Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 93 (всего у книги 282 страниц)
Второй день, а дела продвигаются.
Я определенно не даю покоя людям в моем списке.
За окном ревет мотор. Перегнувшись через раковину, выглядываю из-за «ананасовой» занавески. Синий кабриолет с откидным верхом. Кремовая кожаная обивка. Финн уверенно выезжает задним ходом, как человек, который не сомневается в себе, что бы ни крутил: руль машины или рулетку.
Радость утихает. Должна быть еще какая-то причина, почему Финн разрешает незнакомой девчонке остаться в своем доме. Может, как раз хочет, чтобы обо мне никто не знал, а я была под его контролем там, где меня можно найти.
49
Я сижу высоко на дубе над местом, помеченном на карте Трудетты как точка номер 7, «Место изнасилования». Выпускаю дым от травки в маленький треугольничек голубого неба в прогале листьев.
Здесь Труманелл Брэнсон остановила насильника и стала народной героиней. Никакой опознавательной таблички нет, про ориентир на карте смутно сказано: «Первое высокое дерево в начале прогулочной тропы Индиан-трейл к востоку от парковки; указателя нет согласно постановлению городского совета».
Прикидываю, что преступление шестнадцатилетней давности происходило либо на клочке земли под этим гигантским дубом, либо же подо мной – самое популярное место свиданий в парке. Возможно, и то и другое.
Отсюда прекрасно видно дешевые засохшие цветы все еще в целлофане, несколько пустых бутылок из-под вина, две голубые упаковки от презервативов и что-то белое и кружевное, что так и не надели обратно. Снова затягиваюсь и прибавляю громкость в наушниках, так что они почти вибрируют от протяжного южного напева Алана Джексона[147]147
Алан Джексон (р. 1958) – американский кантри-музыкант, автор-исполнитель.
[Закрыть]. Хочу не только проникнуться духом этого парка, но и лучше понимать психологическую атмосферу.
Хочу закопаться в легенду о Труманелл, Одетте и этом городе, не имеющем иного смысла существования, кроме как ждать. Хочу вглядываться в озеро, которое выглядит намного темнее и безобразнее, чем в моих снах, так что, может, это и не оно.
Несколько недель назад я начала составлять таблицу с именами людей, причастных к этому делу. Коп из меня вышел бы так себе. Я сдалась на семьдесят третьей строке. Казалось, что, если продолжить, персонажей наберется не меньше, чем у Стивена Кинга в «Противостоянии».
Например, парень-насильник, которого Труманелл побила под этим деревом. Гниющий в тюрьме Фред Ли Типпен, возможно, решил подослать кого-то расправиться с Труманелл. Ведь это с ее подачи заговорили все остальные его жертвы – жительницы города. Однако поговорить с Фредом я не могу, потому что две недели назад его вновь отправили в Хантсвилл за изнасилование женщины на заднем ряду пустого кинотеатра во время сеанса «Звездных войн».
По пути сюда я все равно проехала мимо его дома. В детском бассейне во дворе играл голенький малыш, совершенно без присмотра. Я вытащила его из воды и постучала в дверь. Мать сделала вид, что она в шоке, – мол, не знала, как ребенок оказался во дворе совсем один. Но я-то знаю правду. Привела немало заблудившихся малышей к воротам трейлерного парка.
Или девушка, которую Труманелл здесь спасла. Элайза Манчестер. Сейчас тридцатиоднолетняя мать двоих детей. Она познакомилась с мужем в юридическом институте. Дочь назвала Нелл, а сына Труман. На фотографии из блога Трудетты она в розовой пушистой шляпе, которую связала сама. Мол, это тебе, Труманелл. Ты по-прежнему спасаешь мир. Снова затягиваюсь.
Девушка по имени Лиззи, «двойник» Труманелл. Она где-то скрывается после того, как написала дешевый бестселлер под названием «Моя сестра Труманелл». Как только книга вышла весной, в Сеть просочился результат ДНК-теста, показавшего, что Элизабет «Лиззи» Рэймонд со стопроцентной вероятностью не является биологической дочерью Фрэнка Брэнсона. Но мать все эти годы внушала ей обратное. Эти люди не в себе. Весь город не в себе.
Делаю последнюю затяжку. Отправляю дым в небо.
На озере только я и два мускулистых парня с удочками, которые проводили меня более чем любопытными взглядами, когда я прошлепала по грязи к дубу.
Я отшила их взглядом: «Лучше не подходи». Пистолет остался за пачкой крекеров в Синем доме, но с собой у меня острый нож. Я тренировалась с ним на старом боксерском манекене, который повесила на дерево за домом Банни.
Не коли, полосни. Это выражение у нас с Мэри было вместо «спокойной ночи» и «пока» и «я люблю тебя» в приюте. На самом деле у нас был только пластмассовый белый ножик, которым мы намазывали арахисовую пасту на крекеры. Но девчонки к нам не лезли на всякий случай.
Чем сильнее кайф, тем больше озеро притягивает меня, как гигантский магнит.
Еще ужасно хочется куриного супа с клецками.
Парни скинули рубашки, чтобы показать, какие они мачо, то есть симпатичные в духе Мэттью Макконахи[148]148
Мэттью Макконахи (р. 1969) – известный американский актер и продюсер.
[Закрыть], перешли в лодку и теперь стоят в ней возле берега, покачиваясь. На одной из удочек бьется рыба, сверкая и болтаясь из стороны в сторону, словно взбесившийся серебряный маятник.
Почему мужчинам обязательно нужно убивать прекрасное?
Оглядываюсь – нет ли поблизости отца – и осторожно спускаюсь с дерева.
Лучший способ показать, что ты свой, – вести себя соответствующим образом. Так что я подруливаю на белом арендованном «хёндай» прямо к Синему дому.
Машу соседке, которая, стоя на коленях, сажает красные петуньи, качу по гравию светло-оранжевый чемоданчик с эмблемой техасской команды «Лонгхорн» – его мне подарила Банни на окончание школы – и вставляю ключ в замок боковой двери.
Впускаю солнце, раздвинув «ананасовые» занавески, и разгружаю продукты. Кока-кола, сырные палочки, протеиновые батончики, два вида чипсов, кислые мармеладки, замороженные яичные рулетики, соусы: сырный и сальсу, банка куриного бульона с грибами, смесь для выпечки, пачка моркови, горошек, куриные грудки, молоко, чесночная соль. Я нашла все ингредиенты для куриного супа с клецками, катая тележку по магазину и на ходу уплетая бургер.
Затем я готовлю ванну, что люблю даже больше, чем громко болеть за участников «Колеса Фортуны» с Банни и врубать Эми Уайнхаус на полную мощность.
Расставляю косметику на раковине, кладу зубную щетку с пастой на белую салфетку, убираю шампунь и кондиционер в душ и вешаю полотенце.
Раскладывание вещей в ванной успокаивает. Скорее всего, потому, что я прожила целый год с шайкой девчонок, у которых была одна цель: стащить у меня всю помаду и все до единого тампоны.
В день переезда к Банни я проторчала в ванной так долго, заряжаясь радостью по методу Мари Кондо[149]149
Мари Кондо (р. 1984) – японская писательница, автор международного бестселлера «Магическая уборка: Японская система наведения порядка дома и в жизни» (2011).
[Закрыть], что Банни думала, я сбежала через окно.
А вот глазные протезы со мной двадцать четыре на семь. У меня их два: тот, что сейчас на месте, – зеленый с золотистыми вкраплениями и запасной – тускло-карий, который я сочетаю с такой же контактной линзой без диоптрий в здоровом глазу. Банни спросила, что я хочу на шестнадцатилетие, и я пожелала «менять цвет глаз на обычный». Она не спрашивала зачем – и так знала.
Банни уверяла, что беспокоиться не стоит – отец меня не найдет, ведь он ищет девушку с одним зеленым глазом, а мой искусственный глаз не отличишь от настоящего. Я тоже не хотела, чтобы она беспокоилась, поэтому не сказала ей, что мой здоровый глаз совершенно неотличим по цвету от отцовых глаз, а он видит их в зеркале каждый день. Вот в чем проблема.
Тогда я в четвертый раз побывала у глазного протезиста. Оказалось, что его клиника, куда Одетта меня возила, – всего в сорока минутах езды от дома Банни. Будто об этом заранее позаботился сам Господь.
Протезист тоже никогда не употребляет слова «зачем». Только «что» и «пожалуйста». Что я чувствую с новым протезом? Что нарисовать в уголке на этот раз? Что, по моему мнению, случилось с Одеттой? Что за ужас творится!
Пожалуйста, не забывай, что нельзя рисковать здоровым глазом.
Я ставлю чемодан на старый сундук у изножья кровати. Белое одеяло-облачко снова манит прилечь.
Но надо поработать. Не хочу разочаровать Финна, если он зайдет еще и утром. Не хочу, чтобы меня выгнали за то, что я не выполнила уговор.
И в этом доме точно что-то есть. Я это чувствую, и вовсе не потому, что все еще под кайфом.
Беру из кухни колу и протеиновый батончик, а из гаража – две большие картонные коробки и несколько мешков для мусора.
Сегодня старик на портрете особенно угрюм. Переворачиваю его лицом к стене и начинаю со шкафа в прихожей.
Спустя двадцать минут решаю, что легче провести ночь в камере, чем разобрать этот шкаф. Мне даже начинает казаться, что, как только мне удается освободить часть пространства, невидимый человечек через стенку подкидывает очередную порцию вещей.
– Да хватит уже! – ору я, выуживая из шкафа полбутылки с мочой койота для отпугивания оленей.
Складываю старые комплекты полицейской формы и шерстяные пальто в коробки и мусорные мешки, при этом тщательно выворачиваю каждый карман и пересматриваю старые чеки и мятные конфеты. Сортирую мелочь. Составляю список на случай, если Финн все же решит посмотреть, что именно он отдает на благотворительность.
Четыре зонта, пневмопистолет, мультиварка и старая репродукция «Тайной вечери» да Винчи в раме. Рассматриваю картину несколько минут, прежде чем завернуть ее в газету. Мне она всегда казалась чересчур пафосной. Лучше версия Сальвадора Дали, где апостолы прячут лица, а над столом парит полупрозрачный торс Иисуса. Собственно, эта картина больше всего мне и запомнилась из поездки в старших классах в Вашингтон, округ Колумбия. Я тогда первый раз попала куда-то, где не проглатывают слова, как у нас.
Еще в шкафу нашлись: раздавленная коробка для рубашек с изображением уродливого Санты, четыре крупные дешевые вазы, в которых наверняка стояли цветы на похоронах, два алабамских номерных знака, куча пулек для пневматики, высыпавшихся из коробки. И «винегрет» из всякой всячины, какую обычно наклеивают в альбомы: письма, фотографии, медаль, детские рисунки с неровно выведенной подписью «Одетта». Делаю отдельную стопку из всего бумажного и связанного с воспоминаниями.
Внимательно все читаю и почтительно рассматриваю каждую фотографию. Одетта со здоровыми красивыми ногами. Одетта держит за руку девочку, похожую на юную Мэгги.
Семейное фото с пикника, празднования Рождества, дня рождения. Фотографии, на которых совершают обряд очищения в озере или в реке, напомнили мне о доме. Речка, что протекала рядом с трейлерным парком в Оклахоме, была грязным-грязна от смытых людских грехов.
В конце концов поступаю безжалостно, как и просил Финн. Медаль кладу на столик в прихожей, а все фотокарточки и письма отправляю в мусорные мешки. Заталкиваю коробки и мешки в угол гостиной с ощущением, что потратила впустую целых три часа второго дня. Медяки из всех карманов временно оставляю на журнальном столике.
Это определенно не то, ради чего я здесь. Финн хочет меня отвлечь. Теперь я в этом уверена. Он точно знает, что все, что находится в этом доме, – безобидно и не указывает ни на что.
Показываю средний палец старику на стене, подразумевая и Финна тоже.
Только что из душа, еще с мокрыми волосами, я лежу на «облачке», смотрю на крутящиеся лопасти потолочного вентилятора и ем картофельные чипсы из пачки. Пытаюсь собраться с силами, чтобы приготовить куриный суп с клецками, которого хватит на оставшуюся неделю.
Вентилятор крутится, а я все больше и больше злюсь на Расти, Финна и Уайатта.
Все они утверждают, что любили Одетту. И чем они занимались последние пять лет? Пили? Ныли? Горевали? Может, участки минировали? Неужели ревность мешает им найти Одетту и Труманелл? У каждого есть частичка пазла, которой они не хотят делиться с остальными? Может, им встречу организовать в гостиной Одетты? Неужели нельзя вести себя как взрослые люди?
Тянусь за телефоном, чтобы поискать рецепт супа с клецками. Трудно ли его варить? В шесть лет казалось, что да, невероятно сложно, но это было задолго до того, как Банни научила меня готовить мексиканские пирожки со свининой, завернутые в кукурузные листья, по рецепту ее бабушки. Так там процесс занимал два дня.
Телефон разряжен.
Слезаю с кровати и иду на кухню за зарядником. Может, заодно захватить поваренную книгу Бетти Крокер? Я не открывала ее с тех пор, как умерла мама. Нет, это будет слишком тяжело.
Дойдя до спальни, зачем-то оборачиваюсь.
Бетти так и манит к себе.
50
Кровавый отпечаток ладони похож на немой крик. Фотография лежит в том самом разделе, где было изображено бежевое блевотное месиво под названием «куриный суп с клецками».
Меня саму сейчас стошнит. Буквы постепенно обретают резкость.
Фото с места преступления, 7 июня 2005 года, отпечаток ладони Труманелл Брэнсон, подтвержден ДНК. Входная дверь. Я видела подобные фото дома Брэнсонов, но размытые и сделанные издалека, со двора. Там отпечаток выглядел как пятно соуса, пролитого разносчиком пиццы.
Рука так дрожит, что страницу удается перелистнуть только с третьего раза. Случайно капнувшая слюна застывает крошечным пузырьком на полиэтиленовой пленке, прямо на крупном изображении комка светло-каштановых волос с какими-то блестящими вкраплениями. Фото с места преступления, 7 июня 2005 года, волосы Труманелл Брэнсон (не подтверждено), золотые блестки, кровь неустановленного происхождения, возможно менструальная. Извлечено из сливного отверстия ванны на первом этаже в доме Брэнсонов.
Еле успеваю добежать до раковины. Открываю кран и смотрю, как рвотные массы утекают в слив, отчего меня снова рвет. Яростно тру щеки и губы мокрым бумажным полотенцем, пока не начинает казаться, что кожа содрана наждачкой.
Хорошо знакомое ощущение, будто под кожу и в горло набивается зернистая пыль, вызывая те же зуд и жжение, которые прочно поселились в глазу в тот день, когда я увидела, как отец убивает маму. Зуд не проходил так долго, что врачи в конце концов сказали, мол, все это только в моей голове и никакие капли тут не помогут.
Я видела много фотографий с места преступления в доме Брэнсонов в интернете, но ни одна из них не была сделана с таким хладнокровием и не сводила Труманелл к комку волос из трубы ванны. А заодно с ней и Одетту. И маму. Фотография будто открыла в моей голове потаенную дверцу, за которой любимые лица больше не похожи на человеческие и все обращается в бессмысленный и бесцельный тлен.
Выпиваю стакан воды. Не помогает. Во рту по-прежнему саднит, будто я проглотила наждачку. Заставляю себя снова сесть за стол. Пролистываю книгу кончиками пальцев, не задерживаясь ни на одной странице.
Содержимое поваренной книги вырвано и заменено на новое. Фотографии, полицейские отчеты, геоданные, схемы. Повсюду заметки от руки и тонкие карандашные рисунки: цветы, летучие мыши, крест, профиль Труманелл с волосами, собранными в пучок. Все записи – от первой до последней – помечены датами.
Дохожу до комплекта из четырех полиэтиленовых пакетиков. Улики? Кое-как открываю каждый. Заглядываю внутрь, но содержимое не трогаю. Шпилька для волос с одним светлым волосом, щепотка травки, пригоршня блесток, цилиндрический предмет, который, к моему огромному облегчению, оказывается тюбиком губной помады, а не отрезанным пальцем.
Замираю. Отодвигаю стул. Что я творю? От чужого взгляда меня отделяют лишь тонкие «ананасовые» занавески. Как мне вообще пришло в голову изображать тут домашний уют с куриным супом и клецками? Надо же было так уторчаться, чтобы катать по дорожкам оранжевый чемодан?
Никто не должен был знать, что я здесь. Ни Финн. Ни Уайатт. Ни соседка с петуньями. Как там называлась статья в «Нью-Йорк таймс»? «Техасский городок замер в ожидании». Кто-то неожиданно въезжает в Синий дом. Такое событие ни за что не останется незамеченным, новость разлетится в мгновение ока. Убийца уж точно заинтересуется. Заявится пресса. И отец.
В голове пульсируют вопросы. Это книга Одетты? Финна? Убийцы? Свидетельство одержимости или хроники преступления? Доказательство?
Выключаю весь свет в доме, проверяю щеколды на каждом окне, опускаю шторы ниже подоконника, баррикадирую дверь коробками с хламом из шкафа, хотя снаружи дверь забита досками.
Говорю себе, что такие идиоты, как я, не заслуживают стипендии на учебу в колледже и что следовало хотя бы оставить прощальное письмо Банни под подушкой.
Труманелл, Одетта, я – все трое, погибшие непонятно ради чего, лежим в безымянных и неизвестных могилах на дне озера или в поле. Над нами проплывают рыбаки. Любители пеших походов, сами того не ведая, топают по нашим костям. И одуванчики множатся, множатся, множатся…
Мой «глаз» и «нога» Одетты – все, что останется от нас и что найдут в земле сто лет спустя.
Засовываю поваренную книгу обратно на полку, не долистав до конца. Глаз болит, видит нечетко, читать невозможно. Но образы все так же мелькают в мозгу. Шпильки и блестки. Странные каракули. Окровавленные пальцы Труманелл.
Полтора часа лежу на кровати Одетты, положив пистолет на подушку рядом с собой, и жду, когда стемнеет. Вентилятор заглох и замер, так что теперь слышен каждый звук.
Мне будто снова десять лет.
Но даже тогда я не сдавалась.
Ровно в девять вечера я захлопываю входную дверь. Грохочу чемоданом по гравию. Несколько раз мигаю фарами. «Случайно» включаю сигнализацию.
Все это проделывается в темноте: надо, чтобы соседи знали, что незнакомка уезжает на своей белой машине, но не видели моего лица.
Срываюсь с места, взвизгнув шинами. Стекла опущены, Уэйлон Дженнингс[150]150
Уэйлон Дженнингс (1937–2002) – один из самых популярных американских кантри-певцов.
[Закрыть] включен на полную мощь.
Всем! Всем! Всем! Девчонка выехала из Синего дома.
Отъехав примерно на милю, вклиниваюсь в ряд припаркованных машин. Наверное, тут вечеринка. Семейства среднего класса, в которых есть подростки с правами; на подъездной дорожке не развернуться. Да и ладно, как раз сойдет спрятать машину.
Набираю номер, который Финн оставил на доске. Гудок. Второй.
– Телефон Финна, – говорит женский голос.
Беззаботно. Слегка надменно. Едва не кладу трубку.
– Здравствуйте, – говорю я. – А Финна можно?
Пауза.
– Его сейчас нет. Могу я чем-нибудь помочь? – говорит собеседница с упором на слове «я», будто она управляет жизнью Финна.
– Просто передайте, что звонила Энджел. – Имя я произношу томно, как его, по моему мнению, произнесла бы стриптизерша. Понятия не имею, зачем мне вдруг захотелось помучить незнакомку на другом конце провода.
– С удовольствием передам, – отвечает она, хотя вряд ли выполнит обещание.
Следом я на всякий случай обзваниваю все отели города. Везде автоответчик говорит, что отель закрыт в связи с ремонтом крыши и устранением последствий наводнения.
Подумываю о том, чтобы отправить Бетти по почте в ФБР и выдвинуться домой, где в следующем списке дел значится: «Купить простыни (наверное, голубые) на длинную односпалку себе в общежитие».
Вместо этого я бегу обратно в дом Одетты.
Меня резко будит Вилли Нельсон[151]151
Вилли Хью Нельсон (р. 1933) – легенда кантри-музыки, лауреат 12 премий «Грэмми».
[Закрыть], поющий «Голубые глаза плачут под дождем».
Спросонья не могу сообразить, где я.
Полоска света под дверью. Подо мной стопка одеял.
«Ноги» Одетты.
Ах да. Снова в кладовке. Песню Вилли я поставила на звонок Финна.
– Что? – выдыхаю я в трубку.
– Ты мне звонила, – говорит Финн.
– Который час?
– Почти полночь. Что случилось? – Его голос становится нетерпеливым.
– Хотела сообщить, как идут дела. – Я откашливаюсь. Во рту по-прежнему горечь, несмотря на старые мятные леденцы из кармана пальто в шкафу. – Я упаковала вещи на благотворительность.
– Прекрасно, – равнодушно бросает Финн. – Все?
– Перебрала то, что было на кухне. Тарелки. Поваренные книги. Хотите оставить что-нибудь на память?
– Я же говорил. Все на свалку. – Ни малейшего колебания в голосе.
– Не против, если я возьму себе поваренную книгу Бетти Крокер?
– Да хоть все, что влезет в машину. Белый арендованный «хёндай».
– Откуда вы знаете, какая у меня машина? – Внутри поднимается новая волна тревоги. – Вы ведь не видели ее здесь утром.
– Я видел договор об аренде в твоем рюкзаке.
Что еще ему известно?
– Выведать сведения обо мне, пока я сплю, – аморальный поступок для адвоката.
– Ты утратила право говорить о морали, когда я нашел тебя в моей постели.
– Надеюсь, ваша подружка слышала, что вы только что сказали.
– Зачем ты звонила, Энджел?
– Это была проверка.
– Я ее прошел? – Финн явно развлекается.
– Узна́ете. – Я вешаю трубку.
51
– А Расти здесь?
Немолодая полноватая сотрудница за столом дежурного поднимает взгляд и внимательно осматривает меня с ног до головы.
Надпись на маленькой золотой табличке, еле видной из-за компьютера, гласит: «Мамаша Разрешите». Разумеется, так обращаться к ней не стоит.
Ее взгляд останавливается на моей самодельной татуировке – кривоватому сердечку на тыльной стороне ладони, возле большого пальца. Скрыть ее невозможно.
Бонни говорит, что заплатит, чтобы свести ее лазером, но где-то ходит Мэри с почти такой же. Мы с ней набили эти татуировки друг другу в ночь ее побега. Некоторым людям в разлуке нужно напоминание, что они смотрят на одну и ту же луну. Это расплывчатое голубое сердечко – наша с Мэри «луна».
– Расти в патруле, – сообщает Мамаша Разрешите. – Хотите оставить сообщение?
Не знаю, отшивает она меня или нет. Но невольно задумываюсь о том, как выгляжу. Запомнит ли она меня?
Если не брать в расчет искусственный глаз, мою внешность трудно назвать обычной: нос как у Моны Лизы или Сары Джессики Паркер, который мне же самой затрудняет обзор, большая грудь при общей худобе и длинные черные волосы, которые плохо поддаются окрашиванию, вот я их и не крашу.
Но самая большая проблема – взгляд. «Такой пристальный, что можно дырку просверлить», как говорит Банни в качестве комплимента. Сегодня я постаралась выглядеть скромнее с помощью карего глаза и такой же контактной линзы. Однако, похоже, на подозрительность Мамаши Разрешите это никак не повлияло.
– Да, конечно, – отвечаю я. – Пожалуйста, передайте Расти, что мне приснился вещий сон, где он стоял в коридоре с сотнями дверей.
– Имя назовете? – деловито спрашивает сотрудница. Наверняка это не самое странное сообщение, с которым к ней приходили. – Номер телефона?
– А когда он вернется?
– Не знаю. Девушка, вы хотите заявить о преступлении?
– Просто скажите ему про сон.
– Как пишется ваше имя?
– Не важно, – отвечаю я.
Уже у машины кто-то хватает меня за плечо.
Резко оборачиваюсь, готовая дать отпор и заорать. Не коли, полосни.
Это Кровавая Бетти меня так накрутила.
– Ого! – с тягучим выговором произносит незнакомец. Тоже полицейский, максимум лет тридцати, с невзрачным, будто слегка расплющенным лицом.
Стряхиваю его руку с плеча.
– Я тут нечаянно подслушал. – Коп машет в сторону полицейского участка. – Она малость непрошибаемая. Я напарник Расти, Габриэль. Может, я могу помочь? – Он переводит взгляд с моей груди на номерной знак машины, который я час назад замазала грязью, набранной возле мусорных баков у Синего дома.
Судя по выражению его лица, он бы хотел и меня как следует разглядеть, только голой. Восемнадцать едва исполнилось, но исполнилось же.
Как далеко в этом городишке мог учесать Расти?
– Буду очень признательна, если вы ему позвоните. – Я напяливаю улыбку участницы конкурса красоты. – Скажите, что встретили девушку, которой приснился вещий сон, где он стоял в коридоре с закрытыми дверьми. За одной была Одетта Такер, а за другой – Труманелл Брэнсон. Я просижу полчаса в кафешке через дорогу. Хотелось бы увидеться с ним, пока дьявол не прочухал, что он помер. Это ему тоже передайте.
– А ты сама, похоже, тот еще дьяволенок, – ухмыляется Габриэль и достает рацию.
– Кто ты, говоришь?
Расти Колтону потребовалось всего тринадцать минут, чтобы подрулить на патрульной машине к кафешке и скользнуть на сиденье напротив меня в красной пластмассовой будке.
Отсюда видно, как на другой стороне дороги его напарник очищает номерной знак моей машины от грязи. Говнюк. Машина арендована по фальшивому удостоверению, но это отвлечет его только ненадолго. Глупо было связываться с Расти через него.
Сосредоточься на Одетте.
– Ясновидящая, – говорю я и отпиваю очередной глоток молочного коктейля.
– Слушай, день суматошный. Давай к сути.
Бесит, что глаза Расти скрыты за солнцезащитными очками.
– Суть в том, что мы можем помочь друг другу, – заявляю я. – Раскрыть дело Одетты. Как бы пафосно это ни звучало, но она говорит со мной с того света. И помимо прочего, беспокоится, что вы украли кое-что из ее стола.
Решаю пойти чуть дальше.
– По моему ощущению, ее убил тот же человек, что и Труманелл.
Не отрывая от меня взгляда, Расти делает знак официантке, и она тут же подскакивает к нему с черной чашкой кофе, будто только этого и ждала весь день.
Напарник все еще возится с моей машиной. От этого возникает ощущение, которое я называю «приветом из приюта», – по спине бежит холодок всякий раз от запаха антибактериального мыла или при мысли, что меня вернут обратно к раскладушке и общему туалету.
Расти встает и опускает занавеску, намеренно лишая меня обзора. Потом садится обратно и сдвигает очки на макушку. Глаза у него голубые с красными прожилками.
Снова тяну коктейль через трубочку. Расти отрывисто постукивает по столу по очереди всеми четырьмя сторонами пакетика с сахаром.
Проходит пять минут, может больше. Расти теперь сидит, положив руку на спинку скамьи. Чашка почти пуста. Издалека на кладбище рыжие волосы придавали ему юношеский задор. Сейчас же передо мной умудренный жизнью человек.
Невыносимо хочется сказать что-нибудь, нарушить молчание.
– Вам неинтересно, откуда я знаю про сон с дверьми? – не выдерживаю я. – И что строчка про дьявола из песни «Трубадуров» – ваша любимая? И что вы взяли что-то из стола Одетты?
– Интересно, – протягивает он. – Весьма даже.
Провоцирует.
– А что значит седмижды семьдесят, вы разгадали? – шиплю я. – Цифры на лопате с крыльца Одетты?
Это опасная территория, и я тут же жалею об этих словах. Про 70 × 7 даже прессе не сообщалось.
На лице Расти проскальзывает удивление.
– Первый раз экстрасенса вижу, – протягивает он.
Однако по глазам видно, что он мне не верит.
Разумеется, если бы я обладала даром ясновидения, мама и Одетта были бы живы.
Около четырех утра я не могла уснуть, нарыла на кухне под раковиной старые желтые хозяйственные перчатки, поделала йогу для пальцев и дыхательную технику и засела с Бетти Крокер в кладовке.
Перчатки надела, потому что мне была невыносима мысль о прикосновении к этим страницам.
Каждый раз, когда я открываю книгу, от нее пахнет все хуже и хуже, будто что-то гниет в раскаленном мусорном баке. Объедки чего-то жаренного в прогорклом жире. Я говорю себе, что от всех поваренных книг Бетти Крокер так пованивает, что это – плод моего воображения, такой же, как в свое время шепот ветра снаружи трейлера.
Стало чуть легче, когда я почти полностью уверилась, что все эти записи сделала Одетта.
Но это также означало, что я начинаю жутковатый путь в потаенные уголки ее сознания.
Судя по датам, поставленным где попало вверху страниц, по меньшей мере половина сведений была собрана и записана в первые несколько лет после исчезновения Труманелл, когда Одетта была еще подростком. Почти все листы она надела на пружину переплета, как заправский оформитель альбомов.
Другие фотографии с места преступления были для сохранности проложены файлами-вкладышами. Попадались и разрозненные листки: анатомические зарисовки ног, карандашная схема дома с указанием расстояний до сарая и дерева, газетные вырезки, которые я уже видела в интернете.
В изображении ног сразу узнаю́ копию анатомического рисунка да Винчи. В прошлом году я шесть недель провалялась в постели с мононуклеозом и в полузабытьи посмотрела документальный фильм про дневники да Винчи. Смутно помню, что Леонардо любил делать анатомические зарисовки, не чурался препарирования трупов, носил розовые шляпы и спасал животных – даже скупал птиц в клетках на рынке и выпускал их на волю.
Но в кафе меня привели заметки Одетты в конце книги. Одетта описывала, что происходило и с кем она встречалась в последние недели жизни. Там был Расти. Мэгги. Уайатт.
Увидев свое имя, я машинально стянула перчатки. Возникло ощущение, будто я читаю собственный некролог.
Стало понятно, как Одетта выяснила, что мой отец – убийца, и что не стоит пить из бутылки с водой в полицейской машине и оставлять ее там после себя.
Разумеется, ничего из этого я Расти не скажу.
Думаю, он меня недооценивает.
Как недооценивал Одетту?
52
– Погоди. – Расти кладет ладонь мне на руку. – Продолжим разговор. Но не здесь. Встретимся возле участка около восьми.
– Чтобы вы засунули меня в допросную? Нет уж, спасибо. Мое предложение о сотрудничестве будет действовать еще два часа. – Я называю время наугад и тут же жалею, что не сказала «час». – Я ведь могу пойти с этими сведениями куда-то еще. В ФБР. Или на телевидение.
Это ложь. Я бы ни за что не подпустила к себе телевизионные камеры. И Расти – единственный, с кем я желаю говорить.
– Ладно, – сразу соглашается он. – На более нейтральной территории. Мне нравится одно уединенное место на озере. Парк за городом знаешь?
– Ага.
Торчала там на дереве. Курила травку и думала о том, как Одетта ныряет за зелеными «эм-энд-эмс».
– Первый поворот направо, и мили через две увидишь мою патрульную машину на обочине под старыми дубами. Там над дорогой арка из деревьев. Давай часов в шесть вечера. – Себе Расти выгадывает больше времени, но я устала спорить.
– Вы с Одеттой там встречались, – говорю я. Это лишь догадка, основанная на ее записях. – Я знаю, где именно то место. (Потому что он сам мне только что сказал. Начинаю понимать, как работают всякие психологические приемы.)
Расти поднимается с места и кладет десятидолларовую купюру поверх счета.
– Сотрудничество должно быть обоюдным, – упорствую я. – От Одетты все время приходят новые сообщения. Иногда бессмысленные. Прямо сейчас она показывает мне картинку с мертвыми белками в каком-то темном помещении. Чердак. Много коробок. Дом Брэнсонов?
Выражение лица Расти меняется едва уловимо. Отличная выдержка.
– Не волнуйся, мне есть что тебе рассказать, – говорит он. – Но с твоими сверхъестественными способностями ты наверняка и так все знаешь.
– Я слышу только Одеттин голос, – отвечаю я. – И к вам в машину в парке не сяду.
Не очень-то приятно стоять в том месте, где чуть не умерла.
Надо было как-то скоротать четыре часа до парка, и я ввела в навигатор координаты GPS из дневника Одетты.
Поле, где Уайатт совершал убийства? Так гласила надпись рядом с координатами.
Я хочу опровергнуть ее подозрения. Извиниться за то, что не объяснила, как оказалась в «могиле» из одуванчиков на обочине. Сказать ей, что Уайатт никого не убивал в том поле.
На шоссе меня бросил другой дальнобойщик. Всю дорогу от Ардмора[152]152
Ардмор – город в округе Картер, штат Оклахома.
[Закрыть] он заставлял меня сосать красные леденцы на палочке, которых у него был целый запас, а сам смотрел. Иначе не стал бы меня подвозить. А после того как шарф сполз с лица при резком торможении, водиле не терпелось поскорее от меня отделаться.
