Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 94 (всего у книги 282 страниц)
Из записи Одетты выходило, что я чуть ли не с неба свалилась. И не смогла бы пролезть сквозь колючую проволоку, не изранившись.
Я всю жизнь слышала от окружающих: «Там невозможно пролезть». Но как-то же втиснулась под трейлер в тот день, когда умерла мама. И сквозь колючую проволоку пролезла после того, как водила вытолкал меня из машины.
В средних классах школы меня прозвали «тараканом» за способность залезать в узкие щели. И это было еще самое ласковое из моих прозвищ.
Сверчки вокруг устроили рок-концерт. Отмахиваюсь от какого-то более зловредного насекомого. Злюсь на себя, что поддалась на манипуляции Расти. Сама же дала им с напарником время нарыть на меня все, что можно.
Отхожу от ограды на приличное расстояние и останавливаюсь возле пятачка, поросшего одуванчиками. Наверное, я уже не смогу смотреть на них, как раньше, после того как посидела с Уайаттом в подземелье. Всегда буду представлять маленького мальчика, который в полной темноте пытается позвать сестру с помощью полого стебелька. Срываю один цветок. Отрываю желтую головку, как учил Уайатт, и изо всех сил дую в стебель.
Неожиданно раздается жуткий и громкий звук, пробирающий до печенок. Сверчок у моих ног умолкает.
Я будто сама зову Труманелл.
Может, это и правда место, где кто-то убивал своих жертв? Например, дальнобойщик-фетишист? Одетта была права. Мне повезло.
На обратном пути колючая проволока рассекает мне кожу на руке, будто острый нож.
В парке делаю именно то, чего не собиралась: сажусь в машину Расти. Просто очень жарко. Около сорока градусов. Руку с дверцы не убираю на всякий случай.
По обе стороны – густой лес. Солнце клонится к закату. Хорошо, что озера отсюда совсем не видно.
Не выкладывай все сразу. Пусть заговорит первым.
– Где порезалась? – бесцеремонно интересуется Расти. – Кто-то обидел?
– Ерунда. Так что у вас есть для меня?
– Сперва хочу заверить тебя – и Одетту, – что не крал ничего у нее из стола. Что такое было – верю. Просто не имею к этому отношения.
– Ладно, это бесполезные сведения, – нетерпеливо замечаю я. – К тому же я не знаю, слышит Одетта меня или нет, так что не ждите от нее ответа. Что еще?
– Готов поделиться кое-какой полезной информацией. Известной только узкому кругу. Утром в день исчезновения Одетта пообщалась с судмедэкспертом.
Я читала об этом в дневнике, но вовремя удерживаюсь, чтобы не произнести это вслух. Информация существенная, а значит, Расти говорит правду.
– Одетта говорила что-то… про ботинки, – выдавливаю я. – Отца.
– Что? – резко переспрашивает Расти.
Он не знал, чьи ботинки.
– Одетта отдавала ботинки на анализ, – говорит Расти медленно, будто сверяясь с неким текстом. – Судмедэксперт не знала, чьи они: Одетта не говорила. Но после ее исчезновения, когда пришли результаты ДНК-экспертизы, эксперт сочла, что они имеют какое-то отношение к убийце Труманелл. И возможно, к исчезновению Одетты. И отдала их мне.
Помалкиваю. Жду. Учусь у профессионала.
– Более того, на ботинках обнаружили кровь Труманелл, – продолжает Расти. – А частички почвы сообщают кое-что интересное. В ней содержатся токсичные вещества. Мышьяк. Медь, свинец, цинк. Формальдегид.
– Не понимаю, что это значит.
– Мышьяк используется в пропитке гробов. Формальдегид – в лаковом покрытии. А все перечисленные металлы часто встречаются в ручках.
– Хотите сказать, что Труманелл похоронена на кладбище?
– Возможно. Проблема в том, что старые семейные захоронения разбросаны по всей округе. Какие-то отмечены, какие-то нет. Это иголка даже не в стоге сена, а в тысячах, миллионах стогов. А разрешение на то, чтобы разрыть кладбища, – это адская бумажная волокита.
– Хреново, – говорю я, потому что не знаю, что еще сказать.
– Да уж. Мы взяли образцы почвы с городского кладбища на Бандера-роуд и с нескольких других кладбищ округа. Ни одного точного совпадения. – Расти следит за моей реакцией, потому что знает, какой вопрос крутится у меня в голове.
– Вы думаете, отец Одетты как-то связан с исчезновением Труманелл и Фрэнка Брэнсон?
– А Одетта что думает? – парирует он.
– Я же вам говорила. Я только слышу ее. А вопросы задавать не могу.
– Одетта ничего не говорила про ботинки? Или где может быть похоронена Труманелл?
– Я знаю только, что это ботинки ее отца, – упорствую я. – Одетта нашла их в шкафу. Они из… змеиной кожи.
Расти ударяет ладонью по рулю:
– Хватит разыгрывать спиритический сеанс!
Резкая и жесткая перемена тона. Хватаюсь за ручку. Тяну на себя.
– По закону ты обязана сообщить мне все, что тебе известно о преступлении, об убийстве, – продолжает Расти приказным тоном. – Ты же не хочешь, чтобы я покопался в твоем прошлом? Там же явно что-то есть. Ты из тех девчонок, что вечно в бегах. Я таких все время вижу.
– Я знаю, почему вы носите солнцезащитные очки! – выпаливаю я. – Даже сейчас, когда тут сплошная тень от деревьев. Это называется «светобоязнь». Одетта сказала, что, кроме нее, никто в участке не знает.
Едва вырвавшись наружу, слова теряют силу. Бесполезно. Расковырять эту рану не получится.
Вот только Расти бледнеет. И сжимает руль такой хваткой, что можно было бы и удушить кого-нибудь.
– Одетта не может быть живой! – кричит он. – Она жива?!
Расти раскачивается взад и вперед, будто вот-вот выскочит из машины.
И я вдруг осознаю́ два факта.
Расти почти поверил, что я слышу голос из могилы.
– Вам она тоже была дорога, – выдыхаю я.
53
Открываю дверцу и выскакиваю на гравий с одним желанием – сбежать.
Судорожно нащупываю ручку «хёндай», но тут дверца патрульной машины распахивается и на землю тяжело ступает потрепанный ботинок. Блокирую дверцы, давлю на кнопку зажигания. Почему машина не заводится? Как Расти успел так быстро до меня добраться?
Он стучит кулаком в стекло.
Зажигание не срабатывает.
Продолжаю давить на кнопку. Напарник Расти явился из леса и нахимичил под капотом, пока я не видела?
Не забывай про слепую зону.
Следи за тенями.
Глазок. Попай. Таракан.
Я последняя страница в книге с плохим концом? Или в ней остались еще сотни страниц-девушек, которые будут искать друг друга, искать и умирать, искать и умирать? Кто будет искать меня? Мэри? Банни?
Не могу этого допустить.
Резко оборачиваюсь.
На пассажирском сиденье пусто.
Давлю на кнопку. Ну же, давай, давай, давай.
Расти дергает дверцу.
Разбираю слово то ли «пошел», то ли «потоп». Единственный шанс на спасение – петлять по лесу. Или залезть на дерево.
Врезаю дверцей по животу Расти. Зря. Он – сплошной мускул. Удар болью отдается в шее. Одним резким движением меня вытаскивают из машины и прислоняют спиной к дверце.
– Спятила? – злится Расти. – Все нормально. Не трону я тебя. У меня у самого дочери. – Он отступает на шаг с поднятыми руками. – Все, отпустил. Отойди, попробую завести. Хочешь – топай в город пешком, я не возражаю.
Уйти. Убежать. Я на ногах-то едва стою. Меня трясет от рыданий. Мэри. В последний раз я так плакала, когда ее решили отправить в колонию для несовершеннолетних за то, что она ударила девчонку, которая разорвала в клочья книгу Люси про Гарри Поттера. Мэри выбрала побег.
Смутно осознаю́, что происходит вокруг. Густая листва кружится, как в калейдоскопе, который Банни положила под елку на прошлое Рождество. Где-то наверху передразнивает всех пересмешник. Расти, весь такой крутой коп, уперев одну ногу в асфальт, жмет другой на педаль, пытаясь оживить мотор.
Вот только в машине даже ничего не щелкнет. Заглохла намертво.
– Аккумулятор, – констатирует Расти. – Дохнут на техасском солнце только так. – Он идет к патрульной машине, открывает багажник. Бросает на траву провода для прикуривания. Потом достает две банки пива и ставит одну на бампер.
Снимает крышку с той, что в руке, и делает большой глоток. Другую банку протягивает мне, как лакомую косточку – щенку. Надо прекратить рыдать. Не вести себя как ребенок.
Оглядываюсь на криволесье с диким кустарником, который все равно что колючая проволока. Там не пройти.
Окидываю взглядом дорогу в обе стороны. Напарника нигде не видно. Только белка несется вниз по стволу сломя голову.
Вот и я чувствую себя так, будто единственный выход – вниз головой с обрыва.
Расти так и стоит с банкой пива в протянутой руке. А мог бы за это время запихать меня в багажник. Утащить в лес.
Неохотно подхожу. Беру пиво, хотя и не хочу его.
– Хватит всей этой чуши, – говорит Расти. – Потеря Одетты меня чуть не прикончила. И то, что я никак не могу найти убийцу, медленно довершает дело. Я блефовал. Мне нужна от тебя любая информация, и мне плевать, кто ты. – Он снова делает глоток. – Но за напарника не ручаюсь. Он звереет, когда надо доказать превосходство над женщиной. – Расти бросает пустую банку на землю и припечатывает ее ботинком.
– Зачем вам такой говнюк в напарниках?
– Как говорится, держи врагов ближе к себе.
– Одетта тоже была врагом?
Расти избегает моего взгляда.
– Можем попробовать прикурить от моей машины или позвонить в прокат. Еще могу вызвать приятеля – он без лишних вопросов подвезет новый аккумулятор через несколько часов. За мой счет. Ты ведь будешь умницей и примешь столь щедрое предложение?
– Да, – отвечаю я еле слышно.
– За это скажешь, как тебя зовут?
– Энджел. – Голос звучит надтреснуто.
– Серьезно?
– Да. – Я вытираю нос тыльной стороной ладони.
От размазанной туши щиплет глаза. Опускаю взгляд и смотрю в землю.
– А какова истинная причина такой одержимости Одеттой? Между вами есть какая-то связь?
– Метафизическая.
И это не ложь. Так и было с самого начала, с того момента, как я коснулась ее протеза. Надеюсь, она слышит меня, когда я говорю с ней во тьме.
– Расскажешь, откуда на самом деле знаешь всю эту хрень?
– Когда смогу доверять, – говорю я уже окрепшим голосом.
– Лучше, если это будет побыстрее. Где тебя высадить?
Я решаю: а какого черта – и поднимаю взгляд.
– На нормальной улице, – вырывается само собой.
– А я-то думал, только мы с Одеттой – два сапога пара. Садись в машину.
Снова забираюсь на пассажирское сиденье. Расти выкручивает руль и резко разворачивается. Менее чем через минуту открывается вид на озеро. Завидев патрульную машину, четверо подростков, которые сидели на мостках, болтая ногами, выбрасывают в воду красные пластиковые стаканчики с пивом. Я и сама так делала. На лужайке справа от них дети помладше играют в футбол – мелькают шлемы да ноги. Снова нервно вдыхаю. Все нормально.
– Со мной Одетте приходилось все время слушать «Трубадуров», так что в конце концов она полюбила их так же сильно, – рассказывает Расти. – Ты наверняка знаешь, что песня «Прощай, нормальная улица» была чем-то вроде нашего гимна. Страсть и отчаяние в маленьком городке. Каждый раз, как мы попадали на тяжелую бытовуху, не один, так другой шепнет: «Прощай, нормальная улица». – Расти выруливает на шоссе. – Музыка делает жизнь выносимой. Она делала жизнь выносимой.
– Одетты нет в живых, – говорю я.
– Знаю, – отвечает Расти.
54
У ворот кладбища хватаю ртом влажный воздух, пытаясь отдышаться; в правом боку колет. Солнцу осталось светить около трех минут.
Давай, темнота, наступай. Все самое плохое в жизни происходило после заката солнца. Здесь в темноте, рядом с целым полем мертвецов, я могу опуститься на колени и притвориться еще одной статуей, изображающей ангела. Сложить руки в молитве и замереть, пока кто-то проходит мимо. Я уже проделывала такое у маминой могилы.
Это был забег почти на четыре мили при тридцатиградусной жаре и в основном – по грунтовке. Навигатор в телефоне не показывал колдобины. Я споткнулась и упала, теперь ободранное колено кровоточит. На руке открылся порез от колючей проволоки.
Кажется, пальцы на ногах тоже стерты в кровь – пот не бывает таким липким. Без сил опускаюсь на ближайшую могильную плиту – простите, Декстер Дэниел Хьюз, – и стаскиваю дешевые беговые кроссовки. Осматриваю ноги. Полный ужас – вышло бы идеально гадкое фото для «Фейсбука», если бы я такое постила и не боялась, что отец узнает меня даже по кровавым мозолям.
Да, Расти, я девчонка, которая всегда в бегах. И что-то заставило меня снова прибежать сюда.
Полтора часа назад Расти поступил ровно так, как я и хотела, – высадил меня возле «Молочной королевы». Интереса к тому, где я буду ночевать, не выказал. Сказал, что машина будет ждать меня около восьми утра на парковке возле библиотеки в центре города. Он, конечно, будет меня там поджидать, ну или его напарник. Значит, сейчас надо решить, обойдусь ли я без машины.
Надо было убедиться, что Расти точно уехал, так что я затерялась среди покупателей «Уолмарта» по соседству с кафе. Купила бутылку воды, еще кислых мармеладок, фонарик, кроссовки, носки, шорты и семидолларовую футболку с надписью из золотых блесток «Будьте добрее» на груди. Что бы сказала Одетта, узнай она, что все эти пять лет приходится напоминать людям об этом.
В туалете я сняла платье и шлепанцы и запихнула их в пакет из «Уолмарта» вместе с гамбургером и луковыми кольцами – Расти угостил в знак якобы примирения.
Опускаю босые пальцы в росистую траву, но пятки все равно горят. Вокруг все замерло, только в небе мигают огоньки двух сближающихся самолетов, будто вознамерившихся столкнуться.
Достаю из пакета шлепанцы, оставляю паршивые кроссовки на могильной плите Декстера и включаю фонарик. Это место – настоящая полоса препятствий в виде надгробий, земляных куч, зияющих прямоугольных ям, деревьев, пытающихся корнями вытолкнуть наверх гниющие трупы.
Босые пятки погружаются в грязную траву над костями Милой малышки Грейс, 4 года, но меня от этого нисколько не коробит. На кладбищах мне лучше всего думается. С десяти до двенадцати лет я любила спать на маминой могиле. Там меня и находила порой в четыре утра разозленная пьяная тетка.
Мы с мамой гуляли по иному кладбищу – полю в паре миль от нашего трейлера. Повсюду, куда ни глянь, росли кактусы. Она говорила, что мы пробираемся по дьявольскому могильнику, а желтые одуванчики среди колючего зла символизируют воскрешение.
Загадывай самые заветные желания. Так она говорила, когда мы сидели на камнях и дули на одуванчики. У нее таким желанием была черная гранитная столешница.
Я почти точно уже проходила мимо этого каменного пастыря с отколотым носом. Тот, кто немало поблуждал по кладбищам в своей жизни, знает это ощущение, когда могилы будто подвигаются все ближе к тебе со всех сторон, как шахматные фигуры в нечестной игре.
В воскресенье при дневном свете казалось, что «Королева летучих мышей» возвышается тут над всем. Теперь же я заглядываю в лицо каждому ангелу и Деве Марии, будто ищу подругу, с которой разминулась в ночном клубе.
Я уже готова сдаться, как вдруг чуть не спотыкаюсь о нужную статую.
Вокруг ног обернут черно-желтый плед, подобно тому как драпируют основание рождественской елки. Внизу – приношения: мягкие игрушки, пупс с круглым ртом, куколки Бэтгерл и Барби-принцесса, еще в коробках, искусственные красные гвоздики, покрытые спреем с блестками, распятие, воткнутое в землю.
Веду лучом фонарика по каменным складкам платья к лицу статуи. Кто-то вскарабкался наверх и повесил ей на шею серебряное ожерелье с подвеской в виде разбитого сердца.
Все это принесено недавно, за то время, что прошло с церемонии открытия. После нее копы складывали мягкие игрушки и сувениры в черные мусорные мешки. Рабочий поднялся по лестнице и снял со статуи розовый гавайский венок и бусы с карнавала Марди Гра[153]153
Mardi Gras («жирный вторник», фр.) – праздник перед началом католического Великого поста, последний день карнавала, аналог восточнославянской Масленицы. Один из атрибутов праздника – пластмассовые бусы-четки фиолетового, зеленого и золотого цветов.
[Закрыть], которые набросил ей на шею кто-то из толпы.
Поднимаю с земли упавшую табличку и втыкаю ее на место.
Оставляйте после себя лишь любовь. С благодарностью от мэра города.
Это похоже на разрешение снять плед с уродливых ног Королевы летучих мышей и использовать его в своих целях. Я расстилаю его перед статуей, как покрывало для пикника. В центре вывязана черная летучая мышь в желтом овале – универсальный сигнал, призывающий на помощь Бэтмена. Я сижу прямо на эмблеме и доедаю остывший гамбургер и луковые кольца. Слизываю сахарную посыпку с мармеладных змеек.
Самого большого плюшевого медведя – белого с алым сердцем в лапах – я подкладываю себе под голову. И закрываю глаза.
Мне видится Одетта-воительница в последний вечер своей жизни. Четкий контур силуэта. Рассеянный свет от фар грузовика.
Вряд ли Одетту ударили по затылку или пырнули ножом в спину. Я думаю, она сопротивлялась. И перед смертью успела увидеть лицо убийцы, и это был кто-то, кого она знала.
И проиграла вовсе не из-за ноги, а потому, что была хорошим человеком.
Одетта, как и моя мама, не могла решить, должен ли ее потенциальный убийца умереть.
Когда отец поднял пистолет, все мамино внимание было направлено на меня. Она тоже колебалась – вот в чем была ее ошибка.
Я колебаться не буду.
И не стала бы, даже если бы Одетта дала мне список из сотни прекрасных слов.
Просто я не настолько хороший человек.
Резко открываю глаза. Я лежу на твердой земле, надо мной небо. Крыло статуи вырезает из полной луны треугольный кусок. Я проснулась не сама, меня явно что-то разбудило. Сажусь. Лунный пирог снова целый.
Свет далеких фар скачет по дороге, выхватывая из темноты деревья. Плотно прижимаюсь к статуе. Мне, как давнему члену клуба кладбищенских полуночников, известно, что не я одна провожу ночи у могил. Жду, что машина свернет на другую дорогу и огни погаснут.
Однако они становятся все больше и ярче и светят прямо на статую. Некогда подбирать одеяло. Хватаю пакет и перекатываюсь в тень соседнего склепа. Ползу, пока не нахожу дерево, за которым можно спрятаться.
Это легковушка, а не пикап, но какого цвета, не различить. Серая? Зеленая? Фары гаснут, и меня окутывает темнота. Тихонько хлопает дверца. Подползаю чуть ближе, чтобы лучше видеть. Возле статуи возникает темный силуэт человека, стоящего на коленях. Нет, он не молится, а чем-то занят. Собирает «подношения» и бросает их в коробку.
В вытянутой руке… палка? Ею он срывает со статуи ожерелье с разбитым сердцем. Цепочка касается камня с таким звуком, будто упала капля воды.
Лица не разглядеть, и непонятно, кто передо мной: мужчина или женщина.
Это может быть Финн. Или Уайатт. Или Расти.
Тем временем человек встает, и становится ясно, что он прихрамывает.
55
Подковыливаю к Синему дому, а там – кабриолет Финна. Трехчасовая прогулка с кладбища в носках и шлепанцах выдалась крайне изнурительной.
Каждый шаг отдавался во всем теле. В голове стучали вопросы.
Стоит ли забирать машину со стоянки возле библиотеки? Возможно, нет.
Хромая фигура возле статуи – убийца или случайный расхититель могил? Надо было рискнуть. Постараться разглядеть лицо человека, номер или марку машины.
Четвертый день. И как все идет? Банни говорит, что никогда не знаешь наверняка, как все идет, пока оно к чему-то не придет. Итог бывает неожиданным.
Прямо сейчас такая неожиданность – Финн. Слабый свет струится из кухни на аллею. Хочется одного: раздеться, бухнуть в теплую ванну пачку парфюмированной соли из шкафа в прихожей, докурить травку и забыться.
Остальной дом погружен в темноту. Может, Финн счел, что я уехала насовсем, и спит в постели Одетты? Или с ним там телефонная секретарша и они не спят?
Поворачиваю ручку кухонной двери. Не заперта.
Финн сидит за столом с поваренной книгой Бетти Крокер и ждет меня.
Книга открыта на странице с кровавым отпечатком ладони Труманелл. Стараюсь не смотреть. Каждый раз я замечаю на нем что-то новое. Сейчас – каплю, стекающую с мизинца, будто прошел кровавый дождь.
Сажусь напротив. Кажется, это наименее провокационная тактика. Я так измучена, что не смогла бы противостоять Финну, даже если бы попыталась. Но даже в столь изможденном состоянии, в два часа ночи, я все равно невольно думаю, что он похож на мужа Эмили Блант, только небритого, немытого и не спавшего.
– Ты хотела, чтобы я нашел это? – угрюмо спрашивает Финн. – Поэтому звонила?
– Нет, – признаю́сь я. – Я тогда лишь малую часть прочитала. Думала, может, это у вас такое жутковатое увлечение и вы намеренно оставили книгу мне.
– Ты подумала, что она моя? – Голос Финна звучит недоверчиво. – Что я убил жену?
– Я не знаю, кто убил вашу жену. – Я откашливаюсь. – Но согласитесь, что эта… книга… тяжело читается. Лучше понемногу, а не всю сразу. Ну, как не смотреть сериал «Во все тяжкие»[154]154
«Breaking Bad» (2008–2013) – телесериал, криминальная драма об учителе химии.
[Закрыть] за один присест, чтобы эта мерзость в голове не застревала.
Поэтому мне осталось посмотреть еще три сезона сериала и ни одной страницы Одеттиного «альбома» я до конца не прочитала. Я пропустила несколько запутанных фрагментов. Душераздирающих, полных психологизма. На последней странице почерк стал практически нечитаемым. «Во все тяжкие» – ерунда на постном масле по сравнению с Кровавой Бетти.
– Выглядишь отвратительно, – резко бросает Финн. – Где тебя носило, черт побери? И что у тебя с рукой и коленом?
– У вас вид не лучше. И вообще, это не ваше дело.
Его ладонь с растопыренными пальцами накрывает отпечаток руки Труманелл. Властный жест. Мне это не нравится.
– Одетта не говорила мне про эту книгу. Почему? Я был в шаге от нее каждый раз, когда делал кофе. Как она могла так поступить? Что за издевательское молчание? Это же как надо было на меня злиться!
Чувствую себя обязанной заступиться за Одетту. Будто сама не о том же думала в кладовке.
– Одетта была такой юной, когда все это случилось. Может, ее мозг таким образом обрабатывал потерю и Труманелл, и ноги? Потому что принять сразу и то и другое не получалось? Труманелл она перенесла на бумагу. А потом, когда повзрослела, было уже слишком поздно. Слишком сложно кому-то рассказать. Может, она… стыдилась, – лепечу я, имея в виду уже не только Одетту, но и себя.
– Да чего же тут стыдиться, черт подери?!
– Стыд не выбирают. – Мой голос звучит слегка надтреснуто. – Иногда от стыда хочется умереть. Исчезнуть.
– Ты хочешь сказать, что Одетта инсценировала собственное исчезновение? И куда-то уехала?
– Вовсе не это, – нетерпеливо отвечаю я.
Эти Одеттины мужчины совсем не могут мыслить рационально.
Финн вскакивает и начинает мерить шагами крошечную кухню.
– Да ты хоть знаешь, какая у нее была сила воли? Как она пахала, чтобы быть в отличной физической форме? Бокс, бег, карате, походы, семь лет тяжелой атлетики и плавания – все ради того, чтобы уверенно себя чувствовать в океане. Можешь представить, сколько мужества это требует? Бороться с океанскими течениями, полагаясь только на здоровую ногу и силу верхней части тела? Кто так поступает? Кто, способный на такое, вдруг раз – и ночью исчезает в родном городе? – Финн все ходит и ходит кругами вокруг стола.
Надо его остановить, иначе я сорвусь. В следующий раз, когда он проходит мимо, я вскакиваю и хватаю его за талию. Он замирает, опустив руки.
– Все наладится, – шепчу я.
Мой взгляд устремлен на стену, на наши тени. Приходя домой после школы, я попадала в параллельный мир, который существовал на стене трейлера. Запрокидывала голову и взмахивала руками, как балерина. Приседала в реверансе, как принцесса. Вживалась в черный силуэт на стене, пока не начинало казаться, что тень реальнее меня. Прекрасная, грациозная, и глаз совершенно не виден.
Отступаю на шаг. Единая тень распадается надвое, будто ее рассекли ножом. Теперь нас разделает лишь полоска серебристого света. Рука Финна скользит по обоям. Останавливается на моей талии. Поднимается к шее.
* * *
Финн отрывается от моих губ:
– Что я делаю? Ты еще ребенок.
От поцелуя по телу пробежал ток. И кто тут рассуждал про стыд? Говорю себе, что если Одетта смотрит на нас, то поймет, потому что она в том месте, где видно все, от начала до конца. Она поймет, что на мгновение я стала ею.
– Вы поцеловали Одетту, не меня. И мне восемнадцать. Ничего противозаконного.
– А мне тридцать семь. На девятнадцать лет больше. Не знаю, что со мной, черт побери, происходит.
– Между Биллом Клинтоном и Моникой Левински почти тридцать лет разницы.
– Это только доказывает, что я прав. – Финн отошел подальше, и поцелуй уже кажется вымыслом.
Он стоит, прислонившись к холодильнику, рядом с человечком на доске для заметок. И тут я понимаю: рисунок не полустертый, человечек сразу был одноногим. Его нарисовала Одетта? Финн?
– Одетта переспала с Уайаттом за месяц до смерти, – говорит Финн, прерывая мои мысли.
– Что?
Этого не было ни в одном блоге. Одетта не пишет об этом в своем дневнике.
– Я был так зол. Обижен. Заставил ее ждать. Никогда себе не прощу.
Я опускаюсь на стул, открываю Бетти Крокер на последней странице и аккуратно отлепляю приклеенный там пакетик.
– Куришь? – спрашиваю я. – Слышала, что от старой реально крючит.
– Трава не решит проблем.
– Думаю, эту надо выкурить в память об Одетте. Стереть поцелуй. И всем простить друг друга.
– Откуда знаешь, что это трава?
– У меня нюх собачий, Банни тоже так говорит. Погоди, я сейчас, ладно?
– Что за Банни?
Слова доносятся до меня уже в прихожей. Я срываю липкую ленту с одной из коробок, собранных на благотворительность.
Не проходит и минуты, как я уже снова сижу за кухонным столом с карманной Библией в зеленом кожаном переплете.
– Какой стих был у Одетты любимым? – спрашиваю я Финна.
– Никогда не интересовался. У нее были сложные отношения с Богом. А у тебя какой?
– К коринфянам тринадцать, стихи четыре – восемь, – отвечаю я не задумываясь.
– «Любовь долготерпит, милосердствует… не радуется неправде, а сорадуется истине», – цитирует Финн по памяти. – Вполне обычный выбор.
– Ты удивишься, но я весьма обычная девушка. Веришь в Бога?
– Приходится верить, что Одетта где-то незримо присутствует.
И видит нас в этой кухне.
Долистываю до нужного места и вырываю Послание к коринфянам. Шелковистая страничка вполне сойдет за сигаретную бумагу.
– Это еще хуже, чем сжечь флаг, – замечает Финн. – И вряд ли курить чернила – так уж полезно.
– А что, кроме токсичных чернил, убивать нечему? – Я указываю взглядом на Бетти Крокер. – Тебя совесть замучает за сожженную страничку из Библии? Я как-то надеюсь, что Господь все же взвешивает мои деяния на весах.
– Давай сюда. – Финн выхватывает у меня листок.
Скручивает косяк. Профессионал. Облизывает край, чтобы склеить, а я запихиваю книгу на полку между «Выпечкой с Джулией» и «Секретами кухни»[155]155
«Baking with Julia» (1996) – книга, написанная на основе телепередач с прославленной Джулией Чайлд: телеведущей, автором кулинарных книг, прославившей французскую кухню. «Kitchen Confidential»: «Adventures of the Culinary Underbelly» – бестселлер американского шеф-повара Энтони Бурдена, выпущенный «Нью-Йорк таймс» в 2000 г.
[Закрыть]. Сколько же раз Одетта делала то же самое?!
Финн передает косяк мне.
Вытаскиваю спичку из коробка на плите, чиркаю ею о старую конфорку и смотрю, как слова Божьи сгорают в пламени.
И тут я вспоминаю, что означает седмижды семьдесят.
Приподнимаю голову. Комната плывет. Во рту такой вкус, будто я съела еловую шишку. Финн полулежит на стуле напротив, полностью одетый, и храпит. Убийцы, наверное, так себя не ведут.
Мозг твердит, что надо срочно встать. Отчетливо чувствую, что вспомнила что-то важное, но… о чем? Это связано с Финном? Глаза слипаются. Еще минуточку…
Когда я просыпаюсь снова, его нет.
Поваренной книги Бетти Крокер – тоже.
56
– Как дела, Гарриет?
– Вы ошиблись, – мямлю я в трубку, все еще пытаясь выветрить дурь из головы.
Ради этого телефонного звонка я в третий раз открываю глаза за много часов. Я даже как-то умудрилась вернуться в постель Одетты с одеялом-облачком.
Судя по оттенку утреннего света, который струится в щель жалюзи, сейчас часов девять-десять. Отлепляю от щеки мармеладного червячка. На простыне пятно крови, наверное от пореза на руке.
– Да нет, все верно.
И тут я узнаю этот голос с ноткой сарказма. Расти. Отследил сотовый. Смотрит на экран компьютера, на котором мелькает точка над Синим домом? Или сидит под дверью?
Но кто такая Гарриет? В результате поисков вышел на чужое имя?
– Мы с близняшками читаем «Шпионку Гарриет»[156]156
«Harriet The Spy» (1964) – повесть американской писательницы Луис (Луизы) Фитцью об одиннадцатилетней девочке Гарриет Уэлш, которая наблюдает за соседями, друзьями и ведет дневник. Классика детско-юношеской литературы.
[Закрыть], – поясняет Расти. – Она их кумир. Сказали, что хотят стать шпионками, а не полицейскими, когда вырастут. Я ответил, что прямо сейчас имею дело со шпионкой-любительницей, настоящей живой Гарриет, и она по уши увязла в одном деле.
– Поддерживаю. Гарриет – настоящая героиня. Маленькая, но настырная. – Я выглядываю из-за штор. Никаких полицейских машин.
– Звоню сказать, что тачка готова. Аккумулятор поменяли, можно ехать. С вечера стоит у библиотеки. Я проезжал мимо утром, а она все еще там, вот и забеспокоился.
Не сомневаюсь.
– Круто, – говорю я. – Спасибо. Меня просто немного отвлекли.
Теперь надо отвлечь его.
– Одетта передала мне новую информацию для вас. Можно встретиться сегодня там же, в парке?
– Конечно, – отвечает Расти.
– В два часа дня, – уточняю я. – Само собой разумеется, если приведете напарника, ничего не получите.
Я кладу трубку.
Первым делом выуживаю из мусорки старые кроссовки, покрытые грязью, и зеленую карманную Библию.
Я сижу высоко на дереве, когда на парковой дороге раздается шорох шин – на двадцать минут раньше назначенного времени. На ноге под джинсами у меня закреплен нож.
Я извела почти пачку пластыря на пальцы ног, надела две пары носков и пробежала пять миль досюда – в противоположную сторону от кладбища. Маршрут знакомый, почти целиком – ровная грунтовая дорога, так что телефон я выключила.
К моему облегчению, в окнах патрульной машины видна только одна голова. Выжидаю полных двадцать минут, плюс еще десять – убедиться, что лишних гостей на «вечеринке» не будет, – и спускаюсь с дерева.
– Я знаю, что означает седмижды семьдесят, – с ходу заявляю я, скользнув на пассажирское сиденье. – Иисус – апостолу Петру: не говорю тебе, прощай до семи раз, но до седмижды семидесяти раз.
– Одетта с небес подсказала? Или сама нашла второй строчкой в гугл-поиске?
– Вообще-то, просто вспомнила. В трейлерный парк, где я жила, наведывался проповедник. В детстве меня таскали на все палаточные евангелистские сборища. Душа уже устала постоянно спасаться. Но вам-то уже несколько лет известно, что это значит. Напрашивается вывод, что Одетту убил кто-то свой. Последовал за ней на поле и забрал и ее, и то, что она выкопала. Наверняка что-то связанное с Труманелл.
– Многовато выводов из одного библейского стиха.
– Одетта говорила мне, что папаша Труманелл переимел всю округу.
– Эту сплетню можно прочитать в любом таблоиде. В «Твиттере». В блоге.
– Я пытаюсь обсуждать, а не доказывать.
– Валяй.
– Лиззи Рэймонд была до жути похожа на Труманелл, вот никто и не сомневался, что она дочь Брэнсона, – решительно продолжаю я. – На самом деле – нет. Это доказано. Но Одетта знала про еще одну девочку. Мартину Макбрайд – дочку владельца самого большого автосалона в городе.
– Ради ясности: отец Мартины – мой приятель. Полностью выплачивает алименты, потому как ДНК-тест подтвердил, что она на сто процентов его дочь.
– Выходит, его жена соврала Одетте? – говорю я, а про себя думаю: «Или ты сейчас врешь?» – Зачем ей резать себе алименты?
– Не меньше, чем деньги, Гретхен любила доставать мужа. Мужей, я бы сказал.
