Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 282 страниц)

Глава 44

Всякий раз, когда я вижу, как Маркус входит в дверь или берет инструменты, чтобы что-нибудь починить, садится за руль фургона, который теперь считает своим, я напоминаю себе, что все эти вещи принадлежат Джиму. А Маркус без зазрения совести берет чужое. Интересно, считает ли он меня еще одной вещью, которую отобрал у Джима, пока тот отбывает восемь лет в тюрьме за попытку убийства? Хотя учитывая, что из-за Джима он потерял почти год жизни, я могу понять его действия, ведь ему эта победа досталась дорогой ценой.

Жить с Маркусом в Англии – совсем иное, чем путешествовать с ним по миру. Здесь Маркус ведет себя как еще больший пленник, чем Джим в тюрьме, и постоянно просит, чтобы мы снова сорвались с места. А я, наоборот, уже устала от приключений и больше всего хочу тихой жизни без лишних драм. Долгие перелеты и экзотические места потеряли для меня всякую привлекательность. Но разве меня можно винить? Маркус ворвался, словно граната с выдернутой чекой, в зал для бракосочетаний всего шесть месяцев назад, и я еще пытаюсь привыкнуть.

А это не просто. Маркус как толстолобый медведь, с ним трудно находиться рядом. Он то взрывается от ярости, то через пять минут вымаливает прощение, мало напоминая того спокойного, великодушного любовника, которого я знала. Он сводит с ума нас обоих и эмоционально меня опустошает. Я стараюсь не думать о том, что быть с Маркусом – все равно что жить рядом с капризным ребенком. Он даже хуже, чем мои девочки, когда были маленькими. И, хотя его память вернулась почти полностью, доктора говорят, что мозг был сильно травмирован и его поведение может остаться таким навсегда. Порой он путает слова, а потом ведет себя так, словно это мы все виноваты, что его не поняли. Я помню его прежним, и от этого теперь мне так сильно жаль его, что я готова разрыдаться. Но вся жалость проходит, когда он вдруг начинает обвинять меня в том, чего я не делала, критиковать и обижать.

На прошлой неделе, не говоря Маркусу, я ездила проведать Джима в тюрьме впервые за все это время. Он недалеко, в частной мужской тюрьме в Петерборо, так что я притворилась, будто поехала на день на шоппинг в Квинсгейт, понимая, что Маркус будет в ярости, если узнает правду, что необычно, ведь раньше он не был контролирующим, одержимым или ревнивым мужем. А теперь он бесится всякий раз, когда дело касается Джима.

Но Джим ясно дал понять, что Маркус ничего знать не должен, и я согласилась. Мое отношение к бывшему мужу со временем потеплело – я наконец нашла в себе силы простить его ради всех нас. Да и мне ли его судить? Я легко могла бы оказаться на его месте по ту сторону тюремной решетки.

Он выглядит изможденным и поседевшим, но явно рад, что я согласилась с ним повидаться. Увидев его, похожего на свою бледную тень, смиренного и сломленного, я разревелась, и это ему пришлось меня утешать, хотя все должно было быть иначе. Это ему нужны были дружба, любовь и поддержка. А не мне.

Жаждущий успокоить свою нечистую совесть, он хочет поступить правильно и всем угодить, так что задумал переписать на меня дом с условием, что я его продам, половину денег отдам Маркусу в качестве компенсации, а вторую половину – девочкам. Я чуть было не спросила, а как же я, но потом поняла, что это нехорошо. У меня нет никаких прав на его деньги. Он уже платил мне при разводе, и вот куда его это привело. К тому же он наотрез отказался слушать мои возражения.

Я не говорила об этом Маркусу и не собираюсь этого делать до тех пор, пока не пойму, сменил ли он имя с Тони Фортина на Маркуса Бушара официально. От этого многое зависит, потому что если личность Маркуса – подделка, то наш брак недействителен по закону, и я окажусь разведенной и вполне свободной женщиной. Но хочу ли я предавать Маркуса после всего, что с ним случилось? Разве я ему не обязана? Может, это и не я толкнула его в море, а Джим, но я тоже отчасти виновата. Вина, как цепной пес, недалеко уходит от своего хозяина.

Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с ним о смене имени, Маркус прикидывается, будто ничего не помнит. Но мне так многое надо понять, например, кто он такой на самом деле, прежде чем снова ему поверить. Меня пугает, что я ему не верю. Да и Рози с Эбби тоже. Будь на то их воля, они вышвырнули бы его из дома. Поначалу Джош пытался дать Маркусу карт-бланш. Но Маркус и его настроил против себя своим высокомерием и неконтролируемой яростью. Он винит в перепадах настроения и отвратительном характере потерю памяти, но я спрашиваю себя, а не был ли он таким и раньше? Может, ослепленная влюбленностью, я проглядела в нем естественную жестокость?

Каждый день я думаю о дочерях, и мое сердце разбивается снова и снова от невозможности им помочь. Эбби отказывается приходить домой, а я все так же привечаю у нас Рози и Джоша, потому что не могу отвернуться ни от одной из дочерей, особенно после всего, что они пережили. Что касается отца, Эбби делает вид, что папы у нее нет в принципе, и даже имени его не упоминает. Меня бросает в дрожь при мысли о том, что, будь я на его месте, Эбби с легкостью беспощадно отреклась бы от меня. Если бы это я столкнула Маркуса в воду в ту ночь, как я долго думала, я была бы для нее так же мертва, как сейчас мертв Джим. Эбби распрощалась с прошлым и пошла дальше, переехала в новую арендованную квартиру с двумя девушками, ушла с работы в службе занятости и раздает еду бедным в качестве волонтера. Не знаю, чем она зарабатывает себе на жизнь, но подозреваю, что просто проживает сбережения, когда-то отложенные на покупку дома с Джошем.

Мне бы его ненавидеть. Но нет. Он готов загладить свою вину, и ему жаль, что он разбил Эбби сердце. В отличие от Рози. Он так похож на Джима, что меня это даже пугает, зато Рози волне его контролирует, настолько, насколько это не удавалось даже Эбби. Я совершенно перестала понимать свою старшую дочь, но она тверда, как камень. Принимаю я их пару с Джошем или нет – это мое дело. В любом случае они легко проживут и без меня. Они решили пожениться и завести детей, что еще больше добьет бедную Эбби. Кто бы мог подумать, что я буду называть Эбби «бедной». Не я уж точно. В отличие от сестры, Рози более прагматично распорядилась отношениями с отцом – она простила и забыла. Они с Джошем навещают его и говорят, что, когда он освободится, а это может случиться лет через пять при хорошем поведении, его дом будет там, где они.

Когда Эбби спросила меня, где именно поселились Рози и Джош, чтобы нанести им визит и в очередной раз высказать все, что она о них думает, я посетовала, что не знаю точного адреса – только помню, что это где-то в Грентхеме, рядом с домом, который они собрались купить. Проницательная Эбби меня раскусила и обвинила в том, что я встала на сторону ее сестры. Для Эбби шесть месяцев – небольшой срок для мести, все равно что шесть дней.

– Ты не можешь заставить меня выбирать между вами, – заявила ей я.

– Зато пять лет назад ты запросто выбрала себя, – отрезала Эбби.

И с тех пор ее слова звучат в моей голове. Возвращаясь мыслями к тому времени, я с трудом себя узнаю и все же понимаю, что обвинения Эбби справедливы. Я эгоистично бросила семью, хотя все, чего я хотела, было прямо здесь. Мой терапевт настаивает, что поступать правильно – это и есть самый легкий путь, и я лишь следовала за мечтой. А я думаю, что легче всего мне было бы остаться в несчастливом браке и забыть про приключения на пятую точку. Куда завела меня мечта? Ничего хорошего не вышло, уж это я могу заявить прямо.

А что с мечтой Маркуса? Интересно, как он отнесется ко мне, когда узнает, что никуда я с ним не поеду. Время покажет. Как оно показывает мне нового Маркуса. Совершенно чужого. Он снова вжился в роль очаровательного женатого мужчины, по крайней мере на людях, а за закрытыми дверями, когда мы остаемся наедине, он меняется к худшему. У него много лиц: одно – для соседей, второе – для заправщика на станции, третье – для владельца магазина за углом. И все они осыпают его обожанием и восхищением, которых он так отчаянно жаждет. Но тот лик, что он надевает со мной, мрачный, пустой и пугающий.

Порой я ловлю на себе его странный взгляд, будто он смотрит на врага – жутко, с отвращением. Вполне понятно, учитывая, что я чуть не вышла замуж за другого всего через несколько месяцев после его «смерти», так что я могу как-то оправдать его отвратительное поведение. Его уже невозможно любить, но и не любить невозможно, потому что порой я вдруг вижу того ранимого мужчину, в которого когда-то была влюблена без памяти. Но этот мужчина бол́ ьшую часть времени прячется от меня за жуткой маской.

Красные флаги, которые я игнорировала в начале отношений, вернулись, чтобы меня добить, как я и предсказывала. Я оглядываюсь в прошлое незамутненным взором и корю себя за то, что ничего не замечала. Во-первых, первоначальный этап наших отношений был слишком эмоциональным, мы слишком быстро сошлись, отчего я должна была бы наоборот бежать от Маркуса восвояси. Во-вторых, он вечно говорил, что все его бывшие – чокнутые, и наконец он нашел ту единственную, то есть меня. Глупая, я ему верила, решив, будто я особенная, а теперь я завидую его бывшим «спятившим» подружкам, которые от него сбежали, потому что были умнее меня. Если бы Гейл знала, она спросила бы, почему я от него не ушла. Простой вопрос, не правда ли? Не такой простой, как кажется. Всякая женщина, измученная нарциссом, ответит, что чем сильнее он ранит, тем крепче к нему привязываешься. В то время я не знала, что Маркус идеализировал меня во время медового месяца, а потом вдруг понял, что и у меня есть недостатки, и обесценил меня за это. Даже возненавидел. Он начал открыто флиртовать с другими женщинами, тратил мои деньги, лгал мне по пустякам и, когда я укоряла его, выставлял меня психичкой.

В саду кто-то громко чихает, и я, поставив паровой утюг, вдруг понимаю, что держала его на весу так долго, что он перегрелся и отключился сам. Я выглядываю в окно. Почти наступило лето, и саду нужен уход. Если бы Джим увидел, во что превратился его сад, у него бы разбилось сердце. Но Маркус не из садоводов. Мыть окна, выносить мусор, стричь траву и делать что-то по дому – для него настоящий ночной кошмар. И все же Маркус тут, пытается подстричь переросшую траву ржавыми садовыми ножницами. Его волосы слишком отрасли и падают на плечи. Он собирает их в хвост, что качается взад и вперед, когда он работает. Ему нравится говорить, что он никогда не постареет достойно, потому что носит обтягивающие джинсы, эспадрильи и выцветший свитер с логотипом колледжа.

Он не знает, что я наблюдаю за ним. И только я хочу постучать в окно и предложить ему выпить чашку чая, как он бросает ножницы на землю, достает из кармана мобильный телефон и прикладывает его к уху. Есть что-то странное в том, как он дергает плечом и поспешно исчезает за беседкой, скрывшись из виду, чтобы принять звонок, о котором никто – а именно я – ничего не должен знать.

И вдруг до меня доходит. Нахмурившись, я спешу на кухню. Тут, рядом с микроволновкой лежит его телефон. Как давно он завел второй? Взяв мобильный, о котором мне знать положено, я верчу его в руках. Маркус любит говорить, что, в отличие от Джима, у него нет от меня секретов и я могу заглядывать в его телефон сколько мне вздумается. Он даже дал мне свой пароль. Но что-то мне подсказывает, что я не найду в нем ничего интересного, потому что самое интересное – явно в другом мобильном.

Глава 45

Небо набухло дождем, то и дело сквозь облака прорываются молнии и озаряют спальню сияющим желтым светом. Во время таких вот летних гроз Маркус впадает в странное настроение. Он начинает скучать по более теплому климату и средиземноморской кухне.

– Июнь на дворе, а за окном не больше двенадцати градусов, – сетует он и в недоумении мотает головой, как собака, которую заел ушной клещ.

Мне бы полежать в постели… По крайней мере, так я сказала Маркусу, заявив, что хочу спрятаться головой под подушку от ужасной бури. Он знает, что гром и молния меня пугают, так что у него нет причин подозревать меня во лжи. Но пару минут назад я прокралась на лестничную площадку второго этажа, чтобы понять, где именно внизу находится Маркус. Мне нужно порыться в его вещах так, чтобы он не заметил, поэтому придется вызнать, где он сейчас находится. Если он вдруг застанет меня за обшариванием его вещей, мои нервы не выдержат. Сидя в темноте гостиной, он раскатисто спорит с телевизором – в такое состояние его может ввергнуть только «Топ гир» Джереми Кларксона – и от этого звука я невольно начинаю дрожать.

Я уже разработала план действий. Больше нельзя терять времени, надо найти секретный телефон Маркуса – недавно я обнаружила, что с нашего с Джимом счета пропали деньги. Первое, что сделал Джим в ожидании суда, – это перевел свои сбережения на наш старый совместный счет на случай, если нам понадобится внести залог, но, исходя из серьезности обвинений, он так и остался в тюрьме до начала суда.

Джим, снова сделавшись моим старым, добрым, надежным бывшим мужем, решил, что я буду хранить наши деньги – вдруг они понадобятся мне или девочкам. И теперь из пятидесяти тысяч фунтов там осталось тридцать пять, при том что я не брала ни пенни. Куда бы ни делась столь внушительная сумма, уверена, Маркус приложил к этому руку. И еще я подозреваю, что он использует свой второй телефон – как я узнала из Google-поиска, он называется «шпионский», – для своих темных делишек. Как говорится, старые привычки трудно изжить, и я не удивлюсь, если он опять играет в азартные игры.

Я решила начать с прикроватной тумбочки со стороны Маркуса. Внутри лишь горсть иностранной валюты мелкого номинала, старый лотерейный билет, смятая пачка ибупрофена и пожеванная с одного конца ручка. В коридоре скрипит половица, я вскакиваю, ударившись лицом о стоящую на тумбочке лампу. При мысли о том, что Маркус стоит у меня за спиной, к горлу подкатывает тошнота ужаса. Но здесь никого нет – какое облегчение. Наверное, это тяжко вздыхает дом, сочувствуя моему убожеству и смятению души.

Вздохнув, я встаю и оправляю длинную ночную сорочку. И тут до меня доходит, что именно я творю. Меня воспитывали достойной девочкой, которой зазорно рыться в чужих вещах, но сейчас мне это необходимо. Обводя взглядом комнату, я подыскиваю новое место для поиска, и тут мой взгляд падает на засунутый наверх шкафа дорожный чемодан Маркуса. Бинго. Идеальное место для путешественника, где он может прятать свои тайны.

Я высокая, так что, когда встаю на цыпочки, мне не составляет труда дотянуться до чемодана, но он тяжелее, чем я ожидала. И прежде чем спустить его на пол, придется его как следует дернуть. Сердце замирает – чемодан падает мне на руки, ударяет по запястью и со стуком падает на пол. На лестнице звучат шаги Маркуса.

– Что случилось? Ты в порядке? – Озадаченный, он смотрит на меня, сжимающую запястье одной руки, стоящую возле шкафа над раскрытым чемоданом, из которого вывалились плавки, пляжные шлепанцы и какие-то предметы для ухода за собой.

– Я в темноте врезалась в шкаф, чемодан упал и повредил мне руку, – бубню я, пытаясь быстро сориентироваться. Глядя на него, я понимаю, что он едва ли в чем-то меня подозревает. Какое облегчение.

– Иди сюда, полечу тебя поцелуем.

Маркус заботливо обвивает рукой мою талию и кладет подбородок мне на плечо. Его глаза прикрыты. А его касания вызывают во мне неправильные чувства – страх, отвращение и стыд.

– Она же не сломана? – спрашивает он, осматривая мою руку и пытаясь не выдать свое волнение. Я отдергиваю запястье быстрее, чем должна, и выдавливаю натужный смешок.

– У тебя грубые пальцы. Ты сделаешь мне больно.

– Я никогда не сделаю тебе больно, Линда. Ты об этом знаешь. – Сжав губы так, будто его обидели, будто он не крал у Джима никаких денег, Маркус стягивает майку, открывая взору вечный, никогда не блекнущий загар. Затем он сбрасывает тапочки.

– Забегу в душ перед сном.

Я задела его чувства, и теперь он дуется. Ему больше нет дела до моего запястья. Как я уже уяснила, Маркус и личные границы – это разные вещи. Он ненавидит, когда я ограничиваю ему доступ к своему телу, словно воспринимает меня как вещь. Почему бы мне просто не спросить у него про второй телефон и про канувшие в Лету деньги? Нет, я прожила с ним шесть месяцев и уже поняла, что теперь он представляет опасность и для себя, и для окружающих. Он стал импульсивным, безрассудным, с каждым днем в нем все больше высокомерия и чувства собственной значимости, и я вся как на иголках, отчего моя тревожность с каждым днем набирает обороты.

Он протискивается мимо меня в сторону ванной; от него пахнет виски, и теперь, когда он без майки, я замечаю, что оба кармана его брюк оттопырены и в них лежит нечто, по форме напоминающее мобильники. При мысли о том, что он держит оба телефона при себе и добраться до второго будет не так просто, меня начинает подташнивать. Значит, надо сделать это, когда он спит. А спит он не слишком крепко. Что не удивительно. «Если один раз на твою жизнь уже кто-то покушался, потом всегда будешь спать чутко», – как-то заявил он.

Совершенно упав духом, я возвращаюсь в постель и, подложив подушки под спину, массирую поврежденное запястье, которое сильно болит. Утром на коже будет большой синяк; я тянусь к тумбочке, где как раз на такой случай лежит крем с арникой. Я уже собираюсь выдавить пару увесистых капель на руку, но вдруг меняю мнение. Пусть будет синяк. И все его увидят, словно символ моего израненного сердца.

Маркус возвращается в спальню, голый и возбужденный, и мне настолько неудобно, что я, сделав вид, будто ничего не происходит, впериваюсь взглядом в птичий принт на обоях, который не нравится ни Джиму, ни Маркусу. Но, когда он ныряет в постель и прижимается ко мне, приподняв мне подбородок, я уже не могу его игнорировать.

– Прости, Маркус, я не в настроении.

– А ты вообще бываешь в настроении? – сетует он, так резко убирая пальцы, что чуть не царапает мне кожу.

– Когда в настроении – тогда в настроении. – Уголки губ кривятся в гримасу.

– И почему на тебе эта старческая распашонка? – вопрошает он, сжимая в кулаке плотное кружево.

– Потому что я пожилая женщина, – откликаюсь я, оправляя ночнушку.

– И тебе нормально? – ухмыляется он.

– Мне комфортно в собственном теле, Маркус. Ведь именно этому ты меня научил.

– Ты никогда не была такой.

– Какой?

– Фригидной. Ты изменилась, Линда. Ты теперь другая.

– Ты весьма успешно приложил к этому руку, – огрызаюсь я, выворачиваюсь и включаю лампу на своей прикроватной тумбочке. Если мы сейчас поругаемся, то я хочу видеть его лживое лицо. Его голова битком набита враньем. Повернувшись к нему, я понимаю, что попала в цель – он покраснел от злобы.

– Маркус, – я делаю глубокий вдох, – пожалуйста, сразу не ори на меня, но я хочу понять, вспомнил ли ты что-нибудь еще про своего лучшего друга? Ты хоть знаешь, сменил ли ты имя официально или нет? Ты вообще еще что-нибудь вспомнил?

– Я сто раз тебе говорил, что не могу вспомнить, – сердито огрызается он и встает с постели, пытаясь спрятать эрекцию под смятой майкой. Еще минуту назад он пытался показать мне, что он настоящий мужчина. Его глаза сияли от гордости, и мне казалось, он начнет бить себя в грудь, как истинный шимпанзе.

– А можно это как-то выяснить? – настаиваю я, в кои-то веки не отступив от задуманного.

Он вздыхает так, будто собирается со мной согласиться.

– Почему для тебя это так важно?

– Потому что я хочу знать, действительно ли я за тобой замужем, – улыбнувшись, чтобы смягчить сказанное, я вдруг понимаю, что допустила ошибку. Надо было сказать, что «мы женаты». А теперь он обидится.

– А что? Хочешь уйти и бросить меня, когда тебе вздумается?

– Брак не остановил меня, когда я ушла от Джима, – резонно замечаю я, забыв, что в таком состоянии Маркус никаких резонов не признает.

– Мы в любом случае супруги, как ни крути. – От злости он раздувает грудь. – Да что с тобой? Ты носишь старческую распашонку, и мы почти не занимаемся сексом. Замужем ты или нет, все что мое – твое, и так будет всегда, если ты об этом беспокоишься.

– Твоего здесь не так уж и много. – Я шокирована собственными словами, своей откровенностью и тоном, которым обычно разговаривала с испорченными детьми.

– Не могу поверить, что ты могла такое сказать. У меня есть деньги…

– Правда? – Я изображаю удивление. Он что, хочет сказать, что у него наши с Джимом деньги?

– Инвестиции, трастовые фонды, другой доход, который не так просто вывести со счетов, – уклончиво отвечает он, избегая встречаться со мной взглядом. – Тебе обязательно меня добивать, когда мне и так плохо?

Пристыженная, я опускаю взор. С моей стороны нечестно высказываться в таком духе, когда он и так сломлен, ломая его чувство собственного достоинства. Если бы я не была уверена, что это он украл деньги Джима, я бы промолчала, но теперь не могу.

– Ты озлобилась, Линда. Как грустно. И, честно говоря, я не хочу находиться рядом с тобой, когда ты такая токсичная.

– А что насчет тебя, Маркус? – Я взрываюсь и тоже выбираюсь из постели, чтобы встать с ним лицом к лицу. Да как он смеет проецировать на меня свою вину? – А ты разве никогда не добивал лежачего?

– Ты вообще о чем?

– Я о настоящем Маркусе Бушаре.

– А что насчет него?

Глядя в его полные страха глаза, я понимаю, что стоит немного надавить, и я услышу нечто, чего уже никогда не забуду. Нечто плохое. Даже ужасное. И, помоги мне Господи, я иду напролом.

– Мне всегда казалось странным, что вы оба, и ты, и твой лучший друг, ушли под воду, с той лишь разницей, что он утонул на самом деле, а ты выжил.

– Спасибо твоему мужу, который пытался меня утопить.

– Джим мне не муж, и ты это прекрасно знаешь. А кто ты такой, я не знаю, потому что Бушар даже не твоя настоящая фамилия.

– Я же сказал, что не помню. И я не виноват, что ты мне не веришь.

– Тогда объясни мне, почему ты решил назваться именем своего лучшего друга. Даже если ты сменил его официально, это вообще зачем? Что плохого в том, чтобы быть Тони Фортином?

– Да все в Тони Фортине плохо. – Я никогда не слышала, чтобы Маркус говорил таким тоном. Холодным, спокойным. Угрожающим.