Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 121 (всего у книги 282 страниц)

Насчет Джеффа можно было не волноваться. Всем в городе известно, что с вечера пятницы он уходит в запой. И потом ни за что не вспомнит, где был в субботу вечером и не валялся ли у обочины, как вы заявили. Только перед вами лежал не Джефф. И если труп мистера Морелла обнаружится там или где-то неподалеку, если не продемонстрировать, что он был жив, после того как вас видели стоявшим над телом, тогда доктор Феллоуз позже вспомнит этот момент и скажет себе: «Надо же! А это был не…» И готово. Потому вы вдруг подумали: «Летний домик судьи».

Фред поинтересовался насмешливо-цинично:

– Чтобы бросить подозрение на судью, как я понимаю?

– Нет! Ни в коем случае! Просто вы ведь считали, что он еще в Лондоне и вернется только последним поездом. Значит, у него будет твердое алиби.

Вы забросили тело мистера Морелла в машину, погасили фары, скатились по переулку Влюбленных и доехали до дома судьи. Огляделись. Везде было темно, за исключением одного маленького огонька в этой комнате, который хозяин, наверное, оставил, чтобы было легче добраться до дома в кромешной темноте. В комнате же никого не было.

Ваш план с пулей и жевательной резинкой, которые, как вы знали, всегда носит при себе мистер Морелл, был разработан за пару минут. Я слышал, что в суде вы неизменно ловко использовали любые внезапно поданные материалы, сэр. У мистера Морелла на пиджаке, после того как он упал, остался песок с пляжа. Вы стряхнули его почти полностью, хотя – может быть, вспомните? – Берт Уимс обратил наше внимание на небольшое количество белого песка на одежде. А еще – этого же вы никак не могли забыть – на пиджаке мистера Морелла, когда мы его увидели, спереди все еще виднелись влажные пятна.

В этот момент заговорил судья Айртон.

– Верно, – заметил он. – Лично я – помню.

Грэм со щелчком закрыл портфель.

– На этом почти все. Вы занесли тело внутрь, оставили его отпечатки на телефоне и других предметах, взяли из нагрудного кармана его платок – который мы нашли здесь, помните? – чтобы самому не оставить отпечатков, и разыграли свое представление. Вы выстрелили, спрыгнули на пол, перекатили тело поближе к письменному столу, когда…

– Вероятно, я услышал, как кто-то идет? – поинтересовался Фред. Голос его до сих пор звучал ровно.

– Верно. Вы услышали, как идет судья. Вы бросили револьвер и выскользнули через французское окно. Вам пришлось оставить оружие в доказательство, что был сделал только один выстрел. Однако вы были вполне уверены, что мы не сможем связать оружие с вами, и мы не можем.

Вам оставалось сделать еще только одно. Вы знали, после телефонного звонка, что полиция прибудет моментально и имеется всего одна дорога, по которой они поедут. Потому вы вернулись обратно, поставили свою машину так, чтобы ее невозможно было не заметить, на обочине встречной полосы со включенными фарами, и остановили Берта Уимса своей историей о Черном Джеффе, чтобы она запечатлелась у всех в сознании так же ясно, как ваш выстрел запечатлелся в сознании телефонистки.

Последние слова Грэм произнес оглушительно громко. Затем перевел дух после столь долгой речи.

– Доказательство здесь, – прибавил он, похлопав по портфелю.

– Ваше единственное доказательство, инспектор? Весьма сильное, признаю, но это все, что у вас есть против меня?

– Нет, – без всякого выражения произнес Грэм. – Именно поэтому я и хотел, чтобы мисс Айртон пришла сюда.

Констанция успела отойти и теперь стояла, прислонившись к серванту. Она как будто хотела оказаться как можно дальше от Джейн Теннант. Ее лицо – бледное, с мелкими чертами, миловидное – выглядело сейчас осунувшимся, как будто от болезни.

– Ч-чтобы я? – пробормотала она с запинкой и отодвинулась еще дальше.

– Понимаете, сэр, – продолжал Грэм, одарив ее короткой сочувственной улыбкой, прежде чем повернуться к судье Айртону, – нас совершенно не убедила история мисс Айртон. Нет. И не убеждает до сих пор. Но мы неверно ее истолковали. Вплоть до того момента, когда доктор Фелл обратил наше внимание на второй патрон и ложный телефонный вызов, мы считали, что она лжет, пытаясь выгородить вас.

Но затем я сказал себе: «Каким же образом она защищает отца, какая польза от ее показаний?» Да никаким. И никакой. То, что она рассказала, не сильно вам помогло, улавливаете? На самом деле единственное, на чем она упорно настаивала… как же там было? Я вам скажу. Она видела, как мистер Морелл идет по дороге и заходит в дом в двадцать пять минут девятого. Ну и ну! Вот тут-то я и очнулся! Она выгораживает не отца. А мистера Барлоу.

Грэм развернулся кругом и поглядел Констанции в глаза. Он был хмур и сконфужен, лицо в ярком свете потолочной люстры блестело красными пятнами, однако он как будто завораживал ее своей искренностью. И говорил вполне дружелюбно:

– Что ж, мисс, вот как обстоит дело. Мы можем доказать, что в двадцать минут девятого, через пару минут после того, как мистер Морелл был застрелен, вы находились в телефонной будке в переулке Влюбленных всего в шестидесяти футах от места убийства. Даже если бы мы не могли этого доказать, мы все равно знали, что вы вешаете нам лапшу на уши. Мистер Морелл был мертв к двадцати пяти минутам девятого, а люди не ходят по дороге с пулей в голове. Вы не можете цепляться за эту версию, если только не хотите навлечь на себя серьезные беды. Мисс, вот что я думаю… Я думаю, вы видели, как мистер Барлоу застрелил мистера Морелла.

Он прокашлялся.

– Еще я думаю, что вы побежали к этой телефонной будке – должно быть, в состоянии, близком к истерике, – и попытались дозвониться до мисс Теннант. Вероятно, чтобы попросить увезти вас оттуда. Но у вас не получилось, потому вы вернулись обратно к дому отца. Черт побери, мисс, не могли вы находиться так близко и при этом ничего не увидеть и не услышать звук выстрела! И ваша ложь, будто вы видели мистера Морелла после того, как он погиб, доказывает, что вы должны были видеть! Единственный вопрос, который остается, – нужно ли посадить вас под замок как соучастницу, после того как вы…

– Нет! – выкрикнула Констанция.

– Не стану распространяться на эту тему, – заявил Грэм, – потому что не хочу, чтобы вы подумали, будто я пытаюсь оказать на вас давление. Ничего подобного я не делаю. Я говорю только: если вы действительно видели, как мистер Барлоу совершил преступление, ваш долг сообщить мне. Вы не можете цепляться за вашу версию. Если продолжите, нам придется допрашивать вас, пока мы не выудим правду, и вот тогда у вас будут серьезные неприятности.

Грэм скорчил гримасу, которая, очевидно, должна была означать сочувственную улыбку. Он протянул к ней руки.

– Ну же, мисс! – увещевал он. – То, что я рассказал, правда? Да или нет? Мистер Барлоу застрелил мистера Морелла?

Констанция медленно подняла руки и закрыла ладонями лицо, то ли пытаясь спрятаться, то ли борясь с эмоциями. У нее были нежные пальцы с красным лаком на ногтях и без кольца. Часы отсчитывали секунды, уходившие в вечность, а она стояла, оцепенев. Затем ее плечи поникли. Она уронила руки и открыла глаза. В глазах как будто читался вопрос, она как будто даже теперь надеялась, что ей как-нибудь помогут.

– Да, – прошептала она. – Он это сделал.

– Ага! – воскликнул Грэм и облегченно выдохнул.

Сигара судьи Айртона давно уже потухла. Он взял ее с края пепельницы на шахматном столике и снова раскурил.

Джейн Теннант издала жалобный крик, почти стон. На ее лице читалось откровенное недоверие. Она непрерывно, с жаром, мотала головой, однако не произносила ни слова.

Доктор Фелл тоже молчал.

Фред Барлоу хлопнул себя по коленям, словно приняв какое-то решение, и поднялся с подлокотника дивана. Он подошел к Джейн. Обхватил ладонями ее лицо, холодное, словно мрамор, и поцеловал ее.

– Не волнуйся, – произнес он, явно стараясь ее подбодрить. – Я разобью их обвинение. Прежде всего, они неправильно определили время. Однако… однако косвенные улики…

Он потер лоб рукой, словно в отчаянии. Бросил взгляд на судью Айртона, однако лицо судьи было непроницаемо, как камень.

– Ладно, инспектор, – подытожил он, пожимая плечами. – Я сам с вами пойду.

Глава двадцатая

Вечером следующего дня после ареста Фредерика Барлоу, во вторник, 1 мая, судья Айртон сидел в гостиной своего летнего домика и играл в шахматы с доктором Гидеоном Феллом.

Рядом с их столом работал электрический камин, потому что этим вечером бушевал шторм. Морской ветер бил во французские окна, налетая порывами, и громыхал рамами; волны накатывали на пляж, как накатывает вражеская армия; в ночном воздухе разлетались хлопья белой пены и колючие брызги.

Но электрический камин приятно согревал. Лампы уютно светили. Шахматные фигуры, черные и белые, поблескивали в смятом строю на доске. Ни судья, ни доктор Фелл не разговаривали. Оба изучали положение на доске.

Доктор Фелл прокашлялся.

– Сэр, – спросил он, не поднимая глаз, – вы приятно провели день?

– А?

– Я спросил: вы приятно провели день?

– Не особенно, – отозвался судья, наконец-то делая свой ход.

– Я подозреваю, – сказал доктор Фелл, делая ответный ход, – что сегодняшний день не мог быть особенно приятным и для вашей дочери. Она обожает Фредерика Барлоу. И все же в интересах правосудия ее заставят занять место свидетеля в суде и отправить его на смерть. С другой стороны, остается еще философский момент. Как вы сами говорили, наименее ценное в мире – человеческие взаимоотношения.

Они снова погрузились в молчание, изучая шахматную доску.

– Затем, есть еще и сам молодой Барлоу, – не отступал доктор Фелл. – Достойный молодой человек, по большому счету. Его ждало славное будущее. Теперь уже нет. Даже если он сумеет снять с себя эти обвинения (что лично мне представляется маловероятным), его ждет крах. Он оставался рядом с вами в трудные времена. Вы бы тоже должны испытывать к нему дружеские чувства. Однако, как вы говорите, наименее ценное в мире – человеческие взаимоотношения.

Судья Айртон хмуро глядел на доску, обдумывая свое положение. Следующий ход он сделал с большей осторожностью.

– Заодно, – продолжал доктор Фелл, двигая фигуру в ответ, – это разобьет сердце девушке по имени Джейн Теннант. Может быть, вы обратили внимание на ее лицо, когда его вчера уводили? Впрочем, вы же почти не знаете ее. Да и в любом случае, как вы говорите, наименее ценное в мире…

Судья Айртон бросил на него короткий взгляд из-за больших очков, прежде чем снова сосредоточить внимание на доске.

– Да что за партию вы разыгрываете? – с негодованием заговорил он, недовольный тем положением, какое там наблюдал.

– А это мое собственное маленькое изобретение, – пояснил доктор Фелл.

– В самом деле?

– Да. Вы могли бы назвать это гамбитом «Кошки-мышки». Суть его в том, чтобы позволить противнику поверить, что он в полной безопасности, выигрывает без труда, после чего загнать его в угол.

– Вы думаете, что можете выиграть при таком раскладе?

– Я могу попытаться. Что вы думаете о деле Грэма против Барлоу?

Судья хмуро сдвинул брови.

– Крепкое дело, – признал он, не сводя глаз с шахматной доски. – Не идеальное. Однако вполне удовлетворительное.

Он сделал ход.

– Да, в самом деле, – согласился доктор Фелл, ударяя кулаком по подлокотнику кресла со сдерживаемым, но неподдельным воодушевлением. – Именно то слово. Завершенное, собранное, торчащих концов мало, если есть вообще. Удовлетворительное! Такие дела встречаются чаще всего. Объяснение, охватывающее все или большинство фактов. Объяснение весьма убедительное. Какая жалость, что объяснение не правдивое!

Подавшись вперед, чтобы сделать ход, доктор Фелл поднял глаза и прибавил:

– Потому что, конечно, мы-то с вами знаем, что на самом деле Морелла застрелили вы.

Ветер за окнами несся по песку, замаскированный брызгами. От далекого грохота волн, кажется, даже чучело лосиной головы вибрировало на стене. Судья Айртон протянул руку к электрическому камину, он по-прежнему не поднимал взгляда, однако губы его сжались.

– Ваш ход, – заметил он.

– Вы ничего не хотите сказать?

– Только то, что вам придется это доказать.

– Именно! – согласился доктор Фелл с некоторой воинственностью и с тем же заметным воодушевлением. – И я не могу это доказать! В том-то и заключается странная красота этого дела. Правда слишком уж невероятна. Никто мне не поверит. Если у вас имелись какие-нибудь сомнения в собственной безопасности, по меньшей мере в этом мире, выбросьте их из головы. Ваш древнеримский стоицизм вознагражден. Вы совершили убийство. Вы позволите отправить за него на виселицу вашего друга. Вас обвинить невозможно. Мои поздравления.

Тонкие губы сжались еще плотнее.

– Ваш ход, – терпеливо повторил судья. Но, когда его противник сделал ход, он прибавил: – И что же приводит вас к убеждению, что это я убил мистера Морелла?

– Дорогой мой сэр, я уверился в этом, как только услышал о револьвере, который вы украли у сэра Чарльза Хоули.

– Вот как.

– Да. Но и с этой стороны вы тоже защищены. Защищены словом именитого человека, который не осмелится выдать вас и против слова которого мое слово будет вот чем. – Он щелкнул пальцами. – Вас защищает и дочь, которая вас любит. Которая видела, как вы совершили убийство. Однако она вынуждена утверждать, что это был Барлоу, поскольку в ином случае ей придется признать, что это были вы. Примите мои поздравления еще раз. Вы хорошо спали этой ночью?

– Господи… будьте вы прокляты! – произнес Гораций Айртон в два приема и грохнул кулаком по столу так, что попадали шахматные фигуры.

Доктор Фелл принялся невозмутимо расставлять опрокинувшихся шахматных воинов на свои клетки.

– Будьте так добры, – произнес судья после паузы, – расскажите мне, что вам известно или, как вам кажется, известно.

– А вам интересно?

– Я жду.

Доктор Фелл откинулся на спинку кресла и немного посидел, как будто прислушиваясь к шторму.

– Жил-был человек, – начал он, – ставший сильным мира сего, который уверовал в неуязвимость собственного положения. Его грех (можно так сказать?) был не в том, что он судил сурово или беспощадно. Его грех был в том, что он начал считать себя непогрешимым, неспособным совершить ошибку, судя других людей.

Однако он был способен, и он ее совершил.

Этот человек, чтобы защитить свою дочь, решился на убийство. Но он был юристом. Он за свою жизнь повидал больше убийств, чем линий у него на ладони. Он видел убийства умные, убийства глупые, убийства трусливые, убийства храбрые. И он знал, что не бывает такого явления, как убийство идеальное.

Он знал, что убийца терпит поражение не из-за несовершенства своего плана или хитроумия полиции. Убийца терпит поражение из-за неудачного стечения обстоятельств, из-за дюжины мелких непредусмотренных случайностей, сопровождающих каждый шаг на его пути. Кто-нибудь выглянет из окна в неподходящий момент. Кто-нибудь заметит золотой зуб или вспомнит звучавшую песенку. И потому этот человек знал, что наилучшее преступление самое простое: оно оставляет минимум возможностей как для случайности, так и для полиции.

Раздобыть револьвер из того источника, который никак не свяжут с тобой. Подкараулить жертву там, где никто тебя не увидит. Застрелить и уйти. Тебя могут заподозрить. Могут задать неудобные вопросы. Однако не смогут ничего доказать.

И вот этот человек, Гораций Айртон, велел Энтони Мореллу прийти к нему домой по дороге вдоль берега – и сказал, когда ему прийти. На следующий день он отправился в Лондон, украл полностью заряженное оружие из источника, о котором мы догадываемся, и вернулся в свой летний дом.

Вскоре после восьми вечера он надел перчатки, положил револьвер в карман и вышел из дома. Он отправился задворками, через луг – куда? В переулок Влюбленных, разумеется. Это единственная боковая дорога, пересекающая главное шоссе между этим местом и Тонишем. Там высокие обочины, в тени которых можно дожидаться незамеченным, пока не появится жертва. Этот выбор был неизбежен.

Примерно в восемнадцать минут девятого Морелл появился. Гораций Айртон не стал тратить даром время и слова. Он вышел из переулка и вынул из кармана револьвер. Морелл увидел его в свете уличного фонаря и все понял. Морелл развернулся и побежал через дорогу наискосок, подальше от него и в сторону дюн. Гораций Айртон выстрелил. Морелл сделал еще шаг и упал. Убийца подошел к нему, лежавшему на краю дюны, бросил оружие рядом с ним, развернулся и неторопливо удалился тем же путем, каким пришел.

Тем временем все тот же старый как мир случай неожиданно вмешался: непредусмотренный свидетель. Констанция Айртон решила в тот вечер навестить отца. У нее в машине закончился бензин. Она пошла к дому пешком и никого там не застала. Она внезапно вспомнила, что сегодня суббота и отец, должно быть, в Лондоне. Потому она решила пройти пешком небольшое расстояние до Тониша, чтобы сесть там на автобус.

И она увидела, как все случилось.

Когда она увидела, как ее отец уходит, она – мне так кажется – обезумела. Она не смогла и не стала подходить к Мореллу, который, как она считала на тот момент, вполне заслужил то, что получил. Она сама едва держалась на ногах. Она хотела помощи, как и всегда. Вспомнив о телефонной будке, она пробежала по переулку и попыталась дозвониться до Тонтона.

И потому она не увидела факта, превратившего все это происшествие в настоящий кошмар.

Доктор Фелл умолк.

Судья Айртон сидел неподвижно, сложив руки на животе, пока за окнами бушевал шторм.

– И что же ей не удалось увидеть? – спросил он.

– Что Морелл не умер, – ответил доктор Фелл.

Судья Айртон закрыл глаза. Судорога прошла по его лицу, только это была судорога понимания, шок от прозрения. Он открыл глаза и произнес:

– Вы хотите, чтобы я поверил, будто бы человек с пулей в голове мог не умереть?

– А разве я не предупреждал, что это невероятная история? – спросил доктор Фелл с некоторым оживлением. – Разве не сказал, что никто не поверит? – Его тон переменился. – Впрочем, это вполне обыденный случай для судебной медицины. Джон Уилкис Бут, убийца президента Линкольна, еще какое-то время ходил и говорил примерно с таким же ранением, прежде чем умереть. Гросс описывает случай, когда мужчина, в голове которого засело четыре с половиной дюйма стали, даже умудрился выздороветь после того. Тейлор перечисляет несколько подобных фактов, самый интересный из которых с медицинской точки зрения…

– Увольте меня от перечисления авторитетов, будет достаточно, если вы просто объясните.

– Морелл, – просто произнес доктор Фелл, – на тот момент не умер. Он был, по сути, покойник, однако он этого не сознавал. В тот момент он был жив и вне себя от злости.

– Вот как!

– Что же случилось с Энтони Мореллом, урожденным Морелли? Когда его ошеломленный разум снова заработал и он кое-как сполз с песчаной дюны, что он понял?

Снова случилось то, что уже случалось раньше. Он попытался ловко разыграть кое-кого, а в ответ получил револьверную пулю. Судья Айртон – непогрешимый, всемогущий, человек, которого Морелл ненавидит, – пытался застрелить его. Но если он сообщит об этом полиции, поверят ли ему? Нет. Еще меньше, чем в случае с Ли, когда сильные мира сего объединились, чтобы высмеять и опозорить его. Однако на сей раз это не сойдет им с рук. На сей раз, видят все боги Сицилии, он повернет дело в свою пользу.

Доктор Фелл помолчал.

– Дорогой мой сэр, – продолжил он, поудобнее усаживаясь в кресле и всем своим видом выражая изумление, – неужели вы хоть на мгновение поверили, что весь этот фокус-покус с телефоном и жевательной резинкой – в духе Фреда Барлоу? Неужели вы, юрист, скажете, что это соответствует его психологическому портрету? Я бы ответил – нет. Я бы сказал, что есть только один человек, который на такое способен. Это вполне в духе Морелла.

Судья Айртон не стал ничего комментировать.

– И его намерением, по вашему мнению, – произнес судья, – было…

– Предоставить железобетонные доказательства, когда потом он выступит с обвинениями, что это вы стреляли в него.

– А!

– Кто-то однажды охарактеризовал Морелла как «недоделанного Борджиа». Его поверенный заявляет, что он придумывал самые замысловатые планы в духе Макиавелли, чтобы отомстить тем, кто относился к нему с пренебрежением или оскорблял его. Так вот, то, что вы сделали с ним, мягко говоря, походило на оскорбление. Вы согласны?

– Продолжайте.

– И вот ему предоставляется шанс. Он обязан добраться до дома раньше, чем туда неспешным шагом добредете вы. Он поднимает револьвер, замечает, какого он калибра, и кладет в карман. Он торопливо шагает вдоль шоссе. И он, сэр, в итоге действительно добрался до места в двадцать пять минут девятого. Если бы ваша дочь стояла у калитки, она увидела бы его, жующего резинку и злого как черт, входящего в дом, чтобы взять наконец реванш.

Это Морелл специально совершил тот телефонный звонок и выстрелил во второй раз. Однако, когда он просил о помощи, он действительно нуждался в ней. Это был конец. Замаскировав дырку от пули жвачкой, он лишился последних сил. Револьвер, который он обернул носовым платком, чтобы не оставить отпечатков, выпал из его руки. Кресло перевернулось под ним. И он упал мертвым рядом с разбитым телефоном.

Доктор Фелл сделал глубокий вдох.

– Представляю себе, как вы удивились, – прибавил он, – вернувшись из кухни и обнаружив его там. Кстати, уместно ли здесь такое слово, как «удивление»?

Судья Айртон не стал вступать в лингвистическую дискуссию. Однако его губы едва заметно шевельнулись.

– Представляю себе, – неумолимо продолжал доктор Фелл, – как вы подняли револьвер и, наверное, снова немного удивились – самую малость, – обнаружив, что не хватает по-прежнему одного патрона. Представляю себе, как вы в ошеломлении опустились в кресло, пытаясь все осмыслить. Большинство убийц и вовсе спятили бы, если бы их жертва, оставленная в определенном месте, заявилась к ним домой.

– Вы многое домысливаете, – заметил судья.

– И ваша дочь тоже, – продолжал доктор Фелл, – была немало удивлена. Она оставила тщетные попытки куда-либо дозвониться и вернулась к дому кружным путем, потому что не могла, и не стала, еще раз проходить мимо тела Морелла. Она пришла вовремя – вот здесь я тешу свою фантазию, – чтобы услышать издалека второй выстрел. В кухне никого не было. Она обошла вокруг дома, заглянула в гостиную и увидела вас.

Что обеспечило ей одну реалистичную подробность, позже вставленную в ее рассказ, насчет включившегося верхнего света. Когда она заглядывала сюда в первый раз, проходя мимо, светила только одна маленькая лампа. А потом уже горели все огни.

Ее байка о том, как Морелл пришел в двадцать пять минут девятого, разумеется, попытка прикрыть вас, отвлекая внимание от переулка Влюбленных и подлинного времени убийства. Вы попали в скверное положение, когда она сказала об этом. Однако вы оказались бы в куда более скверном положении, узнай мы, что вы на самом деле совершили убийство раньше и в ином месте. К несчастью, прозорливый инспектор Грэм истолковал ее слова как попытку выгородить Барлоу. Вам это на руку. Однако за преступление повесят невиновного человека.

Судья Айртон снял очки и принялся покачивать ими.

– Доказательства против Фреда Барлоу…

– Бросьте, дорогой мой сэр! – угрюмо запротестовал доктор Фелл.

– Вы не считаете это доказательствами?

– Барлоу, – ответил доктор Фелл, – ехал в Тониш. При всем моем уважении к часам в машине доктора Феллоуза, чья фамилия схожа с моей, в чем видится недоброе знамение, я считаю, что его утверждение – полный вздор и чепуха. Я считаю, что он назвал неверное время. И Барлоу того же мнения. Я считаю, что в тот момент было, скорее, восемь тридцать, а не двадцать минут девятого.

Морелл давно уже ушел. Черный Джефф, то ли по случайности, то ли желая выяснить источник револьверного выстрела, который он слышал, вывалился из своего обиталища в переулке Влюбленных и упал прямо перед его автомобилем. Барлоу решил, что сбил его.

Он перенес Джеффа на другую сторону шоссе. Доктор Феллоуз проезжал мимо. Барлоу, желая понять, насколько серьезно ранен Джефф, принес из машины электрический фонарик и вернулся на то место, где, как он думал, осталась его жертва. Однако Джефф успел убраться.

Барлоу (об этом он упоминал сам) подумал, что, должно быть, перепутал место, где уложил Джеффа на землю. Он прошелся по берегу, светя своим фонариком. И уже скоро заметил…

– Что же? – не выдержал судья.

– Заметил кровь, – сказал доктор Фелл. – И ткани мозга.

Судья Айртон прикрыл глаза рукой.

– Ну и что же мог подумать парень? – спросил доктор Фелл. – Что бы подумали вы? То есть, наверное, не вы, поскольку вы, несомненно, восприняли бы все с куда большим стоицизмом, чем большинство из нас. Но человек среднестатистический?

– Я…

– Он подумал, что прикончил Черного Джеффа. И потому он замел следы на песке. Вот и все. Сомневаюсь, что он заметил маленькую латунную гильзу, которая оказалась под слоем песка вместе со всем остальным.

Это мучило его. Если вы поговорите с мисс Теннант (а я так и сделал вчера вечером), вы услышите, что сказал ей Барлоу: у него имелись твердые основания считать, что он серьезно ранил Черного Джеффа. Это те же самые основания, какие использовал Грэм, доказывая, что Барлоу убил Морелла. Я сознаю, что лично вас этот момент вовсе не интересует. Вы были весьма суровы с Барлоу вчера вечером, насколько я помню, ведь он никак не мог это объяснить.

– Я…

– Никто, как вы однажды сказали мне, ни разу не обвинял вас в том, что вы лицемер или напыщенный болван. Однако это дело наверняка представляет для вас некий академический интерес. Неужели ваши убеждения настолько непоколебимы, сэр? Вы до сих пор считаете, основываясь на личном опыте, что невозможно повесить невиновного на основании косвенных улик?

– Я скажу вам…

– Затем, остается еще ваша дочь, – продолжал доктор Фелл, бесстрастно развивая тему. – Испытания, какие ей предстоит пережить в суде, легкими не будут. Сейчас у нее впереди примерно три месяца ожидания суда. И перед ней выбор: спасти Барлоу или спасти вас. Она не влюблена в Барлоу, иначе результат мог бы быть иным. Она питает к нему лишь юношескую привязанность, основанную на долгом знакомстве. Она, конечно же, спасет отца. Это необходимый выбор. Однако это жестокий выбор.

И снова судья Айртон грохнул по столу кулаком, заставив подпрыгнуть шахматные фигуры.

– Прекратите! – потребовал он. – Хватит уже этих кошек-мышек. Я больше не потерплю, слышите? – Его голос брюзгливо взлетел. – Думаете, мне понравилось делать то, что пришлось? Думаете, я уж и не человек?

Доктор Фелл задумался.

– «Я не говорил, что я так думаю, – отозвался он, подражая интонациям того, кого он цитировал. – Однако, если вы будете продолжать в том же духе, боюсь, вы не оставите мне выбора. У вас либо есть ответ на это обвинение, либо нет. Вы дадите этот ответ?»

Судья Айртон положил свои очки на стол.

Он откинулся в кресле, прикрывая глаза ладонью. Он дышал с трудом, словно человек, от которого потребовалось физическое усилие после долгих лет сидячей жизни.

– Помоги мне Господь, – произнес он, – но я так больше не могу.

Однако, когда он отнял ладонь, козырьком прикрывавшую глаза, лицо его снова было гладким, бледным и спокойным. Он с усилием поднялся на ноги и прошел через комнату к письменному столу. Из верхнего ящика вынул длинный конверт и вернулся обратно к шахматному столику. Но садиться не стал.

– Некоторое время назад, доктор, вы спросили, приятно ли я провел день. Я провел его скверно. Зато я провел его с пользой. Я провел его, записывая свое признание.

Он вынул из конверта несколько листков почтовой бумаги, исписанной его изящным убористым почерком. Положил обратно и перебросил конверт через стол доктору Феллу.

– Полагаю, тут изложены все моменты, которые поспособствуют освобождению мальчика. Однако я вынужден просить, чтобы вы не отдавали это инспектору Грэму до истечения двадцати четырех часов. К тому времени, у меня есть все основания надеяться, я буду уже мертв. Будет трудно, с учетом сопутствующих обстоятельств, представить мою смерть как несчастный случай. Однако моя жизнь застрахована на изрядную сумму, которая поможет Констанции, и я уверен, что сумею обставить самоубийство более умело, чем, как выясняется, обставил убийство. Вот вам мое признание. Пожалуйста, возьмите.

Он наблюдал, как доктор Фелл берет конверт. А потом кровь бросилась ему в лицо.

– Теперь, раз уж я признал публично свою вину, – прибавил он холодным ровным тоном, – сказать вам, что я думаю?

– Да?

– Я думаю, – сказал судья Айртон, – что Фред Барлоу вовсе не арестован.

– Вот как? – произнес доктор Фелл.

– Я прочел все сегодняшние газеты. И ни слова ни в одной из них о столь сенсационном задержании.

– И что же?

– Думаю, весь этот арест – просто уловка, хитрый трюк, придуманный и подстроенный вами и Грэмом, чтобы выманить у меня признание. Меня вчера пару раз удивило, что Грэм так сильно нервничает. Вероятно, мальчик действительно сидит «под арестом», пока вы тут применяете ко мне пытку самого утонченного и действенного свойства.

Но я не смею рисковать. Я не смею сказать, что вы блефуете. Я больше не могу доверять собственным суждениям. Все равно остается вероятность, что Грэм говорил серьезно. Все равно остается вероятность, что он потащит мальчика в суд, уничтожит его карьеру, если не сумеет добиться приговора.

Вашу роль во всем этом, Гидеон Фелл, я не хочу комментировать. Можете объявлять шах и мат. Можете ликовать. Вы хотели побить меня в моей собственной игре, и, если вас это удовлетворит, вам удалось. – Голос его сорвался. – А теперь забирайте это чертово признание и уходите.

Порывы штормового ветра все реже завывали вокруг дома. Однако доктор Фелл не торопился.

Он сидел, вертя конверт в руках, погруженный в непонятные и мрачные размышления. Он, кажется, едва слышал, что говорил ему судья. Он вынул из конверта бумаги и неторопливо прочел, слабо посапывая при этом. Затем он так же медленно сложил листы, разорвал на три части и швырнул обрывки на стол.

– Нет, – произнес он. – Вы выиграли.

– Прошу прощения?

– Вы совершенно правы, – устало признался доктор Фелл, с трудом выговаривая слова. – Грэм не больше моего верит в виновность Барлоу. Он с самого начала знал, что это вы. Однако вы были для нас слишком неуязвимы с юридической точки зрения, потому нам пришлось искать другой способ. Единственный человек, который знает об этом на данный момент, мисс Теннант. Я не мог не сказать ей вчера вечером, как не могу сейчас не сказать вам. Мне остается добавить лишь одно: вы свободны.

Повисла пауза.

– Объясните-ка это поразительное утверждение.

– Я сказал: вы свободны, – повторил доктор Фелл, раздраженно взмахнув рукой. – И не ждите, что я стану перед вами извиняться. Я просто скажу Грэму, что ничего не получилось, вот и все.