испанского ресторана… – снова заговорила я. – Ты туда водишь всех своих возлюбленных? С Розой ты тоже туда ходил, это есть в ее дневнике. И каждой ты даришь цветок?

– Ресторан показала мне Роза, она была там раньше с Кристианом. Да, я ходил туда с ней. Но цветок я подарил только одной женщине.

– Ну да, Розе, потому что купить цветок мне ты не мог – какой-то мужчина успел забрать весь букет.

– Я подарил цветок только одной женщине, – повторил Мишель. – Цветок из салфетки. Я подарил его тебе. – Он накрыл мою ладонь своей, и по всей руке у меня пробежала дрожь, от которой дыбом встали тонкие светлые волоски. – И еще я подарил тебе розовый куст… Потому что, милая, ты заслуживаешь…

– … Большего, чем цветок из салфетки, – докончила я за него. – Да, я в курсе.

– Ты сказала, что у тебя «были чувства» ко мне. «Были». Значит, ты больше ко мне ничего не чувствуешь?

– Не знаю, – сказала я, а потом высвободила руку, встала и ушла, как это до меня сделала Роза несколько месяцев назад.

Я пребывала в еще большем смятении, чем раньше. Голос разума во мне говорил, что Мишель убил Розу Озёр, потому что она отказалась уйти от Кристиана, потому что была беременна от мужа, потому что Мишель не понимал, как она могла предпочесть Кристиана ему, когда он предлагал любовь, а муж – безразличие. Да, Мишель ее убил за все плохое, что она ему сделала, за то, что воспользовалась им в своих интересах, за то, что играла с его чувствами. А может, у него была более прагматичная цель – получить деньги по ее страховке на случай внезапной смерти. С другой стороны, передо мной будто приоткрылась завеса и появилась Роза, которую я не знала. Но ведь Мишель мог придумать эту Розу – манипуляторшу и злыдню. Или она на самом деле была такой?

Но и сердце мое тоже не молчало. Было в этой истории нечто, не дававшее мне покоя. Мишель казался искренним, когда заявил, что не знал о страховке и что это не он вырвал страницы из дневника Розы. Он казался искренним, когда рассказывал об их последнем свидании – о своих чувствах, о неправедном гневе Розы, о ее озверелой жестокости. Что, если он говорил правду? Что, если Мишель был именно тем человеком, которого я увидела в нем с самого начала, а версия их отношений, изложенная Розой в красной тетрадке, – ложь? Или даже не ложь, а выдумка, в которую она в конце концов сама поверила из чувства самосохранения? Человеческий разум вполне способен на такие игры в прятки. Голос сердца кричал мне, что Мишель не лжет, что надо на сей раз ему поверить, и я, признаться, отчаянно желала верить, хоть и злилась на себя за это. Любовь воистину слепа – теперь у меня было тому доказательство, иначе как объяснить, что я по-прежнему питала к нему те же сильные чувства, несмотря на его изначальный обман, на лживые слова о том, что он не был знаком с Розой?

Если сейчас он говорит правду, значит, вполне может быть, что Роза сама вырвала из своего дневника записи, бросающие тень на Мишеля, перед тем как отправить дневник Маризе. Но почему? Чтобы дискредитировать того, кого она действительно боялась, то есть Кристиана? Что, если она пыталась спасти Мишеля? Быть может, это было покаяние за все то зло, что она ему причинила?

В этом пазле катастрофически не хватало деталей. Окончательно запутавшись и не в силах справиться с охватившими меня противоречивыми чувствами, я снова взялась за фотографии – вернулась к отправной точке всей этой истории. Снимки хранились в ящике моего рабочего стола, и я с нетерпением достала их из конверта. Было девять часов вечера, я уже переоделась в шелковую ночную рубашку с цветочным орнаментом. Мне нравилась эта мягкая, скользящая ткань. В квартире было тепло, и я могла позволить себе такую маленькую роскошь. А цветы я обожала. Своего сада у меня не было, поэтому я старалась окружить себя цветами во всех видах. Цветы были нарисованы на моих тарелках, вышиты на диванной обивке, приклеены в уголках зеркал. Еще у меня были роза, сложенная из салфетки, и розовый куст в шляпной коробке. Да, я обожала цветы, и если бы жила за городом и располагала свободным временем, непременно посадила бы их повсюду, где только можно. И я знала, что такой день настанет. Однажды я поселюсь в загородном доме, окруженном цветами всех форм и оттенков, и буду счастлива.

Я налила стакан оранжада и разложила перед собой три фотографии. На первой была запечатлена сцена, построенная на главной площади М., на второй – зрители, а третья была сделана через несколько секунд после второй, в тот момент, когда чьи-то руки душили Розу Озёр. «Кто это сделал с тобой, Роза? Кто тебя задушил? Знаешь ли ты сама своего убийцу?» Хотела бы я оказаться в этой толпе, укрыться под зонтом от дождя, отыскать взглядом Розу, а потом посмотреть в лицо тому, кто сжимал пальцы на ее шее…

За неимением лучшего я прошлась взглядом по трем фотографиям слева направо в надежде, что в глаза неожиданно бросится какая-то важная пропущенная деталь. Мой взгляд в конце концов остановился на толпе и черных зонтиках. Во всей этой композиции было что-то загадочное и трагическое. Мелкий дождик заштриховывал лица, вычерчивая серые и белые тоненькие линии. Нет более волнующего и таинственного зрелища, чем раскрытые зонты. Они как вскинутые щиты римских легионеров.

А потом я увидела то, что искала.

Это было как фокус, когда все следят за правой рукой престидижитатора, которая помахивает в воздухе платком, отвлекая внимание, а смотреть-то нужно на левую, которая тем временем исчезает под сюртуком, достает из потайного кармана голубя и незаметно перекладывает в правую руку, чтобы заставить публику поверить, будто голубь появился из-под платка. Да, именно так и было – я увидела то, что было скрыто от всех, кроме меня, чудесным образом распознала трюк фокусника, разгадала его секрет, и это меня поразило.

Важная деталь оставалась до сих пор незамеченной мною, потому что я концентрировала внимание на том, что происходило позади Розы. Душитель стоял у нее за спиной, поэтому я не считала нужным интересоваться, что находится перед ней, прямо у нее под носом – или, вернее, там, где один из зонтов был расположен ниже остальных. Сначала я подумала, что его держит ребенок – это объясняло, почему он находится так низко, но по размеру зонт был как у взрослых. Он был раскрыт на уровне груди толстой светловолосой женщины, прижатой толпой к плечу Розы. Я отставила стакан с оранжадом и, схватив лупу, которую так и не вернула Клоду, принялась жадно рассматривать этот участок фотографии. Сердце забарабанило у меня в груди, кровь отчетливо запульсировала в висках. Я скользнула взглядом по руке толстой блондинки до запястья, едва различимого. Под ее ладонью что-то чернело. Судя по всему, она сжимала ручку кресла на колесиках, которого не было видно под зонтом. Да, точно, зонт был раскрыт над коляской, защищая от дождя того, кто в ней сидел.

Теперь я сосредоточила все свое внимание на этом зонте и затаила дыхание, словно боялась нарушить застывшую композицию. Я уже не сомневалась, что случайно обнаружила ту самую деталь – важную, судьбоносную.

О позе человека под зонтом можно догадаться по углу наклона означенного аксессуара. Люди обычно держат зонт, наклонив его слегка назад, чтобы видеть пространство перед собой. Мне не составило труда заметить, что тот самый зонт на фотографии, в отличие от остальных, открывал тому, кто находился под ним, вид не на сцену, а почти что в противоположную сторону. То есть на Розу. Сомнений быть не могло. Человек под зонтом все видел. Он видел убийцу Розы Озёр.

Разумеется, Эжен Слабосиль, репортер, к которому я немедленно примчалась, понятия не имел, кто та упитанная блондинка, стоявшая рядом с Розой, и рассмотрел он ее на собственном снимке впервые в жизни (будь женщина помоложе, помилее и с де кольте поглубже, он бы ни за что не прошел мимо). Зато месье Слабосиль согласился со мной, что это вполне могла быть сиделка или нянька, поскольку она держалась за ручку кресла на колесиках, в котором, скорее всего, сидел инвалид или пожилой человек. Зонт, к сожалению, полностью скрывал этого человека, так что установить его личность было невозможно.

– Если вам удастся найти эту дамочку, вы найдете и того, кто сидит в коляске, – сказал мне Слабосиль, и его умозаключение было вполне логичным.

На сей раз я не расстегивала пальто, так что он сумел полностью сосредоточиться на деле. Я попросила его вырезать на негативе лицо светловолосой женщины, увеличить его, насколько будет возможно, и сделать несколько копий. Он обещал выполнить заказ в течение двух часов – мне даже не пришлось ему угрожать (неужто сумела укротить хищника?). После этого разговора я вернулась в свою контору.

Меня переполнял энтузиазм – в деле появился свидетель! Некий человек под зонтом видел, что произошло. Теперь надо только его (или ее) найти, чтобы узнать всю правду об убийстве Розы Озёр, а это вопрос всего пары дней. Катрина и Клод, когда я поделилась с ними новостью, поддержали мое ликование, и мы откупорили бутылку хорошего вина, чтобы это отпраздновать. Процесс мы еще не выиграли и даже не имели представления, виновен наш клиент или невиновен, но в тот момент все эти соображения отошли на второй план. На данном этапе нам важно было установить личность убийцы, независимо от того, понравится нам результат или нет. Через пару бокалов мы снова вернулись к работе, и сердце каждого из нас выбивало взволнованную дробь.

Я поручила Катрине дать объявление в прессу и мы вместе набросали подпись к фотографии блондинки: «Вы видели эту женщину? Связаться с нами можно по телефону…» – далее следовали номер и адрес моего юридического кабинета.

Спустя два часа, как было уговорено, я снова наведалась в «М-скую газету», где Слабосиль вручил мне два десятка фотокарточек, к которым я добавила подпись. Клод, сопровождавший меня в редакцию, помог мне расклеить эти листовки во всех стратегических точках города, в первую очередь на главной площади, ставшей местом трагедии, а также на доске объявлений у здания мэрии, на платанах в центральном районе, у входов в кафе и популярные рестораны. По дороге мы останавливали прохожих на улицах и показывали им фотографию светловолосой женщины. Мне казалось, нет ничего проще, и я не сомневалась, что скоро мы наткнемся на кого-нибудь, кто ее непременно знает.

Раз уж мы зашли в редакцию, я воспользовалась случаем дать объявление о розыске и в «М-скую газету». Его должны были опубликовать на следующее утро и таким образом оповестить добрую часть городского населения. В общем, мы закинули удочку с наживкой, и теперь только оставалось ждать, когда клюнет рыбка.

Вы когда-нибудь ходили на рыбалку? Я – никогда. Но, похоже, это занятие исключительно для тех, кому не занимать терпения. А у меня терпение отсутствует напрочь.

Ждешь, скучаешь, томишься, часы тянутся, как резина, а результат кажется все более неопределенным. Сдается мне, выражение «уйти несолоно хлебавши» придумано кем-то как раз за таким вот времяпрепровождением, которое называют рыбалкой.

Вы поймете, о чем я, когда узнаете, что за два дня мы не получили ни одного звонка. По крайней мере, по делу, ибо некий гражданин все же позвонил нам и заявил, что на фотографии, увиденной им на фонарном столбе, он опознал свою двоюродную бабку, почившую от воспаления легких тридцать лет назад, и его постигло изрядное душевное потрясение. Гражданин верил в духов и усмотрел в данном событии некий знак, персональное послание от упомянутой родственницы, переданное ему с некой целью. Я повесила трубку, не дослушав с какой.

Второй звонок был от следственного судьи Ажа. Он желал знать, с чего это я устроила такую шумиху вокруг блондинистой незнакомки. «И кто она вообще такая? Что вам от нее нужно? Не уверен, что ваши действия законны». – «Не беспокойтесь, ваша честь, если мой план сработает, вы первым обо всем узнаете». Он еще некоторое время ворчал на другом конце провода о том, что моя затея ему не нравится.

Я же упорно продолжала публиковать объявление о розыске и на следующий день, и через день.

А потом наконец произошло нечто экстраординарное, от чего я чуть было не потеряла рассудок.

В прихожей раздался звонок, и я сама открыла дверь, поскольку как раз перекладывала папки с материалами дел в шкафу в коридоре. У порога стоял незнакомый мужчина, который при виде меня почтительно сдернул картуз:

– Добрый день, мадам.

– Мэтр, – поправила я.

– Я пришел по объявлению.

– По какому объявлению? – не поняла я; признаться, к тому моменту оно уже вылетело у меня из головы.

– О розыске женщины на фотографии.

Я впустила его и проводила в кабинет, но присесть он отказался:

– Нет-нет, благодарю, я всего на минутку, зашел к вам по дороге на работу.

– Стало быть, вы знаете эту женщину? – спросила я, протянув ему увеличенную фотографию блондинки. Сердце у меня колотилось так, что грозило выскочить из груди.

– Нет-нет, я с ней не знаком, но, возможно, я сумею вам помочь.

Эйфория у меня сменилась разочарованием и злостью.

– Не понимаю, месье, чем вы мне поможете, если не знакомы с ней.

Я уже подумала было, что к нам принесло еще одного сумасшедшего. Первому явился призрак двоюродной бабки, а у этого что стряслось?

– Да, не знаком, – повторил мужчина, поглаживая пальцем лицо на фотографии в газете, – но могу вам с уверенностью сказать, что это фрёйляйн.

– Кто?..

– Фрёйляйн.

– Фрейлейн?..

– Именно. Она немка, подружка фрицев, в общем. Я их за километр чую – прошел войну, мадам.

Я взглянула на снимок. У толстой женщины были белесые волосы, светлая младенческая кожа и тяжелые, угловатые, суровые черты лица. Немка? Почему бы, собственно, нет?

– Немка, значит? – повторила я.

Он кивнул:

– Это должно вам помочь. Немцев у нас в М. не так чтобы много.

Мужчина надел картуз, приподнял его куртуазно на прощание и удалился по своим делам.

Я пару секунд сидела безмолвно и неподвижно за столом, прислушиваясь к трескотне пишущей машинки, за которой работала Катрина. Однако нежданный гость был прав: немцы по городу М., так же как негры или женщины-адвокаты, толпами не ходят…

Разумеется, была вероятность, что мужчина в картузе ошибся. В конце концов, национальность у людей на лбу не написана. Что, к примеру, отличает какую-нибудь француженку из восточных областей, скажем из Меца или Кольмара, от немки либо бельгийки? Разумеется, есть некоторые характерные особенности, похарактернее прочих, но это вопрос весьма деликатный. Я сама родилась на юге Франции, но притом очень светлая блондинка. Белокурая, как какая-нибудь эльзаска.

В данный момент у меня не было ни одной зацепки в деле, и я ухватилась за этот «немецкий след», как за доску с «Титаника», дрейфующую на волнах. Если женщина на фотографии действительно немка, это можно было признать, как мне казалось, вполне убедительной отправной точкой для дальнейших поисков, ведь должны же быть где-то сведения о ней. М. – довольно крупный город, но в нем нет иностранных представительств. Зато наверняка можно найти информацию в немецком посольстве в Париже.

Предупредив Клода и Катрину о своем намерении отправиться в столицу, я села в первый же поезд. Ничего более полезного я тогда сделать не могла – только устремиться на поиски загадочного свидетеля, видевшего убийство своими глазами. Мишель сидел в изоляторе, Кристиан Озёр разгуливал на свободе, и я очень надеялась, что скоро они поменяются местами. Эта мысль добавила соли на еще незатянувшуюся рану в моем сердце. Мишель… Мне нужно было принять решение, и я пыталась думать об этом всю дорогу в поезде. Поверить ему снова и сохранить свою любовь или не верить больше никогда и постараться выбросить его из головы? Через несколько часов, когда я вышла на Лионском вокзале в Париже, мой вы бор был сделан. Если Мишеля признают невиновным, я не откажусь от новой встречи с ним, и, возможно, наша милая любовная история, едва начавшаяся, получит продолжение. Возможно, это просто станет для нас одним из испытаний, которыми изобилуют дороги любви.

Поскольку моя миссия не должна была занять много времени – всего-то съездить туда-обратно, – багаж я с собой не взяла и налегке запрыгнула в такси, которое должно было доставить меня к немецкому посольству. Путь занял минут пятнадцать, и все это время кровь мчалась по моим венам в ритме крещендо, а дыхание никак не могло выровняться.

Мы миновали площадь Согласия – я ее узнала по гигантскому обелиску, достававшему пиком до небес, – и пересекли Сену. На другом берегу нас встретил монументальный дворец с двенадцатью колоннами и надписью над ними огромными золочеными буквами: «НАЦИОНАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ». Мое внимание привлекла медная табличка на здании справа от него; на ней я прочитала вот что: «МИНИСТЕРСТВО СТРАННЫХ ДЕЛ». Я даже обернулась, не в силах оторвать от таблички взгляд, пока такси летело дальше по набережной. И лишь когда здание уже исчезло из виду, до меня дошло, что в действительности там было написано «МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ». Разум надо мной подшутил, но я подумала, что, если бы Министерство странных дел существовало, оно занималось бы такими делами, как расследование убийства Розы Озёр. Да, это дело было самым странным и загадочным из тех, что мне доводилось вести за всю мою недолгую карьеру. И если оно станет лишь первым в длинной череде подобных, тогда и правда понадобится создать для них отдельное министерство.

Мы оставили набережные Сены позади и свернули в новый квартал. Здесь было меньше магазинов, если не сказать – и вовсе не было; на чистых улицах высились роскошные здания в стиле классицизма. Правительственные ведомства, одно краше другого, проплывали за окном такси нескончаемой вереницей. Боже, как же все-таки прекрасен Париж! Я пообещала себе вернуться сюда в недалеком будущем – возможно, с Мишелем, – чтобы уделить этому городу столько времени, сколько он заслуживает. Возможно, для нас это будет новым началом в самых красивых декорациях столицы любви.

Шофер высадил меня у городского особняка. В очертаниях портика с горельефами и двумя тонкими колоннами прослеживалось влияние древнеегипетского зодчества. Я вышла из машины и сделала таксисту знак подождать меня, потому что на особняке не было никаких вывесок. Я не увидела там ни флагов, ни табличек с информацией, но все же рискнула подняться по ступеням и войти. В вестибюле было пусто. Через пару секунд показался мужчина в черном костюме и с любопытством воззрился на меня. Я объяснила ему, как здесь оказалась, и он любезно сообщил, что посольство переехало. В нескольких шагах отсюда, добавил он, если я соблаговолю выйти и сразу повернуть направо, находится филиал, где меня могут снабдить необходимой информацией. Я поблагодарила его и покинула здание. Убедившись, что в указанном месте действительно расположено то, что мне нужно, я расплатилась с шофером такси и отпустила его.

На ограде из монументальной каменной кладки рядом с неприметной дверью висел металлический щит с черным орлом, простершим крылья на желтом фоне. Черно-красно-желтого флага нигде не было видно, но хищную птицу я опознала как германский герб, поэтому толкнула дверь и вошла. Дальше дорожка вела к дому в котором суетилось много людей. Я подошла к окошку администратора, представилась, назвала род занятий, вкратце изложила суть дела, над которым работаю, и цель своего визита. Похоже, убийство Розы получило огласку и молва дошла даже до Парижа, потому что чиновник, как выяснилось, о нем слышал. Я попросила разрешения взглянуть на список граждан Германии, проживающих в городе М.

– Для нас большая честь внести свою лепту в работу правосудия! – бодро воскликнул посольский секретарь, некто Лейенбергер, которого незамедлительно призвали мне на помощь. – Однако, надеюсь, никто из наших соотечественников не имеет отношения к этому темному делу.

Секретарь театральным жестом пригласил меня последовать за ним, и мы прошли в кабинет, посреди которого стоял большой стол с разложенными на нем скоросшивателями. Кто-то, видимо, работал здесь с документами, потому что все папки были открыты.

– Только в качестве свидетеля, – поспешила я заверить.

– О, вы меня успокоили.

Секретарь – долговязый лысый господин с очками в изящной золоченой оправе на носу – прекрасно говорил по-французски.

– Давайте-ка посмотрим… – пробормотал он, извлекая из металлического архивного шкафа в углу помещения здоровенную книгу учета, похожую на те, что используют в отелях класса люкс. Послюнив палец, секретарь перелистал страницы с весьма сосредоточенным видом и почти сразу вскинул на меня взгляд: – Должен вас предупредить, что мы располагаем информацией только о тех лицах, которые сами приходят к нам зарегистрироваться. Это дело добровольное, не строго обязательное. Возможно, человек, которого вы разыскиваете, не потрудился сообщить о себе в посольство.

– Очень жаль, если так, но что поделаешь.

Секретарь снова погрузился в изучение списков.

– Ну вот, по нашим данным, в городе М. пребывают лишь пятеро немцев. Трое мужчин и две женщины.

«И правда, далеко не толпа», – отметила я про себя, а вслух удовлетворенно сказала:

– Можно сузить круг еще больше: я ищу женщину.

Чутье подсказывало мне, что цель близка. Разгадка тайны служила источником предельного нервного возбуждения, которое могло мне подарить только мое ремесло. Я достала пачку сигарет, предложила немцу, он отказался, но предоставил в мое распоряжение пепельницу, и я сразу крепко затянулась. По телу прокатилась мощная никотиновая волна.

– Женщин зовут Мария Гёртнер и Аделаида Кристен. – Имена эти секретарь произнес на немецкий манер.

– А их возраст у вас не указан? – спросила я.

Он секунду оценивающе смотрел на меня поверх очков в золоченой оправе, затем улыбнулся и снова взялся изучать список. Его палец скользнул по таблице и остановился на цифрах, которые, как я поняла, означали даты рождения. Секретарь, уставившись в потолок, зашевелил губами. Если бы я не знала, что он высчитывает возраст, могла бы подумать, что этот человек молится неведомому богу.

– Итак, первой семьдесят два года, второй… сорок четыре.

Иногда звезды выстраиваются должным образом, и все становится вдруг легко и просто. Несмотря на плохое качество фотографии, снятой издалека, сомнений у меня не было: женщина, которую я ищу, должна быть среднего возраста, значит, мне нужна та из двух, которой сорок четыре. Но не исключено, что семидесятидвухлетняя как раз сидела в коляске под зонтом. Если так, можно праздновать двойную победу.