Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 96 (всего у книги 282 страниц)
Почти подхожу к бордюру, и тут меня окликает Мэгги.
* * *
Она заключает меня в объятия так стремительно, будто ловит мячик, который вот-вот укатится на проезжую часть.
Ее мокрые волосы касаются моей щеки. Пахнет фруктовым шампунем, отчего к горлу подкатывает комок. Сначала я думаю, что она так рада меня видеть. На самом же деле она поспешно увлекает меня к двери, а я пытаюсь справиться с рыданиями.
Мне кажется, что моя кожа плавится под солнцем будто воск. В ногах пульсирует боль: я бежала сюда от парка по раскаленному шоссе. Мышцы все еще ноют после того, как я пилила ветки.
В прихожей, за закрытой дверью, Мэгги буквально поедает меня взглядом.
Длинная царапина от колючей проволоки.
Синяки и грязь на коленях.
Сопли текут ручьем.
Сквозь дурацкий спортивный бюстгальтер проступают соски – признак взрослости.
Взгляд Мэгги останавливается на моих глазах, где, по словам Банни, за зеленой завесой прячется моя душа. Почему я не могу перестать плакать?
По глазам Мэгги тоже нелегко понять, что она думает. Она только что из душа, поэтому, наверное, и не открыла сразу. Такая же невысокая, какой я ее помню. Но худощавее, мускулистее и без прежней теплой улыбки.
Еще на улице она шепнула мне на ухо: «Так рада тебя видеть». Но теперь мы стоим в шаге друг от друга, и она молчит. Не задает очевидных вопросов: «Что ты тут делаешь?», «Почему плачешь?». Но я чувствую, что́ она думает. «Зря я открыла дверь».
Вытираю нос рукой. Как стыдно!
– Гормоны. Банни говорит, что это подростковые гормоны.
От этих слов Мэгги улыбается. Широкой, фальшивой улыбкой. Не помню, чтобы раньше она делала что-нибудь неискренне.
– С удовольствием послушаю про твою приемную маму, – говорит Мэгги, будто мое появление полностью соответствует нормам приличия и оговорено заранее. – Лола на детской вечеринке у бассейна в соседнем доме. Беа – в летнем лагере, прыгает на надувных батутах. Девочки тоже будут так рады тебя увидеть!
Лоле было всего три, когда мы бегали по дому с повязками на глазах и лепили кривоватые кексы. Сейчас ей восемь. Если она меня и помнит, то смутно. А малышка – тем более.
Скажи что-нибудь еще, Мэгги. Искренне.
Мэгги проводит меня через «полосу препятствий» на полу гостиной: ноутбук с погасшим экраном, стопку документов с синими стикерами, светло-рыжего кота, который нисколько не желает сдвинуться с места, несколько порванных детских книжек с картинками.
Не успеваю опомниться, как мы уже на кухне. За спиной Мэгги, на холодильнике, под магнитом в виде Микки-Мауса – моя выпускная фотография, где я стою возле магнолии в саду Банни.
Слезы подсыхают. Но мне вдруг становится трудно дышать. Перед глазами пляшут сполохи. Микки-Маус будто оживает: удваивается, утраивается…
Ладонь Мэгги на моем плече кажется ледяной.
– На этом самом месте мы виделись в последний раз, – шепчу я.
– Я так по ней скучаю. – Лицо Мэгги искажает боль.
И тут я понимаю, почему она вела себя нерешительно. Присылала открытки с пятидесятидолларовыми купюрами, но ни разу не приехала – ни в приют, ни к Банни, даже ненадолго, хотя я и внесла ее в список разрешенных посетителей.
Мэгги пришлось убрать Одетту в дальний ящик.
А я своим появлением извлекла ее на свет божий.
Мэгги сидит там же, где сидела Одетта, когда дала мне те шесть слов.
На этот раз я будто оправдываюсь за свое тогдашнее молчание. Говорю без остановки.
Я рассказываю Мэгги все.
Про отца.
Маму.
Банни.
Синий дом.
Зеленое озеро.
Поваренную книгу Бетти Крокер.
Окровавленные ботинки в шкафу.
Хромого человека на кладбище.
Финна. Расти. Уайатта.
Шесть слов.
И про то, что я все бегу, бегу, бегу…
Мэгги тянется через стол и прижимает палец к моей татуировке-сердечку. Скорее всего, специально. Говорит, что постоянно чувствует себя виноватой, что Одетта приходит к ней во сне и они вместе летают на огромной черной летучей мыши.
Она уверяет меня, что все будет хорошо. Вновь кажется той Мэгги, которую я помню.
Но тени со слепой стороны начинают что-то нашептывать.
Лола разглядывает мое лицо с трогательной серьезностью, на которую способен только восьмилетний ребенок. Просит вынуть глаз и вставить его обратно. Потом осторожно гладит меня по щеке, будто я хрупкая статуэтка.
В своей фиолетовой комнате она показывает мне альбом с вырезками, где хранится прощальная записка, которую я оставила ей под подушкой. Там же – повязка с пайетками, которую мы смастерили вместе. Она лежит в запечатанном пакетике, прямо как губная помада Труманелл в книге Бетти Крокер.
От этого альбома меня бросает в дрожь. Я теперь тоже легенда, хранящаяся между страницами. Точно так же, как Одетта. И Труманелл.
Финн сейчас листает страницы Одеттиного альбома. Или сжигает их. Я по глупости не дочитала книгу и теперь, возможно, никогда не узнаю, что там в конце.
Мэгги настаивает, чтобы я осталась на ночь, и по-матерински строго велит мне больше никогда не переступать порог Синего дома. Она там не была уже несколько лет. Финн ее не пускал. Она называет дом «Одеттин склеп», что одновременно и жутко, и точно.
Мэгги теперь оказывает бесплатную юридическую помощь некоммерческим организациям. В ее доме больше нет чужих. Это означает, что гостевая комната почти всегда пустует. Мэгги говорит, что «исчезновение Одетты… полностью изменило ее взгляд на мир», и ее глаза наполняются слезами.
Род по-прежнему работает в неотложке и сегодня дежурит в ночь. Завтра мы сядем втроем и все обсудим. Я знаю, что это значит: Род отвезет меня домой, к Банни. В груди поднимается тихая паника, я будто медленно закипаю изнутри.
Мы смотрим диснеевские фильмы, готовим попкорн, качаемся на качелях во дворе. Обычная жизнь. После пиццы Мэгги включает мультики, и я устраиваюсь поуютнее – с каждого бока по сонной малышке.
Около девяти Мэгги говорит, что ей надо позвонить, и уходит в спальню. Отсутствует двадцать минут. Тридцать.
Возвращается с покрасневшими глазами.
– Мама, – поясняет она. – Это тяжело. Несколько лет назад у нее был инсульт. Я звоню ей каждый вечер. Медсестры в пансионе говорят, что мой голос ее успокаивает. Через пять минут она уже не помнит, что я звонила. Но важен ведь сам момент, верно? Надо жить здесь и сейчас.
На экране синий кролик обнимает зеленого койота.
Мне так хочется верить в Мэгги. И в счастливый мультяшный мир.
Мэгги укрывает меня прохладным одеялом, будто маленькую. Так делала мама. Те же бежевые занавески, что висели здесь, когда мне было тринадцать, скрывают меня от внешнего мира. Будто и не было этих пяти лет и я все время бегу на месте.
Около полуночи Лола вылезает из своей кроватки и приносит мне пушистое фиолетовое одеяло с крошечными розовыми сердечками. Снова гладит меня по щеке. Говорит, мол, пусть клопы не кусают.
Я пытаюсь уснуть. Дождаться завтрашнего дня.
Но внутренний голос настойчиво повторяет два слова:
Забери Бетти!
63
Фонарь на крыльце светит холодным светом. Флаг безжизненно повис. Во всех окнах темно. Машин во дворе нет.
Синий дом. Склеп Одетты.
Глотаю густой, душный воздух, но надышаться не получается. Ноги как ватные после еще одной пробежки в три мили. Кожа поблескивает в лунном свете. Всю дорогу сюда я думала о том, в чем абсолютно уверена.
На ботинках Одеттиного отца была кровь Труманелл.
Подковыливаю к двери и вставляю ключ в замок. Щелкаю выключателем на кухне. Мне все равно, кто увидит свет сквозь занавески. Главный страх я ношу с собой.
Синяя тарелка сохнет на полотенце – там, где я ее оставила. Стулья аккуратно задвинуты под стол. Все вещи на своих местах.
Даже поваренная книга Бетти Крокер.
Финн вернул ее на полку.
Отпечаток окровавленной ладони на том же месте – плотно приклеен под полиэтиленовым файлом. Быстро пролистываю страницы – вроде бы ничего не вырвано.
Можно дочитать все до конца. Каждое слово, которое оставила после себя Одетта.
Почему теперь Финн хочет, чтобы я это сделала?
Заглядываю под каждую кровать, проверяю за каждой дверью. Звоню Финну, но вызов перенаправляется на голосовую почту. Кому еще позвонить? Расти? Я ему не верю. Попробовать дозвониться до Уайатта? Убедиться, что с ним все в порядке? Но ему я тоже не верю. Мэгги? Я не доверяю и ей.
Как там говорит Банни? Если никому не доверяешь, может быть, проблема в тебе?
Засовываю Бетти в рюкзак рядом с пистолетом. Сгребаю все свои вещи из ванной и с полки в шкафу и тоже запихиваю в рюкзак.
Уже у двери замечаю грязный след на кухонном полу. Меня охватывает непреодолимое желание стереть все, что напоминает обо мне. Все до единого следы моего пребывания здесь. Каждую ворсинку, хлебную крошку, капельку зубной пасты.
Принимаюсь полотенцем оттирать свои отпечатки пальцев с кухонного крана и вдруг понимаю, как это глупо.
Моя кровь из мозолей и царапин уже въелась в простыни. Волосы застряли в сливе ванны. Частички кожи прилипли к липкой ленте, которой я заклеивала коробки.
Беру себя в руки.
Крепко и вызывающе прижимаю ладонь к холодной стальной дверце холодильника.
Я была здесь.
Запомните меня.
* * *
Я снова в кладовке с Бетти.
Стараюсь изучить все методично, как во время учебы, чтобы на этот раз ничего не упустить. Слова сливаются в сплошной поток. Мышцы так ноют, что я едва могу шевелиться.
Я знаю, что щеку мне щекочет одна из Одеттиных розовых юбок, но все равно раз за разом отмахиваюсь от нее, будто от паука.
Сна не будет. Только передышка.
Еще несколько часов – прочитаю Бетти, соберусь с мыслями. Так я себе твержу. Уйду на рассвете, до того как Мэгги обнаружит пустую постель. «Убер», такси, автобус, автостоп – способ сбежать всегда найдется.
Я приоткрыла дверцу кладовки ровно настолько, чтобы тонкий лучик света от настольной лампы проник внутрь и лег мне на ногу. Лампу я оставила включенной, чтобы она чуть-чуть меня успокаивала, как крошечный костер. Но спокойствия нет и в помине.
Снова смотрю на запись передо мной. Одетта разоблачает то, что говорилось в документальном фильме под названием «Подлинная история Тру».
«Подлинная история Тру»: Труманелл увлекалась колдовством.
Правда: Девочки-чирлидеры гадали по руке, чтобы собрать деньги на благотворительность.
«Подлинная история Тру»: Труманелл пришла в школу со странными отметинами на шее.
Правда: В одиннадцатом классе у нее был дерматит.
«Подлинная история Тру»: Труманелл пыталась утопиться.
Правда: Однажды на вечеринке у озера она так долго плавала под водой, что половина футбольной команды бросилась в воду ее спасать. А она вынырнула и рассмеялась.
«Подлинная история Тру»: Спустя год после исчезновения Труманелл сантехник, чинивший трубу в доме Уайатта, услышал стук на чердаке. Уайатт сказал, что это белки.
Правда:????
На следующей странице – странный верлибр. Луна встает, кукуруза шепчет, пикап переворачивается, нога умирает.
Рядом – набросок надгробия с надписью: «Здесь покоится нога».
Под этим – слова, которые меня добивают.
Папа сказал, я могу сделать из своей ноги оправдание, а могу – историю.
Эта книга – ее история. Может быть, ответ, который я должна в ней найти, состоит не в том, как Одетта умерла, а как она жила. Как безумие и здравый смысл, разорванная и здоровая ткань сплетаются воедино и возникает прекрасный человек.
Долистываю до последней страницы – почти нечитаемой.
Взгляд невольно скользит вниз.
И тут ход времени резко дает сбой.
Говорят, если внезапно пробивает дрожь, значит кто-то прошел по твоей будущей могиле. Наверное, Одетта тогда содрогнулась. Предчувствовала будущее пять лет назад. Ей, наверное, показалось, будто что-то коснулось затылка, а это я перебираю страницы, сидя в кладовке.
Не сдавайся.
Это последнее, что она написала. Себе. Мне.
На кратчайший миг мы становимся единой вибрацией в этом временно́м разломе.
А затем я снова остаюсь наедине с бумажной страницей и словами Одетты.
64
Резко просыпаюсь и задеваю один из Одеттиных протезов. Тот падает, сбивает Бетти с моих колен, страницы разлетаются по полу.
Что-то звякнуло? Не шевелюсь, хотя каждый нерв вопит: «Вставай!» В ушах тоненький высокий звон. Бесшумно подбираю листы с пола.
Карандашный рисунок дома и сарая.
Набросок в стиле да Винчи: кость ноги.
Уже собираюсь вложить эскиз обратно в книгу, но замечаю каракули внизу страницы. Те же самые синие чернила, которыми Одетта писала в начале дневника, в семнадцать лет, через год после аварии.
Приоткрываю дверцу кладовки, чтобы впустить побольше света. Да, каракули. Чуть ли не иероглифы.
Про звук я уже не думаю.
Да Винчи писал перевернутыми буквами – зашифровывал свои потрясающие открытия. Я узнала про зеркальное письмо из документального фильма о нем, который посмотрела тысячу лет назад, не подозревая, что та временна́я точка соединится с этим мгновением.
Он выписывал по-итальянски невероятные гениальные завитушки. Одетта писала по-английски девчачьим круглым почерком, как и я.
Подношу страницу к глазам. Кажется, Одетта тоже писала задом наперед.
И вот я уже держу страницу у зеркала в ванной.
Круглый почерк Одетты. Мои ярко-зеленые глаза. Мы обе заперты в зеркале и пытаемся что-то сказать друг другу.
На этот раз звяканье железа на крыльце – не плод воображения.
Как и буквы в зеркале, волшебным образом сложившиеся в слова.
Я не хочу умирать.
Листок выскальзывает из пальцев.
Именно в этот ночной час приносят лопаты на крыльцо Синего дома.
И ни один звук не бывает безобидным.
Думай, Монтана. Обдумывай каждый шаг.
Так велел отец, когда я изо всех сил карабкалась на труднодоступную ветку дерева. Слышу эти слова так отчетливо, будто он прячется за занавеской душа.
Резко отдергиваю ее.
Ползу на четвереньках в прихожую, а в голове крутятся слова из зеркала, будто назойливый мотив.
Снаружи входная дверь заколочена досками. Отсюда в дом не попасть.
Выключаю лампу в комнате Одетты и как можно тише приоткрываю окно. Внутрь льется воздух. Розы и бархат – парфюм этого городка. Похоже на какой-то дурман. Нигде прежде я не ощущала такого аромата в воздухе.
В обычный день я бы вдохнула поглубже. Но сегодня от этого запаха жжет горло. Слова в зеркале отражают мой собственный ужас.
Я не хочу умирать.
Моя героиня, Одетта, написала это в невыносимых муках. Девушка, выводившая слова задом наперед в доме, полном секретов.
«Дом, милый дом» – вышито на подушке в гостиной. Но правду всегда следует искать на неприглядной изнанке: путаница, уродливые узлы, дорожки стежков, которые пересекаются там, где не должны, как жизненные пути моих родителей.
Прокрадываюсь к крыльцу; кусты меня скрывают, но недолго. Подтягиваюсь за перила и оказываюсь в луче света. Лопаты нет. Надписей красным лаком для ногтей тоже. Только жухлые листья, грязь и коврик, такой протертый, что надпись на нем едва угадывается.
Звяканье повторяется. Ветер колышет цепь качелей на крыльце, и она стучит в окно. Этот звук я слышала? Обхожу дом против часовой стрелки, держась вплотную к стене. На заднем дворе – голая веревка для белья, сарай. Еще один старый дуб. Заворачиваю обратно к кухне.
Дверь слегка приоткрыта.
Меня захлестывает паника.
Я закрыла дверь? Заперла? Бешено бьющееся сердце подсказывает, что да.
Мне нужно забрать свои вещи. Обязательно.
Документы с моим адресом. Адресом Банни.
Мой пистолет. Пистолет Банни.
Никогда не прощу себе, если из-за меня в ее дверь постучится ужас.
Проношусь через темную кухню – неуклюже и бешено. В спальне Одетты резко включаю верхний свет. Свет – это хорошо. Это честно.
Дверца кладовки распахнута. Я ее так оставила?
И что это лежит на подушке Одетты?
Подхожу ближе. Еще один прозрачный пакетик. Маленький. Из поваренной книги?
Нет. Я там такого не помню. Содержимого не видно из-за бурых пятен.
Надо позвонить Расти, так? Пакетик может быть уликой, которую надо сохранить.
Легкий, будто внутри морская ракушка.
Это какая-то западня?
Твержу себе: «Не надо», но все равно вываливаю содержимое на мягкую белую постель Одетты.
На меня смотрит глаз.
Ненастоящий. Не та дешевая зеленая подделка, которую тетка купила, чтобы заткнуть мне пустую глазницу. И не предыдущий протез, который отец украл из ванной трейлера, чтобы сообщить мне: он больше не заключенный оклахомской тюрьмы, а теперь я его пленница.
Искусственный глаз на кровати Одетты грязно-коричневого цвета. Я никогда его раньше не видела.
Мой отец обычно играет в такие игры. Задолго до того, как изувечить меня, он вырезал глаз у большеротого окуня и тайком положил его маме в чай. Она его чуть не проглотила. И все равно отпускала меня с ним на рыбалку, потому что ей казалось: это лучше, чем хоть раз сказать ему «нет».
Надо позвонить, пока еще могу. Один звонок. Нутром чувствую, что надо. Расти? Финну? Уайатту? Мэгги? Банни? Нащупываю телефон. Он был выключен, чтобы Расти с напарником меня не отследили, и теперь включается бесконечно долго. Экран загорается, но пальцы дрожат, и я промахиваюсь мимо всех нужных цифр. Телефон выскальзывает из руки.
Как только он касается пола, свет гаснет.
В следующее мгновение раздается выстрел.
Плечо обжигает. По коже стекает капля чего-то теплого, как сироп.
Падаю на пол. Я знаю, что подо мной пол, но одновременно это – твердая земля. Я одна, хотя мама лежит совсем рядом. Моя рука тянется к ее руке, на кольце с аметистом – моим зодиакальным талисманом, которое она подарила мне на день рождения, крошечное пятнышко крови.
Мне восемнадцать. И одновременно десять.
Эффект неожиданности – вот что убивает. Даже если ожидаешь нападения, оно все равно застанет врасплох.
Одетта не хотела умирать. Но умерла.
Ныряю под невероятно низкую кровать. Плечо вопит от боли. Я под трейлером с пауком и крысами, глаз нестерпимо жжет.
Я таракан, что сплющивается и протискивается в щели.
Молюсь, чтобы человек в Синем доме растерялся. Не стал водить пистолетом под кроватью. Подумал, что я как-то проскользнула мимо него. При первом же шорохе в коридоре я тихонько доползаю до ванной и захлопываю дверь.
Один выстрел – ничто в трейлерном парке. На улице маленького городка, наверное, тоже. Петарда, чихнувший двигатель, мусорный бак, который с грохотом уронил на асфальт рабочий, повисший на борту мусоровоза и злящийся на свою жизнь. Если выстрела два, ты уже встаешь и подходишь к окну. Три или четыре – и ухо улавливает мерзкий трескучий призвук. Значит, пистолет. Вот тогда ты звонишь в полицию.
Этот человек не хочет, чтобы кто-нибудь вызвал полицию.
Он не станет палить наугад сквозь дверь ванной – ведь я уже в ловушке и можно просто пнуть дверь, отдернуть занавеску и сделать один точный выстрел, приглушенный утиным пухом. Таков его план. В руках он держит Одеттину белоснежную подушку.
Удар титана по кости. Почти самый ужасный звук, который я только слышала. Он рассекает воздух и отдается в позвоночнике, когда я, подкравшись сзади, врезаю Одеттиным протезом убийце по бедру. Один раз. Второй.
Я была не в ванной, кусок ты дьявольского дерьма. А в кладовке, и мне хватило времени продумать, как спастись.
Убийца тяжело оседает на пол и ударяется головой о плитку. Пистолет улетает за унитаз.
Я не в силах отвести взгляд.
Удивительно, что я победила, а Одетта и Труманелл – нет.
Удивительно, что это не мой отец.
Не Финн.
Не Расти. И не Уайатт.
Немолодой. От него пахнет потом, тленом и тем самым сладким и жутким парфюмом этого городка. Глаза закрыты, так что неясно, какого они цвета. Нога неестественно вывернута.
Если до этого он не хромал, то теперь будет.
Надеюсь, не умер.
Не хочется говорить Банни, что я убила человека с распятием на груди.
Часть четвертаяПравда
65
5 июня 2005 года, в воскресенье, до того как погибла Труманелл, преподобный Родни Такер произнес особенно страстную проповедь о правде и необходимости каяться в грехах.
Его жена и тринадцатилетняя дочь Мэгги сидели на своих обычных местах в первом ряду Первой баптистской церкви. Для прихожан их затылки были такой же неотъемлемой частью убранства, как и большое белое распятие над алтарем.
Одетта, двоюродная сестра Мэгги, сидела шестью рядами дальше. С балкона Уайатт не видел лица своей девушки, только ее красивые безупречные ноги, которые она то скрещивала, то выпрямляла. Его сестре Труманелл то и дело приходилось толкать его, чтобы он перестал отвлекаться, а слушал проповедь.
Для Мэгги это было просто обычное воскресное утро. Та же истеричная проповедь отца, только слова переставлены. Дьявол. Покаяние. Грех. Ад. С кафедры о Ветхом Завете вещает тот же самый человек, чье ветхое белье она вчера вечером складывала на диване.
Жена пастора слушала внимательнее обычного – не столько проповедь, сколько собственную вину и обиду, что точили ее изнутри. Ей до смерти надоело пускать в дом бродяг, которые пачкают ее постельное белье и ванну. И изображать любовь к мужу. Она осознала свою ошибку уже через десять месяцев после того, как сказала: «Да, согласна», но по-прежнему сидела здесь, кивая и говоря «Аминь».
Два дня спустя, во вторник, 7 июня 2005 года, она выбрала время, когда Мэгги не было дома, приготовила ужин: свиные отбивные с картофельным гратеном и шпинатом в сливочном соусе, вымыла посуду и поведала мужу тайну, которую держала в себе четырнадцать лет.
Преподобный Такер не сказал ни слова. Молча подошел к книжной полке и достал Библию с вырезанным внутри тайником для пистолета.
Когда он ворвался в дом Брэнсонов, Уайатт расставлял фишки на доске для скрэббла – ждал свидания. Труманелл спускалась по лестнице, особенно нарядная с чем-то золотисто-блестящим в волосах. Фрэнк Брэнсон умывался в ванной на первом этаже после тяжелого дня в поле.
Преподобный загнал всех троих в гостиную при помощи пистолета и молитв. Клялся, что Мэгги – его дочь, даже если жена утверждает, что она от Фрэнка Брэнсона. Обман. Прелюбодеяние. Геенна огненная. Преподобный Такер достиг крайней степени своего проповеднического неистовства.
Когда к дому подъехал пикап Одетты, ее дядя велел Уайатту отделаться от нее, иначе он застрелит их всех.
Все это время пистолет был направлен на Фрэнка Брэнсона. Вот только Фрэнк крепко обхватил и прижал к себе Труманелл, будто живой щит.
Едва пикап рванул с места, Уайатт принял молниеносное решение: бросился на пастора, пытаясь вырвать пистолет.
В пылу отчаянной борьбы раздался случайный выстрел. Преподобный даже не помнил, слышал ли его. Уайатт же сказал, что выстрел прозвучал как трубный глас, возвещавший конец света.
Труманелл прижала руку к груди, будто пытаясь удержать кровь. Пошатываясь, вышла из дому, зовя Одетту. Но далеко уйти не смогла. Схватилась за дверь и медленно осела на крыльцо.
Кому-то надо было скрыть все следы. Пастор позвонил брату, потому что так у них было заведено. Мальчики из Синего дома не бросали друг друга, даже когда подводил и полицейский значок, и Бог.
Уайатт горестно раскачивался на полу возле тела сестры, а полицейский и священник дожимали его морально, пока в сознании шестнадцатилетнего подростка что-то не надломилось. Это ты виноват в ее смерти. Твои отпечатки тоже на пистолете. Кому, по-твоему, поверят? Брэнсону или священнику? Брэнсону или лучшему копу города? Брэнсону или братьям из Синего дома? Мы можем тебя прикрыть или уничтожить.
Фрэнк Брэнсон наблюдал за тем, как двое мужчин обрабатывают его сына. Он прислонился к перилам крыльца, разорвал на груди рубашку и ткнул пальцем в дыру. Пуля прошла сквозь тело Труманелл и попала в него. Он истекал кровью, а может, рана была поверхностной. Притворился, что потерял сознание, а может, и правда отключился.
Отец Одетты поставил Фрэнка Брэнсона на ноги. Вырвал пистолет из рук брата.
– Сейчас я окажу вам обоим громадную услугу, – бросил он ему и Уайатту.
Уайатт смотрел, как Одеттин отец тащит его отца по двору. Как они исчезают в том самом поле, где он когда-то дул в одуванчик, как в дудочку.
Этот выстрел прозвучал гораздо тише.
Отец Одетты всю жизнь будет считать, что плата, которую Господь потребовал с него за убийство Фрэнка Брэнсона, – нога дочери.
Так сказал его младший братишка, пастор.
Я рассказываю все это репортеру монотонно и как можно бесстрастнее. Я уже выучила эту историю наизусть.
Не понимаю, почему он хочет услышать ее от меня. Мы же с ним читали одни и те же показания Уайатта, Мэгги и преподобного Такера.
Репортер говорит, мол, это для того, чтобы понять, как каждый из нас воспринимает происшедшее, и сложить объективную картину. Будто кому-то еще есть до этого дело.
Наверняка просто хочет незаметно ввернуть вопросы, на которые мой адвокат, Финн, советовал не отвечать. С чего началась моя одержимость малознакомой женщиной? Что я почувствовала, когда ударила убийцу Одетты ее протезом? И какие ощущения от того, что я разгадала тайну убийства и стала героиней этой истории, хотя ею должна была стать Одетта?
– В смысле, должна была? – огрызаюсь я, прежде чем Финн успевает меня остановить. – Она и есть героиня этой истории.
Напоминаю себе, что Расти доверяет этому репортеру. Говорит, что, если я подтвержу факты крупной газете, пусть даже в конфиденциальной беседе, городу легче будет исцелить свои раны. Он просит об этом одолжении, мол, взамен он железно выполнит то обещание насчет моего отца.
Репортер клянется, что не назовет моего имени и в статье я предстану как «стойкая девушка, оказавшаяся в гуще событий во время расследования дела Одетты Такер», а не «одноглазая бедняжка, найденная в поле».
Он пододвигает диктофон ближе. Спрашивает про Мэгги.
Болезненный вопрос.
Потому что она чуть было меня не погубила.
В девять вечера Мэгги, как обычно, позвонила матери в дом престарелых, пока я сидела на диване в обнимку с ее дочерьми. Медсестра, как и всегда, включила громкую связь и вышла из комнаты.
Мэгги плакала. Сказала матери, что Одетта прислала меня, чтобы напомнить ей обо всем, что она не сделала. Ей просто нужно было выговориться кому-то, кто ее любит, пусть даже на следующий день мать ничего не вспомнит.
Мэгги не знала, что ее слушает еще кое-кто, кроме матери. Преподобный, часто навещавший жену, проскользнул в палату посреди разговора. Тихо сел в кресло и услышал, как Мэгги рассказывает про одноглазую девушку, которая прячется в Синем доме. А еще узнал, что Одетта вела дневник.
Затем он так же незаметно вышел. Медсестра сказала, что преподобный улыбнулся ей, пожелал доброй ночи и попросил принести жене еще одеяло.
Когда полчаса спустя он открыл свою Библию с тайником, там было два предмета.
Пистолет, который он зарядил.
И еще фотография – одна из серии.
Это ее отец Одетты хранил в ящике рабочего стола под замком, ключ от которого носил на шее.
Снимок, сделанный со странного ракурса, при лунном свете.
Обряд омовения, шестой по счету.
Двое мужчин: отец и дядя Одетты смывают с себя грехи в озере.
На обороте накорябано: «7 июня 2005».
Я рассказываю репортеру то, что узнала от Мэгги о дне исчезновения Одетты пять лет назад.
Мэгги приехала к матери в дом престарелых разделить с ней свое горе. Та коснулась родинки у нее на затылке. Как у твоего отца, на этом же месте.
Мэгги не помнила, чтобы у отца была родинка. Но в ее детстве пастору поставили диагноз – рак кожи. Возможно, родинку прижгли. А может, мать что-то перепутала из-за деменции.
Первым делом Мэгги попросила Расти очень внимательно посмотреть, нет ли у пастора шрамика на затылке. Его не оказалось.
Мэгги сказала Расти, что хуже всего не то, что в ней течет кровь Фрэнка Брэнсона, а то, что они с Одеттой не родственницы.
– Я верю Мэгги, – повторяю я репортеру. – Верю, что она ничего не знала.
– А преподобный? Ты сможешь его простить?
Финн ерзает на стуле. Я знаю: он никогда не простит.
Даже несмотря на то, что преподобный во многом признался в своих показаниях.
В том, что оставил лопату на крыльце. Одетта так и не постигла сути прощения.
Он же тогда позвонил, раскаиваясь и всхлипывая. Я был пьян. И той ночью чуть было не рассказал Одетте правду.
Он последовал за Одеттой в поле, где Уайатт закопал пистолет, из которого были убиты Труманелл и Фрэнк Брэнсон. Это была единственная задача Уайатта, и он ее провалил.
– Давайте на этом закончим! – Голос Финна гневно звенит в воздухе.
– Нет, я хочу ответить, – тихо говорю я.
Резко вдыхаю:
– Преподобный сказал, что это рука Господа направила его тогда к дому Брэнсонов. А его рука вынула глаз у Фрэнка Брэнсона – на память, – перед тем как набрать земли лопатой. И если бы пришлось, он сделал бы то же самое еще седмижды семьдесят раз, кем бы ни пришлось пожертвовать, и Господь простил бы его.
Я показываю ладонь с растопыренными пальцами, как у Труманелл.
– И еще он сказал, что эта рука, моя рука, и удар головой об пол в ванной стерли из его памяти то, что произошло с Одеттой в ту ночь. Я не позволю ему уйти от наказания.
Остаться бесстрастной не вышло. На последней фразе я срываюсь на писк.
Финн вскакивает со стула в углу. Беседа окончена.
Репортер кивает. Выключает диктофон и прячет его в рюкзак. Благодарит.
Но я знаю, о чем он думает.
Он считает, что я всего лишь оклахомская девчонка из трейлерного парка, которая угодила в небольшую передрягу.
И что мое обещание – лишь слова.
Так и есть. Ровно шесть слов.
Я перебираю в кармане обмахрившиеся края Одеттиного письма.
66
До начала занятий две недели, а я снова в Синем доме, несмотря на возражения Банни. Финн тоже не в восторге от этой идеи.
Я его упросила. Можно я доразбираю вещи? Мне нужно поставить точку. Я пообещала работать с девяти до пяти, как на обычной работе, а ночевать в отеле, а не в кладовке. Если Финна до сих пор беспокоит тот случайный поцелуй, со мной можно даже не пересекаться.
Он сказал, что оставит ключ под ковриком и чек на 750 долларов за работу.
Разумеется, я не в поисках душевного покоя сюда пришла. Его не существует для того, кто с десяти лет безуспешно пытается запечатать сургучом воспоминания о гибели матери. Я ищу то, что могли упустить тридцать восемь копов и криминалистов.
В то же мгновение, как я переступаю порог кухни, взгляд цепляется за пустоту среди книг на полке. Поваренная книга Бетти Крокер исчезла навсегда: ее в коробке вместе с другими уликами отвезли в специальный трейлер, предварительно просмотрев все страницы и взяв пробы для экспертизы, что не принесло существенных результатов. Без нее в кухне будто бы стало намного свободнее.
Открываю во всем доме жалюзи, впуская солнце.
Хорошо, что пол в ванной уже отмыли от крови, унесли мое «орудие», убрали следы дактилоскопического порошка и сняли белое одеяло-облако с кровати.
Методично обхожу дом, комнату за комнатой. Упаковываю старую жестяную банку из-под лент от пишущей машинки, полную шпилек, кружевное нижнее белье, соль для ванн, протез с фиолетовым лаком на ногтях и пять коробок патронов, найденных под неприколоченной доской пола.
