Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 83 (всего у книги 282 страниц)

Всем, кроме меня, потому что я – загадка. Получаю шанс в безнадежной ситуации. Проявляю неожиданную смелость. Я так боролась за то, чтобы прийти в этот мир, что родилась с фингалом. Мама, любившая «Лебединое озеро», поцеловала синяк и назвала меня Одеттой в честь несчастного лебедя, предопределив мою судьбу.

Возможно, бабушка знала подходящее мне прозвище, просто не хотела наслать проклятие на единственную внучку, а потому предоставила городу право назвать меня Бэтгерл.

К тому времени, как мне исполнилось десять, мама с бабушкой умерли от рака груди, оставив меня на попечение братству копов техасского городка и их жен. Все они, как и мой отец, теперь покоятся в разных концах кладбища, а мы с Уайаттом играем в противоборство на крыльце, хотя нас связывает их невидимая сила.

– Что собираешься делать, Одетта? – бросает Уайатт с вызовом.

Чувствует мою нерешительность. Папа велел никогда не возвращаться в этот город, а сам оставил мне негласное наследство в виде Уайатта.

Оса с жужжанием устремляется ко мне. Отшатываюсь и цепляю ногой пирамиду из банок. Уайатт хватает меня за руку, не давая упасть, а я смотрю в его глаза, от взгляда которых у большинства возникает желание бежать прочь. Многие считают, что он не просто способен на убийство, а убивал. По меньшей мере дважды, а может, и двадцать раз. Я же думаю, что убить он бы мог, но ни разу этого не делал.

– Если подобрал кого-то на дороге, просто скажи, – прошу я. – Беглянка искала, где бы прикорнуть на автозаправке? Так ничего страшного. Или, может, в очередной раз насплетничали? Если да, впусти меня в дом, чтобы я отчиталась, что все проверила. Посветила фонариком в подвале. Пусть я буду первым и последним гостем здесь сегодня.

Пальцы Уайатта впиваются мне в руку. Он раздумывает, давая мне понять: в наших состязаниях умов последнее слово всегда остается за ним.

– Давай докажем, что все ошибаются, Уайатт. Впусти меня, – упрашиваю я.

На его лице появляется бесхитростное выражение, которое гипнотизировало меня с шестнадцати лет.

– Заходи, Одетта. Поздоровайся с Труманелл.

Кивнув, переступаю порог, хотя Труманелл десять лет числится пропавшей без вести.

6

На диване виднеется чей-то силуэт, и на какой-то абсурдный миг мне кажется, что это Труманелл.

Глаза с трудом привыкают к полумраку комнаты, напрочь лишенной солнечного света. Задеваю штору – ту самую, в которой раньше были спрятаны железный рожок для обуви и баночка острого перца. «Оружие», – пояснял Уайатт, когда нам было шестнадцать.

– Включи свет! – приказываю я.

Черт. Девушка есть. А я надеялась, что это очередная разводка. На девушке тоненький короткий сарафан, такой грязный, что непонятно, какого он цвета. Лицо закрыто руками.

Машинально отшатываюсь от Уайатта.

Первая мысль: она совсем юная, еще подросток.

Не хочу верить, что он что-то с ней сделал. Просто не хочу. Но она, должно быть, до смерти напугана этим хичкоковским[90]90
  Альфред Хичкок (1899–1980) – британский и американский кинорежиссер, продюсер, сценарист, который в своих фильмах в жанре саспенс мастерски использовал визуальные образы для создания атмосферы напряженности и страха.


[Закрыть] антуражем. Дом в чистом поле. Человек, разговаривающий с призраком.

Я регулярно проведываю Уайатта из-за его душевного состояния. Потому же горожане подбрасывают копам анонимные письма и звонят в участок, как только завидят белый пикап «шевроле-сильверадо» там, где, по их мнению, ему не место. И по этой же причине Уайатт сразу становится подозреваемым, если какая-нибудь девчонка старше тринадцати задерживается после установленного родителями часа, потому что уединилась с парнем и с унцией травки.

Иногда я думаю, что городок отпустил бы Труманелл, если бы Уайатт перестал с ней разговаривать. Подхожу чуть ближе. Девочка сильнее вжимается в диван и крепко обхватывает подушку обеими руками.

Лицо плохо видно, и я не могу понять, местная она или я ее видела на одной из фотографий пропавших техасских девочек на заставке моего компьютера. Я проверяю список каждое утро, как делал отец, в поисках несуществующей связи с Труманелл. Вряд ли Труманелл стала жертвой маньяка, который поджидал своих жертв в кукурузных полях, – зачем серийному убийце прихватывать папашу девушки? Фрэнк Брэнсон тоже пропал без вести, как и его дочь.

Отшвыриваю ногой книгу на полу. Стихи. На кофейном столике разбросана мелочь. Фрэнк Брэнсон обычно подбрасывал монетку за бутылкой виски и принимал решения в зависимости от того, что выпадет. Я видела, как Уайатт делает то же самое.

Всем в этой комнате досталось от жизни. Уайатту. Девочке. Мне самой. Труманелл, идущей по нескончаемой дороге в ореоле из пыли и легенд.

– Не знаю, что здесь происходит, Уайатт, но встань там. – Я показываю Уайатту пистолетом, чтобы подошел ближе. – Рядом с синим креслом бабули Пэт. И Лайлой.

Сколько я помню, Лайла с ее пронзительной и трагичной красотой всегда была единственной фотографией в этой комнате. Уайатт поведал мне ее историю в шестнадцать лет. Тогда она показалась мне скорее романтичной, нежели мрачной. Я размышляла, почему она выбрала именно алую ленту, а не голубую, зеленую или желтую. И только потом задумалась, как это возможно с точки зрения физики, чтобы лента не оборвалась до того, как сломать человеку шею.

Год назад я убедила Уайатта снять Лайлу и вынуть из рамы. Карандашная надпись на обороте гласила, что девушку звали Элис Доулинг, а в родстве Брэнсонов никаких Доулингов нет. Фрэнк Брэнсон выудил ее из корзины с подержанным барахлом и превратил в одну из своих лживых легенд.

Несмотря на это, Уайатт вернул Лайлу на место. И она продолжает быть молчаливым свидетелем всего, что происходит в доме, в то время как портрет Труманелл почему-то отсутствует.

Уайатт так и не приблизился к лестнице ни на шаг.

Стены гостиной внезапно обретают четкость, будто на них с жужжанием наводится невидимая камера. Там и тут приклеены бумажные обрывки, исписанные твердым наклонным почерком Уайатта, – мудрые изречения, которые ему каждый день нашептывает Труманелл.

Каждый раз, переступая порог этого дома, я вижу все больше цитатного мусора. В один прекрасный день «труманеллизмы», словно плющ, поползут на столы, стулья, пол, вверх по лестнице и вылезут из окон.

Перевожу взгляд с девочки на Уайатта с Лайлой. На любом другом я бы защелкнула наручники, как только увидела девочку на диване. Вызвала бы напарника. Не была бы одиноким копом, стоящим посреди комнаты и пытающимся принять решение.

За всем этим скрывается очень долгая история. Огромное чувство вины.

И конечно, моя большая ошибка. Совершенная три недели и два дня назад. Поэтому Уайатт теперь стоит тут, как истинный хозяин положения, а я направляю на него пистолет.

Та часть меня, которая ищет оправданий, говорит, что, если бы не существовало сотовых телефонов, если бы Финн обнял меня и позвал спать, если бы накал эмоций в телешоу не дошел до такой степени, что муж семь раз просил жену, с которой прожил шестьдесят четыре года, уменьшить громкость, и если бы техасский зной не выжег к чертям весь здравый смысл из воздуха, до бара бы дело не дошло.

Я бы не осушила пять рюмок текилы.

Уайатт не вышел бы из угловой кабинки и, проходя мимо, не задел бы мое голое плечо.

Случайно? Намеренно?

Имеет ли значение тот факт, что день с самого начала был полон антиромантики?

В шесть утра нас с напарником вызвали в дом, где муж избил жену до потери сознания за то, что та проверила сообщения в своем телефоне во время секса.

А несколько часов спустя я вынимала пистолет из трясущейся руки восьмидесятисемилетнего старика, чья жена все так же ровно сидела на выцветшем диване, не понимая, почему у нее в плече дырка от пули.

Мы с напарником убавили телевизор и жарились в этой гостиной при сорока градусах, пока симпатичные девушки на экране открывали шкатулки с денежными призами, которые никому не выиграть.

Когда я наконец вернулась домой, мне хотелось оказаться в самом холодном месте на планете или хотя бы в объятиях мужа. Оказалось, это одно и то же.

– Не знал, что тебя удивляет людская природа, – заметил Финн, лежа в постели и глядя, как я снимаю форму. – Мы убиваем без разбору – так было и так будет. Близких и чужих, сестер, братьев, жен, детей, закадычных друзей, соседей, крыс, змей. Палим из окон авто и охотничьих засидок ради забавы или минутной славы, оттого что на бампере написано: «Республиканец на ноль процентов» или чертов телевизор орет слишком громко. Хотел бы я сказать, что завтра будет по-другому, но нет, ничего не изменится. – Он отвернулся и закрыл глаза.

Финн – хороший парень. Я вышла за него главным образом потому, что, когда он лгал, у него на лбу пульсировала жилка. Так что он никогда не лгал.

Не то чтобы я была с ним не согласна. Но в тот момент мне не хотелось слышать, что все безнадежно. Не нужны были нравоучения от трезвомыслящего юриста, у которого тоже был паршивый день.

Поэтому я пошла в бар.

Уайатт задел меня, проходя мимо.

Я схватила его за руку, едва он успел открыть дверцу своего пикапа.

В тот миг, когда Уайатт вошел в меня на парковке, я ощутила давно желанную боль.

* * *

Сейчас Уайатт массирует руку, за которую я его схватила. Это ее сломал папаша, когда стаскивал его с трактора в десять лет. Уайатт говорит, что с тех пор рука дает ему подсказки.

А растирает он ее, потому что нервничает. Я знаю об Уайатте гораздо больше, чем хотелось бы. Столько оснований считать его невиновным, несмотря на то что на диване дрожит незнакомая девочка, а у меня к горлу подступает тошнота.

– Я нашел ее на обочине, – говорит Уайатт. – Она загадывала желания на одуванчиках, наверное хотела, чтобы ее нашли. Вот и вся история. Понятия не имею, как она там оказалась. Может, в бегах?

При этих словах девочка вскидывает голову. Я вижу опущенное веко, прищур, алую полоску. Изо всех сил стискиваю зубы, стараясь оставаться невозмутимой, потому что этого ожидала бы на ее месте.

Сердце неожиданно замирает. Сжимаю покрепче пистолет, все еще направленный на Уайатта, и поворачиваюсь к девочке:

– Все будет хорошо, милая. Как тебя зовут?

– Удачи, – говорит Уайатт. – Она ни слова не сказала. Я называю ее Энджел.

– Уайатт. Не отходи от Лайлы.

– Да ладно тебе, Одетта. – Уайатт делает шаг, сокращая пространство между нами. – Ты меня не пристрелишь. Тут и без оружия можно все уладить. Ты же знаешь, что будет, если вызвать подмогу. Я окажусь за решеткой. Всколыхнется все, что едва улеглось после дерьмовой документалки про Тру.

Волосы девочки растрепаны. Она босиком. Почему сразу не сообщил в полицию? Прикасался к ней? Все эти вопросы следовало бы себе задать, если бы на месте Уайатта был незнакомец.

– Я ее забираю, – говорю я официальным тоном.

– Нельзя отдавать ее в лапы системы.

– Я найду ее родственников. Это моя работа.

– Разве по ее виду похоже, что они хорошие люди? Ты поступишь как девушка, которую я знаю? Или как все остальные копы? Ей надо глаз лечить. Думаешь, социальные службы с радостью этим займутся? Дети в приюте ее разорвут. Попай. Дурной глаз. Черная Борода[91]91
  Моряк Попай (букв. Пучеглаз) – созданный американским художником-карикатуристом Элзи Крайслером Сегаром в 1929 г. персонаж американских комиксов и мультфильмов. Черная Борода – прозвище Эдварда Тича, жестокого английского пирата, промышлявшего в Карибском море в 1716–1718 гг.; он послужил прототипом капитана Флинта из романа «Остров сокровищ» Роберта Стивенсона.


[Закрыть]. Отца как только не обзывали.

Замолчи. Сейчас же. Я отмахиваюсь от воспоминания о глазах Фрэнка Брэнсона: безжизненном карем и коварном сине-ледяном. Он заслуживал все обидные прозвища до единого.

Фрэнк мог себе позволить протез, идеально подобранный по цвету, такой, который не вываливался бы из глазницы, вместо дешевой подделки, которая была немногим лучше игрушечной стекляшки. Но отец Уайатта был больной тварью.

Однажды в кафе он убедил четырехлетнего Уайатта, что является плодом его воображения, а все потому, что клубничный коктейль официантка Уайатту принесла, а про отцову выпивку забыла.

Фрэнк Брэнсон получал удовольствие, издеваясь над неокрепшими умами тех, кто оказался в его власти.

У Энджел тоже неокрепший ум.

Уайатт – сын своего отца.

Утверждает, что подобрал эту одноглазую девочку в зарослях одуванчиков, а сам их ненавидит и истребляет на своем участке со злостью, переходящей в одержимость. Он ненавидел отца. Ненавидит этот город. Иногда даже меня.

– Где Труманелл? – спрашиваю я.

– Да вон сидит на лестнице.

Девочка впервые за все это время издает звук, похожий на мышиный писк.

Отрываю взгляд от лестницы. Зря спросила о Труманелл. Надо поддерживать нормальность для девочки. Для Уайатта.

– Покажи ей, что у вас есть нечто общее, – командует Уайатт. – Я с радостью отдам ее тебе и даже помогу увезти, если покажешь, что тоже кое-чего лишилась. Что ты не такая, как все. Я верю в тебя, Одетта. Не будь как остальные.

Девочка настороженно выпрямляется, не сводя взгляда с моего пистолета. Уайатт не встал лицом к стене с Лайлой, как я велела, но в качестве уступки поднял руки и теперь похож на кота, который открывает живот перед большой собакой, зная, что ситуация под контролем.

– Покажешь или нет? – спрашивает он.

Я многозначительно смотрю на него и убираю пистолет в кобуру.

Потом сажусь к девочке на диван и ободряюще улыбаюсь. Задираю плотную форменную штанину на левой ноге. Отстегиваю чехол. Стягиваю носок.

Энджел молча склоняется над протезом и проводит по нему пальцем.

Я не должна ничего чувствовать, но почему-то вздрагиваю.

7

В шестнадцать у меня были две ноги из плоти и крови. Я обвивала ими Уайатта за талию, и мы лежали так, глядя на ночное небо с луной, похожей на большую блестящую монету. Двое влюбленных в кузове грузовика.

В ночь исчезновения Труманелл я в последний раз бежала на двух ногах, спасая свою жизнь.

Вечером 7 июня 2005 года мы с Уайаттом должны были играть в скрэббл. Я даже отметила у себя в календаре, что это наше сорок шестое свидание. Мне все время не дает покоя мысль: насколько же это в духе вежливого Юга – прийти в чей-то дом, о тайнах и чудовищах которого прекрасно знаешь, и делать вид, что нет большей проблемы, чем засчитывается ли слово «пасиб», составленное из букв на доске, и лучший ли это лимонный пирог на свете.

В тот вечер я так и не попала в дом. В ответ на мой стук Уайатт приоткрыл дверь на щель и велел мне бежать, ни о чем не спрашивая. Я успела заметить панику на его лице и темный седан в тени на подъездной дорожке.

Я не слышала ни криков, ни выстрелов. Воздух казался густым и зловещим, будто вот-вот случится или уже случилось нечто ужасное. Запрыгнув в машину, я попыталась позвонить отцу, но связь в том районе была отвратительная.

Спустя час меня нашел водитель, проезжавший в двух милях от дома Брэнсонов. Пикап в кювете, нога сломана, радио трещит, кровь льется на траву.

Думаю, Уайатт спас меня той ночью, приказав бежать. Он же считает, что сломал мне жизнь. Себе так точно.

В то время, когда хирург резал мне ногу, Уайатта нашли у озера. В невменяемом состоянии он бродил по берегу и бормотал какую-то бессмыслицу. Говорили, что этот факт вкупе с пятнами крови возле дома явно указывал на то, что Труманелл и Фрэнк Брэнсон мертвы, а убил их Уайатт. Но доказать ничего не могли.

Как ему удалось избавиться от двух трупов и убрать все следы за такое короткое время? Зачем ему убивать свою обожаемую сестру? Эти вопросы вежливо задавал мой отец всем горожанам, которые звонили нам домой на протяжении нескольких лет, возмущались, твердили, что он-то должен что-то знать, раз первый прибыл на место преступления, а его бедняжке-дочери удалось уйти оттуда живой.

Отец умел так повернуть разговор, что в итоге они с собеседником приходили к выводу, устраивающему обоих: Уайатт – самый хитрый раннинбек в истории города, а Фрэнк Брэнсон – тот еще сукин сын. С этим было не поспорить.

Бабушка дала отцу прозвище Строго-на-север, но я думаю, она ошибалась. Внутренний компас отца мог показать любое направление.

Спустя десять лет Уайатт по-прежнему на свободе, все такой же хитрый, и упорно молчит о том дне. Фрэнк Брэнсон по-прежнему оскверняет землю тем или иным способом.

Я натягиваю носок. Опускаю штанину. Говорят, мне повезло, что ногу пришлось отнять до колена, а не выше. Не знаю, успокаивал ли девочку кто-нибудь тем, что она потеряла один глаз, а не два.

Кем бы она ни была, меня кое-что настораживает. Не отсутствующий глаз, а здоровый, который изо всех сил старается не выдать никаких эмоций. С ней будет непросто. И она никак не облегчит мне задачу.

Уайатт снова потирает руку.

Резко встаю, поднимаю девочку на руки.

– Одетта?

– Мы уходим. Сиди в доме, пока не вернусь. Если выйдешь, у меня не останется выбора.

– Она ходит не хуже тебя, – говорит Уайатт. – Не ведись на ее вид.

Ему явно невыносимо смотреть, как я сама ее несу. Распахиваю дверь и кладу девочку на заднее сиденье. Уайатт стоит на крыльце; его долговязый силуэт кажется пятном на фоне всей этой белизны.

Отъезжаю на две мили и только тогда жму на тормоз и делаю глубокий вдох.

Я не стала заявлять о возможном похищении или пропаже человека. Не сообщила в больницу, чтобы девочку могли осмотрели врачи. Не изъяла никаких улик из дома и грузовика. Не обозначила возможное место преступления.

Понятия не имею, как все повернется, если я не заявлю о найденной девочке, но точно знаю, что будет, если я это сделаю. Горожане наконец привяжут Уайатта к столбу, сложат костер и бросят зажженную спичку. Будут говорить, что этого и следовало ожидать, мол, надо же, ровно в десятилетнюю годовщину, и что даже если эта девушка – первая после Труманелл и Уайатт к ней не прикоснулся, его психическое состояние может еще ухудшиться. Он же разговаривает с призраком!

В конце концов Уайатта либо будут судить за убийство Труманелл, либо снова отправят в психиатрическую лечебницу. А он говорил, что тогда покончит с собой. Однажды он уже чуть было не полоснул себе рыбацким ножом по запястью, сидя на той же диванной подушке, в которую две минуты назад упиралась ногами Энджел. Потом сказал мне, что Труманелл убедила его подождать.

А Энджел, попав в лапы системы, навсегда останется одноглазой девочкой, которая спаслась от ужасного Уайатта Брэнсона.

Телевизионщики уедут, а люди из девочкиного прошлого будут знать, где ее искать. Сутенер, мать-наркоманка, приемная мать, использующая ребенка для вымогательства денег у государства, торговец людьми, переправляющий подростков через границу, да тысяча прочих видов охотников за людьми, в существование которых невозможно поверить, пока не услышишь о них из уст всех этих девочек и мальчиков.

Беру телефон, лежащий на сиденье, и набираю номер.

Четыре гудка.

– У меня тут девочка, – говорю я. – Скоро приеду.

* * *

Беглянка молчит. Я тоже. Выключаю рацию, выставляю таймер телефона на десять минут и устраиваюсь поудобнее, давая девочке понять, что мы никуда не едем. Подстраиваю зеркало заднего вида так, чтобы хорошо видеть заднее сиденье.

Пять минут: она садится.

Шесть – подается вперед и проводит рукой по дверце без ручки. Семь минут – проделывает то же самое с другой стороной. Восемь – принимается не спеша потягивать воду из бутылки, стоявшей в держателе для стаканов, будто может сколь угодно долго сидеть в полицейской машине и смотреть из окна на корову, жующую траву.

Начинаю испытывать к ней уважение. У девочки есть выдержка. Она проницательнее большинства подростков, которые оказываются на заднем сиденье моей машины.

Худенькая, такая же, какой была я, но не от недоедания. Отчетливые мускулы на ногах означают, что она, скорее всего, быстро бегает. Ей лет тринадцать, может чуть больше. Не думаю, что Уайатт ей что-то сделал. Ее до дрожи пугал не он, а невидимая Труманелл.

Спустя десять минут я говорю:

– Молчание – сила. Я понимаю, почему ты молчишь. Но мне понадобится небольшая помощь, прежде чем мы поедем дальше. Уайатт прикасался к тебе? Сделал тебе больно? Кивни, если да. Мне нужна правда. Я буду действовать на основании твоих слов. Не дам тебя в обиду. Обещаю.

Сзади ни малейшего движения.

Я сжимаю руль.

– О’кей, поняла. Вот как мы поступим. Можешь молчать следующие сорок восемь часов. За это время решишь, доверять мне или нет. Я буду обращаться с тобой как с любой испуганной беглянкой, которая попадает ко мне в машину. Накормлю, одену и спрячу. Ты не станешь пытаться обокрасть людей, которые будут помогать тебе в эти сорок восемь часов. Отнесешься к ним с уважением. Не сбежишь. Взамен за это время ты заговоришь и расскажешь мне, кто ты и что случилось. А я решу, что делать дальше. У тебя будет право голоса, если решишь им воспользоваться. Но наш уговор потеряет силу, если окажется, что ты в базе пропавших детей и у тебя есть законные родители или другие родственники.

Плавно трогаюсь и еду на низкой скорости, твердо решив действовать по плану. И продолжаю говорить:

– В пяти милях отсюда – стоянка дальнобойщиков, куда раз в месяц приезжает мобильная лаборатория. Девочки приходят туда показать документы и сдать слюну на анализ. За это им дают четыре тамале[92]92
  Тамале – мексиканское блюдо: тесто из кукурузной муки, обернутое кукурузными или банановыми листьями, и приготовленное на пару. Может содержать начинку.


[Закрыть] или чизбургер и банку «Доктора Пеппера», не задавая никаких вопросов. Все потому, что даже эти девочки понимают: лучше иметь образец ДНК в личном деле, чтобы их смогли идентифицировать в случае смерти. Все: копы, сотрудники лаборатории, сами девочки – понимают, что однажды им перестанет везти. То, что тебя нашел Уайатт Брэнсон, возможно, твоя самая большая удача в жизни. Но так считают не все, и у него могут быть неприятности. Если будут спрашивать, ты его никогда не видела. Это я нашла тебя на шоссе.

Никаких признаков, что меня услышали. Ни улыбки, ни кивка. Ни признаков облегчения и надежды, ни циничного ответа.

Следующий ход за девочкой. Большинство ее товарок уже бы заговорили: попросили бы рассказать про ножной протез с имитацией кожи и накрашенными ногтями, который они углядели в багажнике, когда я доставала плед, заехать в «Макдональдс» за чизбургером или в аптеку за тестом на беременность, одолжить пятьдесят баксов на ночлег в мотеле. Все это я делала.

Компания из трех мексиканских девчушек, которые однажды сидели на заднем сиденье, поедая ванильное мороженое в вафельных рожках, заявили, что имен у них нет. Они называли себя Hadas de la Carretera – «Дорожные феи». Эти девочки считали, что их жизнь будет более значимой и важной, если личности растворятся в мифах, образуя непрерывную цепь из тех, чьи останки никогда не найдут, и тех, кому еще только предстоит родиться и бродить по дорогам, подражая предшественницам.

Этому не будет конца. Так сказали «дорожные феи», перепачканные ванильным мороженым. Мой муж и эти храбрые девочки с циничным взглядом на жизнь прекрасно поняли бы друг друга.

Не знаю, сохранит ли девочка мой секрет про Уайатта. Я не вправе просить, чтобы она его защищала, но у меня нет выбора. Предпринимаю еще одну попытку объясниться:

– Сестра Уайатта… ушла из жизни… трагически. Он все еще пытается свыкнуться с потерей. С горем. Но я не считаю его сумасшедшим. Вот, скажем, я потеряла ногу, но я не инвалид. Ты лишилась глаза – и тоже не инвалид. Так и с Уайаттом. И со всеми, кто выжил в тяжелых обстоятельствах. Если принять случившееся, станет намного легче жить.

Ответа я и не ожидала. Я постоянно делюсь с девочками на заднем сиденье выжимками из жизненной философии, в которую по большей части верю сама.

Говорю им, что надо собраться с силами, быть уверенными, защищать себя. Не нянчусь с теми, кому лучше выживать самостоятельно, нежели в государственной системе, которая сломит их дух. Вне моей машины секундное замешательство может стоить им жизни.

Я кружу по пыльным сельским дорогам, пока окончательно не убеждаюсь, что за нами никто не едет.

8

Девочка бредет впереди: голова опущена, босые ноги обгорели на солнце. Тоненький подол рваного сарафана развевается на ветру, не прикрывая колен. Вокруг дымка из пыли, стук молотков и рев механизмов – идет строительство нового жилого комплекса, кирпичный остов которого значительно подрос.

Прошу свою подопечную идти чуть быстрее, пока какой-нибудь рабочий в оранжевой каске не обернулся и не запомнил дом, копа и неряшливо одетую девочку-подростка, весь вид которой говорит о том, что она идет куда-то не по своей воле.

Я привозила сюда девочек и раньше, в основном ночью, когда на улице пусто, как в заброшенном павильоне для киносъемок. Предыдущие две спаслись от сутенеров, продающих подростков в сексуальное рабство. Их накачали наркотиками, завернули в ковры, переправили через американскую границу и продавали, как игрушки на полуфинале техасского ковбойского турнира, где сам воздух пропитан тестостероном.

Этот приют не государственный и нигде не значится. Не какой-нибудь ангар, где беглянки находят временное пристанище, не лагерь с амбалами-охранниками и постоянным подвозом китайской еды.

Обычный одноэтажный дом на новой улице, местонахождение которой пока еще сбивает с толку гугл-карты.

Моя двоюродная сестра Магдалина, сокращенно Мэгги, открывает дверь после первого стука. Одной рукой она держит малышку, глаза которой сияют так же, как у мамы в тот день, когда я спасла ее от летучей мыши. Про Мэгги всегда говорили, что ей сопутствует Божье благословение и удача, что над ней кружат ангелы, а не летучие мыши, что так и должно быть, раз тебя назвали в честь святой.

На самом деле плохое случалось и с моей двоюродной сестрой.

Спустя два дня после того, как Мэгги исполнилось двенадцать, ее мать наглоталась таблеток и чуть не умерла. Когда я лишилась ноги, Мэгги переживала так, будто сама потеряла конечность. Ее старшая дочурка Лола родилась глубоко недоношенной с десятипроцентным шансом на выживание. Нет, моя двоюродная сестра не заговорена от бед. Так просто кажется из-за ее доброты и жизнестойкости.

Мэгги пропускает нас в дом, запирает дверь на замок и на цепочку и включает охранную сигнализацию. Подобные действия днем – знак того, что дом отличается от остальных.

Мэгги оценивающе оглядывает девочку рядом со мной, а та – свою новую территорию. Тонировочная пленка на окнах, которая не дает увидеть, что происходит внутри. Пластмассовые малышовые игрушки и грудничковые прибамбасы, кучка маленькой, почти кукольной одежды на стирку, пирамида из пачек подгузников. Голая малышка, с визгом наматывающая круги в заднем дворике и машущая руками, как птичка – крылышками. Включенный телевизор, на экране которого мультяшная акула преследует мультяшную рыбку.

Чуть дальше, на кухонном столе, ноутбук, испускающий голубое свечение. Стопки папок, фотографий, тетрадей и книг – Мэгги настолько глубоко погрузилась в тему незаконного пересечения границы детьми, что теперь учится в юридической онлайн-школе.

Взгляд останавливается на огромных крыльях ангела, вырезанных из дерева, над диваном. Мэгги, сторонница минимализма, повесила их только потому, что это был щедрый подарок свекрови на свадьбу. Они и дали кодовое название этому неофициальному приюту, номер телефона которого передают друг другу шепотом: Cielo или Небеса, в зависимости от того, по какую сторону границы ты родился.

В Мэгги все гармонично. Невысокая, с короткой стрижкой и не кротким нравом, который обычно проявляется, только когда нужно кого-то защитить. Она моя сестра, соратница и лучшая подруга. Мы выручали друга множество раз во всевозможных ситуациях: мы шутя спорим, у кого комплекс спасателя больше (у нее), кто кому задолжал помощь (я) и наследственная ли у нас черта – спасать других (да).

Наши отцы были столь слаженным тандемом, что в городе их называли не разлей вода. Мой проработал в полиции тридцать девять лет, пока в один из дней, сидя за рабочим столом, не уронил голову на руки, после чего уже больше не поднялся. Отец же Мэгги по-прежнему окунает в воду грешников, будучи пастором старейшей баптистской церкви города. Он настороженно относится к тому, что его внучки видят вереницу заблудших душ, хотя Мэгги выросла в точно таком же доме.

– Прошу прощения за беспорядок, – извиняется Мэгги. – У меня в работе три дела, и еще к экзамену готовлюсь. Род вырубился после дежурства в неотложке. – Она поворачивается к девочке. – Привет, милая. Добро пожаловать. Пусть тебя все это не смущает. Я добропорядочная студентка юридической школы и не всегда пахну детской отрыжкой. Я тебе помогу. А мой муж хорошо готовит. Если он когда-нибудь вообще проснется, то приготовит нам ужин… Вот дерьмо! – Мэгги вздрагивает от визга на заднем дворике и бормочет: – В буквальном смысле. У Лолы новый бзик. Снимает с себя все и какает в траве. Это все равно что не давать пьяному эльфу самоубиться.

– А новая няня где? – спрашиваю я.

– День рождения отмечает. Да и ее обязанности не включают беготню по двору с совком для какашек и заботу об этой вот милашке, которая вдруг решила, что дневной сон ей не нужен. Род каждую ночь спит на самом краю кровати, свесив руку в колыбельку, потому что Беатрис обязательно надо держаться за кого-нибудь, иначе она глаз не сомкнет. Хотя бы за палец, можно даже на ноге, и попробуй только его убрать. На днях Род на полном серьезе спросил, не знаю ли я, где можно достать ручной протез, но только теплый, как настоящая рука. – Мэгги протягивает Беатрис не мне, а девочке. – Подержишь чуть-чуть? – Это намеренный жест, поскольку Мэгги убеждена, что малыши творят чудеса.

Мы обе знаем, что хуже всего: ставить испуганную девочку в центр внимания. Надо продемонстрировать доверие. И не засыпать ее с ходу вопросами.

И все равно меня удивляет, как умело и естественно девочка пристраивает Беатрис к себе на бедро, будто та – недостающая частичка пазла.

– Лола! Иди сюда, сейчас же! – Мэгги раздвигает стеклянную дверь веранды.

– У тебя хорошо получается, – говорю я девочке, которая мягко покачивает довольную Беатрис. – Как мне представить тебя моей двоюродной сестре? Надо же как-то тебя называть, кроме как «девочка».

Чуть поколебавшись, она показывает пальцем на китчевые крылья над диваном.

– А, хорошо. Будем звать тебя Энджел, – говорю я. И ты не разговариваешь.

Из коридора показывается Род в мятой медицинской форме и проводит рукой по шевелюре, уже седеющей в тридцать с небольшим.

Наверное, его разбудило то, что происходит на заднем дворе. Радостный визг. Крики Мэгги. Вынужденная игра в догонялки. Теперь с применением садового шланга.

– Все время говорю Мэгги, чтобы не реагировала, не обращала внимания на поведение Лолы, – говорит Род, – но она уверена, что какашки во дворе и привычка ругаться, как пьяный матрос в обличье светловолосой малышки, – это не просто период такой и, если не пресечь это сейчас, Лола скоро сядет в техасскую детскую тюрьму. – Он улыбается Энджел. – Одетта, познакомь нас.

– Род, это Энджел. Энджел, это Род.

– Привет, Энджел. Добро пожаловать в наш цирк. Надолго к нам?

– На ночь, может, на две, – отвечаю я. – Говорить не хочет. Пока.

– Молчание – золото. Слышала, Беатрис? Молчание – золото. Пойдешь к папочке? – Он берет дочь на руки. – Энджел, располагайся в спальне прямо по коридору, третья дверь налево. Белье только что сменили. Беруши в ящике тумбочки, советую ночью ими воспользоваться. Там отдельная ванная. Можешь принять душ перед ужином и взять любую одежду в шкафу. Потом я взгляну на твой глаз. Просто немножко осмотрю, хорошо?