Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 198 (всего у книги 282 страниц)
– Весьма вероятно, что это Аделаида Кристен, – сказала я, не совсем внятно повторив фамилию, но секретарь посольства меня не поправил. – У вас есть ее фотография?
– К сожалению, нет.
– А какие-нибудь сведения о ней?
– Цель приезда во Францию – профессиональная. Она здесь работает… с октября прошлого года. Вернее, работала. Смотрите-ка, как странно!
– Что странно?
– Фрау Кристен вернулась в Германию… Просто невероятно!
– Что невероятно? – Я затушила сигарету в стеклянной пепельнице.
Секретарь поднял голову, снял очки и взглянул на меня карими глазами:
– Она уехала двадцать шестого декабря. Это же на следующий день после убийства бедной Розы Озёр, да? Ведь госпожу Озёр убили на Рождество, если я не ошибаюсь.
– Совершенно верно. Двадцать пятого декабря.
– А вам не кажется странным, что фрау Кристен на следующий же день после убийства села в поезд, пересекла границу и отправилась домой?
Похоже, немецкий секретарь решил поиграть в детектива.
– Должна признать, это довольно… неожиданно. Вы не знаете, чем она занималась во Франции?
– У меня есть запись о ее работодателе. Агентство «Бауэр и Гофманн», оно предоставляет сиделок, нянек, компаньонок для пожилых людей… У нас это очень известная фирма.
Теперь сомнений уж точно не осталось: Аделаида Кристен была именно той, кого я искала.
– У меня есть и кое-что получше, – добавил секретарь, – ее адрес в Германии. Он вам нужен?
Нужен ли мне ее адрес? Да я чуть на шею ему не бросилась, но вместо этого лишь сдержанно кивнула.
Я позвонила в свою контору и ввела помощников в курс дела. Найденный мною след казался надежным. Я говорю «казался», потому что в этом расследовании уже не могла быть полностью уверена ни в чем. Хотя в тот момент у меня была глубокая внутренняя убежденность, причина которой не ясна мне даже сейчас, когда я пишу эти строки, что очень скоро мне откроется истина. Разгадка тайны была всего лишь вопросом времени, и мне оставалось пристально следить за новым перемещением фигур на доске в этой шахматной партии. Я не сомневалась, что мне уже удалось сделать самое трудное и теперь на другом конце нити Ариадны меня ждет Аделаида Кристен, чей адрес я получила от секретаря немецкого посольства. Как в игре «Поиск сокровищ», Аделаида, в свою очередь, даст мне последнюю, самую важную подсказку, которая приведет меня к главному свидетелю преступления и к разгадке тайны убийства Розы Озёр.
Поездка в Гамбург стала самым длительным путешествием из тех, в которые я отправлялась когда-либо в жизни. Никуда дальше Парижа с одной стороны и Пиренейских гор – с другой я еще не забиралась.
На границе у меня проверили документы и позволили продолжить путь. В поезде было время подумать и восстановить силы.
В очередной раз я прокрутила в голове вопросы, которые собиралась задать Аделаиде. Мне придется проявить деликатность и прибегнуть к хитрости, потому что неизвестно, почему немка в такой спешке покинула Францию на следующий же день после убийства Розы. Возможно, это простое совпадение. Адвокаты склонны пренебрегать совпадениями или, по крайней мере, их недооценивать, потому что совпадения несут в себе зерно сомнений. Я же не сомневалась в одном (насколько это, конечно, мне удавалось) – в том, что на данном этапе расследования надо подозревать всех и каждого, и я наверняка заподозрила бы и Аделаиду, если б не видела отчетливо, своими глазами, руки убийцы на шее Розы, черные на белом, и блондинку рядом с ней, безмятежно наблюдающую за рождественским действом на сцене.
Обнаружилось, что путешествие чрезвычайно взбодрило меня. Я почувствовала вдруг, что в каком-то смысле вырвалась на волю. Собственно, свобода была у меня и раньше, но зачастую мы слишком скованы обстоятельствами повседневной жизни между домом и работой, и бегство, пусть даже на несколько часов, от рутины, от знакомых декораций, ограничивающих наше существование, и притом наличие утешительной уверенности, что ко всему этому можно в любой момент вернуться, открывает для нас новое измерение, где возможно всё. Это только иллюзия, но подобные эскапады приносят невероятное наслаждение. Я была вольна пересечь любые границы по собственной прихоти и умчаться на поезде за тысячи километров. Я представляла, как, побывав на родине Гёте, продолжаю свой путь дальше – в Польшу а потом в Россию, пересекаю эту волшебную страну известную мне лишь по романам Достоевского, затем открываю для себя Китай, поднимаюсь на борт корабля и схожу на берег Японии…
Конец моим мечтаниям положил голос машиниста, объявившего остановку на гамбургском вокзале.
Я вышла из поезда, вручила первому попавшемуся таксисту адрес Аделаиды Кристен и приготовилась к новым приключениям.
«Пользуйся случаем, – сказала я себе, – ведь не каждый день дела приводят тебя за рубеж». И постаралась воспользоваться незапланированным пребыванием в чужом городе на всю катушку. Сначала был Париж, теперь – Гамбург. Праздник для глаз и ушей. Я жадно слушала, как оживленно переговариваются прохожие на своем властном немецком языке, и старалась проникнуться его музыкальностью. Должно быть, настроение у меня было отменное, потому что я неожиданно нашла в этих звуках некоторое очарование. Автомобили здесь почти не отличались от французских, но архитектура была несравнима. Первое, что я увидела в Гамбурге, – здание центрального вокзала. Помпезное, с выцветшей зеленой крышей и башней с часами, оно напоминало Лионский вокзал в Париже, отчего мне даже почудилось, что я вернулась назад. Но когда я вышла на улицу, разница с французской столицей меня поразила. Дома здесь были не такие светлые, как в Париже и в наших провинциях, повсюду высились стены из красной и коричневой кирпичной кладки, здания были величественные, в индустриальном стиле, что придавало им холодный и суровый вид, особенно в это время года. Тротуары были просторнее, дороги лучше вымощены. Окна, двери, фонари казались совсем не такими, как у нас. Все это усиливало странное ощущение, что я очутилась в театральных декорациях, которые кто-то выстроил специально для меня одной.
Вскоре такси остановилось у скромного жилого дома с облупившейся краской на фасаде. Шофер указал мне на дверь из темного дерева под железной кованой решеткой балкона. Я расплатилась с ним несколькими купюрами, которые обменяла на границе.
Дверь подъезда была не заперта, и я вошла. На одном из почтовых ящиков значилась фамилия «Кристен», рядом была написана цифра «2» – видимо, номер этажа.
Я принялась подниматься по деревянной лестнице, ступеньки которой скрипели под моими ногами при каждом шаге. Отовсюду слышались голоса. Радостно переговаривались и смеялись дети, бубнило радио. Эти звуки чужого города – новые и вместе с тем узнаваемые, потому что смех, гомон играющих детей и бормотание дикторов во всем мире звучат одинаково, – сливались в веселую какофонию, от которой чувство, что я ступила на неведомую территорию, почему-то становилось острее.
На втором этаже я постучала в дверь – ветхую, с облупившейся, как и на фасаде, краской. А замок и вовсе выглядел раскуроченным, будто его не раз взламывали. Успокоиться мне все это отнюдь не помогло, тем не менее я набралась храбрости и постучала еще раз посильнее.
Дверь мне открыла дородная дама с очень светлыми волосами и фарфорово-бледным лицом, я мгновенно узнала в ней ту загадочную женщину, которую искала, хотя раньше ни разу не видела ее во плоти [плоти, надо сказать, было с избытком), только на черно-белой фотографии в окружении толпы. Передо мной стояла Аделаида Кристен, и я испытала огромное облегчение, приправленное капелькой тревоги.
Она заговорила со мной по-немецки, но я прервала ее жестом и представилась на своем языке. А когда Аделаида снова обратилась ко мне на своем, я поняла, что задача будет не такой простой, как мне казалось.
– Вы не знаете французского? – озадаченно уточнила я.
– Франсуськи – найн, – отозвалась она.
– Но вы же несколько месяцев проработали во Франции, в городе М.!
– Ах, М.! – воскликнула она и заулыбалась. – Es ist eine so schöne Stadt! Sie sind aus M.? Kommen Sie bitte herein![454]454
Такой красивый город! Вы из М.? Входите, пожалуйста! (нем.)
[Закрыть]
Аделаида отступила на шаг, и я догадалась, что она приглашает меня войти – на мой взгляд, это было весьма любезно с ее стороны и совершенно неблагоразумно, учитывая, что она понятия не имела о моих намерениях. Я, тем не менее, вошла, подумав, что придется упростить изначальный план, поскольку воплотить в жизнь придуманный мною разговор будет невозможно.
Хозяйка проводила меня в гостиную, заставила сесть на диван и куда-то исчезла. Вернулась она через минуту с кофейником и двумя чашками на подносе:
– Möchten Sie?[455]455
Не желаете? (нем.)
[Закрыть]
– Да, спасибо.
Я не большая любительница кофе, но мне пришло в голову, что совместное кофепитие поможет установить душевную атмосферу, в которой общение пойдет более гладко.
Она налила мне полную чашку, себе тоже, уселась напротив в кресло с кружевной накидкой и сделала несколько глотков, поглядывая на меня поверх чашки. Я догадалась, что она ждет, когда же я расскажу ей о цели своего визита. Это была моя прямая обязанность, ведь она впустила к себе незнакомку, да еще угощала ее кофе. Немецкое гостеприимство, кстати, сильно прибавило в моих глазах.
– Я располагаю сведениями, которые позволяют заключить, что вы работали в городе М. на одну французскую семью. Вы ухаживали за пожилым человеком. Я бы хотела узнать его имя.
Аделаида продолжала молча на меня смотреть, потягивая кофе. Она каждый раз дула в чашку, чтобы охладить напиток, потом делала глоток. И не отводила от меня взгляда ни на секунду. На мой вопрос она так и не ответила.
– Вы покинули свое место работы во Франции двадцать шестого декабря и вернулись в Гамбург.
Почему?
Она сделала мне знак подождать, встала и снова исчезла. Я услышала, как хлопнула входная дверь, заскрипели ступеньки. Аделаида не поняла ни единого слова из того, о чем я ее спрашивала, и наверняка отправилась за кем-нибудь, кто сможет переводить.
Я встала с чашкой в руках и прошлась по гостиной. На этажерке стояла фотография Аделаиды, снятая, когда она была моложе. Ее взгляд, белая кожа и светлые кудряшки совсем не изменились. Молодая Аделаида на снимке ела землянику и улыбалась. Рядом стоял портрет мужчины и женщины – вероятно, ее родителей. В комнате был книжный шкаф, заполненный изданиями на немецком. Я узнала несколько имен: Гёте, Виктор Гюго. Пролистала том под названием Die Elenden и подумала, что, должно быть, держу в руках перевод «Отверженных», потому что в тексте мой взгляд выхватил слова Inspektor Javert[456]456
Инспектор Жавер (нем.).
[Закрыть], а это, несомненно, был не кто иной, как заклятый враг Жана Вальжана.
Аделаида вернулась, когда я уже собиралась продолжить обход квартиры и осмотреть другие комнаты. К моему великому изумлению, она никого с собой не привела, зато в руках у нее была коробка с бисквитами, купленная, видимо, только что в булочной на углу. От горького разочарования меня не спасло даже это печенье – отменное на вкус, надо признать. На проснувшейся было надежде получить объяснение ее спешного отъезда из Франции пришлось поставить крест.
– Я адвокат, – вздохнула я. – По моему глубокому убеждению, человек, которого вы опекали в городе М., является единственным свидетелем убийства на площади.
Она покивала мне с милой улыбкой (знак того, что действительно ничего не поняла) и предложила еще один бисквит, который я приняла и сжевала в полном отчаянии.
А потом я вдруг вспомнила, что взяла с собой фотографии, и надежда затеплилась вновь. Поспешно достала снимки из сумочки, разложила их на журнальном столике между нами и указала пальцем на лицо, обведенное в кружок.
Аделаида ахнула от удивления:
– Aber das bin ja ich![457]457
Да это же я! (нем.)
[Закрыть]
– Это вы.
– Das bin ich! – повторила она. – Am ersten Weihnachtstag![458]458
Это я!.. В день Рождества! (нем.)
[Закрыть]
– Мне нужно знать, кто был вот здесь. – Я постучала пальцем по черному зонту перед ней.
– Herr Basile![459]459
Господин Базиль! (нем.)
[Закрыть] – воскликнула Аделаида, и я поняла, что моя миссия, рискованная и поначалу сомнительная, все-таки увенчалась успехом.
– Базиль? – переспросила я.
Она радостно закивала, будто обрела старого друга.
– Базиль… а фамилия?
– Ja, Basile. Herr Basile[460]460
Да, Базиль. Господин Базиль (нем.).
[Закрыть].
– Герр Базиль, – повторила я. – Ладно… – И указала пальцем на нее. – Аделаида Кристен, – произнесла я отчетливо, сделав акцент на фамилию, а затем опять постучала по фотографии: – Базиль…
– Бонито!
«Бинго!» – возликовала я, схватила лист бумаги и написала: «Базиль Боннито». Она отобрала у меня карандаш и исправила ошибку.
– «Бонито», с одной «н»? – уточнила я.
Она кивнула.
– Базиль Бонито – тот самый господин, за которым вы ухаживали как сиделка?
Аделаида снова закивала, счастливая не меньше, чем я, но оттого, что снова обрела человека, который, видимо, был дорог ее сердцу. Я своим визитом напомнила ей о Франции, о приятных моментах, пережитых там в то время, когда она заботилась о месье Бонито.
А я между тем сделала большой шаг в расследовании. Теперь у меня были имя и фамилия свидетеля, и я знала, что он живет в городе М. Все самое трудное было сделано, найти этого человека теперь будет легче легкого.
По дороге домой я не могла отвлечься от мыслей о Мишеле. С одной стороны, он должен был вызывать у меня отвращение из-за своей лжи и былой любви к Розе. С другой, невозможно было забыть его улыбку, руки, глаза, не думать о том, что он отказался от жизни в Яунде ради чужой страны, которая его не заслуживала, не любила, не желала принять. И о его словах: «Знаешь, я больше не чувствую себя одиноким с тех пор, как ты… появилась в моей жизни… Ты рядом, и ты меня не боишься. Ты со мной. Твоя рука в моих ладонях. Ты слушаешь меня, как никто никогда не слушал. Ты меня защищаешь. Ты веришь мне». Но я уже отдернула руку и перестала ему верить. Перестала быть рядом. Я отправилась в дальний путь, хотя уже сама не знала почему – то ли чтобы его защитить, то ли чтобы доказать себе самой, что с самого начала была права, когда считала, что он невиновен. Любила ли я его по-прежнему? Сомнений быть не могло. Да, любила. И чувствовала вину за то, что оставила его одного. Если Мишель не убийца – мне предстояло вскоре узнать это доподлинно, а пока я не желала верить в обратное и не смогла бы с этим смириться, – так вот, если он не убивал Розу, я больше никогда не оставлю его одного. Мы с ним поедем в Париж, он покажет мне Африку и свой город Яунде. Нет, никогда мы не будем одиноки. Мы будем вдвоем, вместе, и ничто больше в мире не будет иметь значения. Только мы. Да, теперь я точно знала, чего хочу.
По прибытии на Восточный вокзал в Париже я позвонила в свою контору. Ответил Клод; я рассказала ему о продвижении в расследовании и попросила сходить в мэрию за сведениями о Базиле Бонито. Нам нужен был его адрес.
В поезде, идущем в город М., четвертом по счету на который мне пришлось пересесть за один день, я ломала голову, почему этот месье Бонито не обратился в полицию. Он все видел на площади, нет сомнений, – наклон зонта над коляской доказывал, что человек под ним смотрел как раз на Розу Озёр. Так почему же он не дал показания?
Быть может, месье Бонито знал убийцу? И боялся мести с его стороны? Отчего он молчал столько недель? Он не мог не обратить внимания на такое из ряда вон выходящее событие. Подобные происшествия крайне редки в М., и загадочное трагическое убийство молодой женщины всколыхнуло весь город. Почему же Базиль Бонито до сих пор молчит? Потому что он в то рождественское утро видел, как Мишель задушил Розу Озёр, и, когда полиция арестовала негра, не счел необходимым нарушить свое спокойное существование и явиться для того, чтобы засвидетельствовать уже известный факт?
Я не могла перестать думать об этом: «Почему ты молчишь, Базиль Бонито? Ответь. Почему?» Десятки причин приходили мне на ум. Базиль – слепой. Он попросту ничего не видел, потому и ничего не сказал. Базиль знает убийцу и хочет его защитить. У Базиля старческий маразм, или он умственно отсталый… А потом вдруг меня осенило. Догадка возникла сама собой, страшная и разрушительная. Разрушительная, потому что она разнесла в щепки незыблемую логическую конструкцию, на которую до сих пор опирались все мои суждения по этому делу. Да, ответ был очевиден. И чем больше я убеждалась в его очевидности, тем быстрее рассыпались в прах мои изначальные выводы. Дыхание мое участилось, я открыла окно в вагоне – меня бросило в жар и горячей волной накатила тошнота.
«Господи, – подумала я, – теперь же все ясно».
Базиль Бонито, пребывая в полном неведении о масштабных мероприятиях по его розыску, живет под присмотром новой надзирательницы, Фанни, и вполне счастлив. Готовит Фанни не слишком хорошо, по крайней мере хуже, чем ее предшественница, зато она более покладистая и не тиранит подопечного. Фанни меньше кричит, меньше уделяет ему внимания, и таким ее поведением Базиль доволен. Он наконец-то обрел свободу, о которой мечтал.
Время он проводит в компании с Брюно. Бедный Брюно… Базилю надлежало бы чувствовать ответственность за то, в каком состоянии пребывает его друг, ибо все эти раны, рубцы и вмятины появились на нем по прихоти Базиля, но он не чувствует ни капли вины. Нет, Базиль не способен на эмпатию, он не испытывает сострадания к Брюно и не может остановиться, продолжает причинять ему вред, хотя любит его как родного. Возможно даже, Брюно – единственное существо на свете, к которому он питает любовь. Брюно же, со своей стороны, не способен защищаться. Он терпит приступы ярости Базиля молча, лишь вздрагивает под градом остервенелых ударов. Просто не может ничего сказать и позволяет вытворять с собой что угодно: щипать, выдергивать волосы, выворачивать конечности, душить. Ежедневная пытка длится бесконечно. Брюно принимает это с покорностью и смирением. Не возражает, не противится жестокому обращению, смотрит в пустоту единственным глазом, и во взгляде его нет мольбы о пощаде. За это Базиль его и любит – за то, что с ним можно делать все что вздумается, не получая отпора. Брюно никогда ничего не скажет. А потом, после побоев и приступа ярости, Базиль заключает его в объятия, улыбается ему, шепчет ласковые слова, и все становится как прежде. Все забыто. До следующего раза. Так ведут себя конченые психопаты.
Теперь Базиль с невероятными усилиями затащил Брюно в красный «ситроен», усадил на пассажирское сиденье, а сам обошел машину и устроился за рулем. Будь его воля, а вернее, не будь возражений со стороны Фанни, он проводил бы в этой машине все дни напролет. Выходил бы только, чтобы поесть и поспать. Хотя нет, есть и спать тоже можно в «ситроене», ведь это его убежище, пристанище, тихая гавань. Но Фанни не настолько ему попустительствует. Всему есть предел. Ее уже предупредили: «Будьте внимательны – если Базиль почует, что из вас веревки можно вить, он этим и займется без колебаний. С ним надо быть построже. Он умеет манипулировать людьми!» Но она лишь отмахнулась: «С месье Базилем очень даже легко управляться». – «Что ж, как скажете, но не теряйте бдительности все же!» – «Да не переживайте, я, может, и молода, но таких, как он, уже немало повидала».
Да, все стало предельно ясно, и я взмолилась о том, чтобы поезд прибавил скорости. Если бы я прямо сейчас очутилась в городе М., а Клод уже нашел бы адрес этого Бонито, можно было бы бежать по нужной улице, высматривая номер дома, а через минуту взглянуть в лицо его хозяина.
Я с самого начала ошибалась во всем. Теперь в этом не было сомнений. Как я могла быть такой идиоткой? Базиль Бонито не свидетель убийства Розы Озёр. Он – убийца.
Часть шестаяБазиль Бонито
Я ошиблась, решив, что, если убийцы не видно за спиной жертвы, значит, он ниже ее ростом. Было другое объяснение. Убийца сидел и лишь слегка привстал, чтобы задушить молодую женщину.
На фотографии угадывалась ладонь Аделаиды Кристен на ручке коляски, но угол расположения этой ручки не позволял определить, где именно стоит сама коляска – непосредственно перед жертвой или сбоку, с противоположной от Аделаиды стороны, то есть справа от Розы Озёр. Я думала, Базиль Бонито сидел под зонтом напротив Розы, потому что это казалось логичным, но зонт на самом деле нужен был только для того, чтобы скрыть тот факт, что под ним никого нет.
От этой простой мысли у меня волосы на затылке встали дыбом.
Все сошлось.
Базиль Бонито, возможно, был стариком, но маразмом не страдал, как я предположила на секунду. Он был в здравом уме и понимал, что делает. Вероятно, он притворялся инвалидом, не будучи ни калекой, ни паралитиком, просто играл эту роль с элементарной целью отвести от себя любые подозрения. История знает примеры, когда люди, задумавшие убийство, симулировали недееспособность месяцами. А некоторые готовились к мести годами, перечитайте «Графа Монте-Кристо»!
Базиль Бонито, сидя на инвалидном кресле, был точно не выше головы Розы. Он надел черные перчатки, потому что было холодно или для того, чтобы не оставить отпечатков пальцев, вряд ли он думал, что в результате полиция примет его за негра, за единственного негра в городе М., то есть за Мишеля. Тут Базилю просто повезло – судьба сама подбросила правосудию другого подозреваемого. И от этой нехитрой мысли я похолодела.
Базиль смотрит на свои руки. Потом на Брюно, лежащего на полу. Он снова переводит взгляд на свои руки, словно не понимает, как такое случилось, словно только что очнулся и не ведает о том, что происходило до этого. Опять приступ. Но на сей раз он, похоже, превзошел себя. Базиль опять смотрит на Брюно, которому он только что вспорол живот. Его разум пытается осмыслить увиденное. Вроде получается – он может оценить серьезность своего поступка и его последствия. Слеза скатывается по щеке Базиля. Но не успевает она сорваться с подбородка, его губы, дрогнув неуловимо, расползаются в улыбке, поначалу совсем робкой. А потом он начинает хохотать.
На станции в городе В. ко мне в купе подсели мужчина и женщина. Мужчина устроился напротив, женщина – рядышком со мной, справа. Судя по всему, они были парой, он спросил, не забыла ли она билеты, и получил в ответ заверение в том, что не забыла. После этого взгляд мужчины скользнул по мне и устремился в окно на здание станции. Когда поезд тронулся, мужчина снова украдкой покосился на меня. Сначала он изучил оценивающим взглядом мою грудь, затем медленно поднял взгляд к шее и остановил на губах. Если бы у его глаз были руки, он бы уже облапал меня с ног до головы. Заметив, что я пристально смотрю прямо ему в лицо, он вздрогнул и уставился на сельский ландшафт, который теперь простирался за окном поезда. Я не собиралась терпеть это мерзкое ощущение дольше возможного, поэтому встала и вышла из купе – в любом случае мне давно хотелось размять ноги. Закрывая дверь, я поймала спиной очередной его сальный взгляд.
По коридору пришлось идти, разведя руки в стороны, чтобы можно было опереться о стенку: поезд ощутимо покачивался на ходу. Увидев указатель с извещением о вагоне-ресторане, я решила зайти и выпить бокал белого вина. До прибытия в город М. еще оставалось немного времени, а это наилучший способ его провести.
В вагоне-ресторане я села за столик и закурила сигарету, рассеянно глядя на чернеющие за окном поля, которые одно за другим проносились мимо с изрядной скоростью. Через несколько часов я встречусь с Базилем Бонито. Если все сложится для меня удачно, я по его глазам, если не по словам, пойму, виновен ли он в убийстве Розы Озёр, и все на этом закончится – я выиграю, Мишель выйдет на свободу, и мы отправимся в ресторан праздновать победу, снова очаруемся друг другом, начнем с самого начала наш роман, на сей раз безо всякой лжи, и наша любовь будет длиться до скончания времен. Наихудший сценарий предполагал следующее: Бонито поведает мне, что он видел Мишеля – «здоровенного негра, который душил красивую молодую женщину посреди зонтов и ничего не замечавших людей». Тогда мой мир рухнет. Я проиграю. И останусь одна, убитая горем.
Я сделала глоток вина, затянулась сигаретой и окинула взглядом вагон-ресторан. Большинство столиков были пусты – обеденное время еще не настало.
Вдруг в конце вагона открылась дверь, и вошел человек. Он был довольно далеко, и сначала я различила лишь его силуэт – невысокий, массивный. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые обычно не привлекают моего внимания. Однако я продолжала на него смотреть с некоторым любопытством, как разглядывают от скуки новоприбывших. Потом я заметила, что под курткой на нем рубашка в черно-желтую клетку, и сердце мое пропустило удар. Я разглядела наконец лицо мужчины и узнала Кристиана Озёра.
Он тоже меня узнал, его взгляд пересекся с моим, и Кристиан направился ко мне с улыбкой.
– Какая неожиданная встреча! – воскликнул он, остановившись у моего столика.
– Надо же, вот ведь совпадение! – отозвалась я. – Возвращаетесь из Парижа?
– Да, нужно было подписать важные документы. А вы, стало быть, тоже побывали в столице?
– Да, – кивнула я несколько нервозно.
– Можно к вам присоединиться?
– Пожалуйста.
Он подозвал официанта, заказал пастис[461]461
Пастис – французская анисовая настойка.
[Закрыть] с водой и уселся напротив меня.
– Я так и не получил выплату по страховке, – сообщил Кристиан, не сводя с меня пристального взгляда голубых глаз.
– О, я же вам говорила: понадобится месяц или два, чтобы…
– Ладно, не буду над вами издеваться. Я все знаю.
– Что знаете? О чем? Я не поняла…
– Знаю, кто вы такая. – Кристиан замолчал, потому что официант принес его заказ, затем продолжил: – Вы страховой агент не в большей степени, чем я сам. Вы адвокат того… негра.
Его слова застали меня врасплох.
– И давно вы об этом знаете? – поинтересовалась я.
– С самого начала.
– С того дня, когда я приехала к вам на ферму?
Он кивнул, а мне стало невыносимо стыдно. Думаю, даже, мои щеки сделались пунцовыми, потому что я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. В груди поднялась жаркая волна.
– Я видел вашу фотографию в газете. Адвокат, который душит своего клиента при всем честном народе. Вы знаменитость, представьте себе. Однако эта история с гигантской ящерицей… не перебор, а?
– Почему вы тогда сразу не сказали, что узнали меня?
– Хотел проверить, на что еще способно ваше воображение. Признаюсь, вы были довольно убедительной, и, если бы я не вспомнил вас на фотографии, мог бы и купиться. Наверное, каждый адвокат должен быть немного актером. Вы меня знатно повеселили.
– Вы поступили жестоко.
Он сделал глоток мерзкой анисовой настойки. Я терпеть не могла ее вкус, запах, мужчин, которые это пьют. Ненавидела Кристиана за все, что он собой воплощал. Возможно, он никогда не бил Розу, но он разрушал ее жизнь своим равнодушием, и как знать, не исключено, что это еще хуже, чем побои от мужчины, который тебя любит.
– Что это вас вдруг понесло в Париж? – спросил он, посуровев.
– В Гамбург, – поправила я. – Я искала доказательства невиновности своего клиента. Это моя работа.
– Только не говорите мне, что вы верите в его невиновность!
– У меня нет необходимости верить, чтобы делать свою работу. Но это помогает.
Кристиан усмехнулся и перевел взгляд на дома, проплывавшие за окном вагона.
Мы проезжали через какую-то деревеньку. На такой скорости крыши и кирпичные фасады сливались в одну пеструю красно-белую ленту.
Я собиралась закурить вторую сигарету когда в конце вагона снова открылась дверь и вошел ребенок. Он был один и казался потерянным – наверное, искал свою маму потому что оглядывался и хныкал. К нему наклонилась какая-то дама, обеспокоенная судьбой малыша, но он в этот момент увидел Кристиана, тотчас успокоился и направился к нам решительным, хоть и неуклюжим шагом, вцепился в его колено и сказал: «Папа!»
Я рассматривала лицо ребенка и не верила своим глазам.
Такого просто не могло быть.
На этом лице была написана вся правда о том, что случилось на площади города М. И, увидев его, я в ту же самую секунду поняла, кто на самом деле убил Розу Озёр.
Возможно, это не так уж явно бросалось в глаза, но при внимательном рассмотрении не составляло труда определить, что Эдмон не был белым. Я имею в виду, он не принадлежал к белой расе. Вернее, принадлежал не только к ней. Цвет его кожи не был настолько темным, как у его настоящего отца, волосы казались светлее, а кудряшки были не такими крутыми и мелкими, более шелковистыми, но малыш был очень смуглым, а его нос – широким и приплюснутым. Не возникало ни малейших сомнений, что этот ребенок – мулат и что отцом его может быть только Мишель.
Нет, он никак не мог быть сыном Кристиана Озёра, и Кристиан должен был это понять в тот самый день, когда мальчик родился. Я вспомнила, что Роза написала в своем дневнике о реакции мужа при виде Эдмона. «Он воззрился на младенца, оцепенев от ужаса, не решаясь к нему прикоснуться. Перевел взгляд на меня, снова уставился на ребенка, достал сигареты из кармана рубашки, нервно закурил. „Поцелуй же своего сыночка, возьми его на руки“, – улыбнулась я. „Ты шутишь, что ли? – процедил он сквозь зубы. – Откуда взялся этот монстр? Мне не нравится, как он на меня смотрит! Что у него с носом? А волосы, волосы!“».
– Ты что здесь делаешь? – спросил Кристиан Озёр у подошедшего мальчика. – Я велел тебе оставаться в купе.
– Я есть хочу.
– Дома поешь.
– Эдмон? – обратилась я к ребенку.
Он уставился на меня, удивленный, что незнакомка назвала его по имени, потом кивнул молча, совсем оробев.
– Я много о тебе слышала, знаешь, – улыбнулась я ему. – Ты сказал, что хочешь есть, дружок?
Он посмотрел на отца, который сидел, отвернувшись к окну. Я подозвала официанта и попросила сделать бутерброд с маслом и ветчиной для ребенка, а потом проводить его в купе.
– Номер четыре, – сказал Кристиан. – Места десятое и двенадцатое.
Официант наклонился и взял мальчика за руку:
– Идем, приятель, соорудим тебе перекус.
– Вы не любите его, да? – спросила я фермера, когда официант увел ребенка.
Кристиан Озёр, продолжавший смотреть в окно, не удостоил меня взглядом.
– На его лице написан ваш позор, верно?
Кристиан крепче сжал челюсти.
– Я ездил в Париж, чтобы оформить документы на его передачу в приемную семью, – произнес он наконец. – Семья живет в Париже, ему там будет хорошо. Лучше, чем со мной.
– Вы хотите сказать, что это вам будет лучше без него. Вы поступаете гнусно. Мальчик уже потерял мать. Теперь он должен потерять и отца?
– Я ему не отец! – отрезал Кристиан и сделал еще один глоток пастиса. – Этот ублюдок-полукровка никогда не дождется от меня отцовских чувств.
Слова его прозвучали как электрический разряд. И тогда я поняла. Я поняла, что Мишель был прав, когда сказал, что под конец их романа Роза его уже не любила. Я тогда обвинила его во лжи, напомнила о страховке, которую она оформила, указав его в качестве бенефициара, но теперь я знала, что это ничего не доказывало – не доказывало ее любовь к Мишелю, потому что деньги предназначались не ему, а их сыну. И еще я поняла нечто ужасное. Мишель не имел понятия, что ребенок от него. Он никогда не видел Эдмона, без сомнения, и долгое время не получал от Розы вестей, потому что мальчик мог стать оружием в его руках, для того чтобы попытаться ее вернуть. Да, она скрывала правду от Мишеля все это время, утверждая, что настоящий отец Эдмона – Кристиан. Она делала все, чтобы Мишель и мысли не допустил, что ее ребенок может быть не от мужа, что он от другого мужчины, а именно от него, от Мишеля. Теперь было ясно, что Роза, зная о финансовых проблемах любовника, застраховала свою жизнь в его пользу на случай, если с ней произойдет несчастье. Эти деньги предназначались Мишелю, чтобы он мог забрать сына к себе и заботиться о нем, потому что ждать заботы от Кристиана не приходилось, Роза это отлично понимала. Да, Роза понимала, что ее муж не станет опекать Эдмона, никогда не признает его своим сыном, и она заранее приняла меры. Роза боялась за свою жизнь, догадывалась, наверное, что Кристиан хочет ее убить, но она и представить не могла, что Мишель окажется в тюрьме как главный подозреваемый в ее убийстве. При этом она все сделала, чтобы ничего подобного не случилось, вырвала из своего дневника страницы, посвященные Мишелю, чтобы уничтожить его след в своей жизни. Вырвала из дневника и отдала ему.
