Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 261 (всего у книги 282 страниц)
Джедис вручила мне чашку с воздухом и тарелочку с пластиковой курицей и сорняками. Я сказала, что я вегетарианка, и она заменила курицу на шарик для пинг-понга.
– Это какашка единорога, – гордо пояснила она.
В общем, мы поиграли в дочки-матери, потом я нарасхват плела всем косички и учила ругательствам, которые пригодятся в первом классе, дальше мы устроили небольшой сеанс макияжа, после которого они все превратились в копии Джонбенет[669]669
Джонбенет Патрисия Рэмси – победительница детских конкурсов красоты в США, убитая в 1996 году в возрасте шести лет.
[Закрыть] и устроили импровизированное дефиле на тропинке из камней. Потом мы отправились в сад охотиться на жуков. Я уже сто лет не получала такого удовольствия от вечеринок.
Правда, не обошлось и без происшествий.
В процессе охоты на жуков я обнаружила, что куда-то пропала Аланна. Тед Высасыватель Улиток видел, как чертова Пинова дочь Малберри сунула Аланне в волосы червяка, и рассказал мне, что теперь она сидит и ревет в игрушечном домике.
Я заглянула в окно и спросила:
– Что делаешь?
Аланна шмыгнула носом, расчесывая волосы кукле Братц.
– Хочешь об этом поговорить? – предложила я.
Она отрицательно качнула головой и продолжила расчесывать.
– Ну ладно… Тогда, может, хочешь что-нибудь сделать?
Она поскребла пальчиком свое зеленое лицо.
– По-моему, Малберри следует проучить, тебе так не кажется? – предложила я, а она в ответ выставила вперед предплечье, все искаляканное фломастером. – Это она тебя так?
Вместо ответа девочка подняла ногу и продемонстрировала мне лодыжку. Там тоже были каракули и слова:
«ТЫ УРОДЕНА».
– Значит так, эта маленькая сучка больше не посмеет портить тебе жизнь. Она сует тебе в волосы червяка, а ты сунешь ей в трусы змею!
Аланна хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
– Она рисует у тебя на ноге, а ты разрисуешь ей лицо.
Она снова хихикнула.
– Она делает тебе больно, а ты дашь ей ногой в глаз и крикнешь: «Хрен тебе!» Договорились? «Не смей. Гадюка. Меня. Трогать». Повторяй за мной.
– Не смей дюдюка меня трогать.
Тут я услышала, как из-за домика кто-то зовет меня по имени, подняла глаза и увидела Марни, которая шла в нашу сторону через лужайку рука об руку со старым добрым Женопобивателем. Он был точь-в-точь как я себе и представляла: высокий, плотный, со светлыми волосами, остриженными в стиле Гитлерюгенд под машинку, и абсолютно без шеи. Он толкал перед собой коляску и одет был в то же, во что все остальные здешние мужчины, – идеально выглаженную рубашку-поло пастельного оттенка, шорты карго и легкие туфли на босу ногу. Ничуть не похоже на человека, который избивает жену. Скорее, на агента по недвижимости. Который служит на Третий рейх.
– Я должна бежать, потому что пришла моя подружка. Иди к остальным, собирай жуков. Когда всех соберете, положите их обратно, хорошо? Не давай Теду их съесть.
Мы с Аланной стукнулись кулаками, и она поскакала прочь – как раз в тот момент, когда Марни и Тим дошли до домика. Марни выглядела прекрасно – от путешествия в Кардифф и следа не осталось. Маска свежего мейка, чистые волосы, новое платье. Она определенно воспользовалась моим советом и стерла прошлую субботу из памяти.
– Привет, Ри! – сказала она, наклоняясь, чтобы обнять меня и поцеловать воздух рядом с моей щекой. – Это Тим. Тим, это моя подруга Рианнон.
В животе у меня несильно, но отчетливо что-то шевельнулось от восторга, когда Марни назвала меня подругой – она делала это уже в третий раз.
– Приятно познакомиться, – сказали мы оба, пожимая друг другу руки.
«Так вот он какой – тот, кто заставил тебя бросить балет, звонит тебе каждые пять минут и запрещает буквально все на свете», – подумала я.
Рукопожатие его было твердым, как акулий плавник. В другой руке он для довершения мужественного образа сжимал бутылку пива.
– Интересно, что она вам обо мне рассказывала? – спросил он.
Манчестерский акцент. Вот черт, обычно манкунианцы мне нравятся.
– О, да она только о вас и говорит, – сказала я, наклоняясь над коляской, чтобы посмотреть на крепко спящего Рафа.
Тим ткнулся носом Марни в ухо.
– Как приятно, детка. А как ваша беременность?
– Сплошное веселье, – улыбнулась я, опрокидывая в себя лимонад.
Мы бесконечно говорили о всяких младенческих вещах. Тим, похоже, был от этого в полном восторге, а я скучала. Еще ему как будто доставляло удовольствие выдавать все тайны Марни в том, что касалось неловких эпизодов беременности.
– Она вам рассказывала, как однажды описалась в очереди в «Маркс &Спенсер»? Господи, вот смеху было, правда, милая?
Марни, покраснев, ответила:
– В тот момент мне точно смешно не было.
– А какие у нее на последнем сроке были запоры – правда, милая? У вас тоже бывают?
– Никогда, – соврала я, чувствуя, что он и меня хочет заставить покраснеть. – Обычно у меня такой понос, как будто кто-то кран открутил и забыл закрутить!
Самодовольная улыбка сошла с его лица.
– Я пойду посмотрю, не надо ли Пин с чем-нибудь помочь, – сказала Марни, щеки у нее были такие пунцовые, что казалось, вот-вот прогорят насквозь.
Нет, ну кто так делает? Ненавижу, когда люди представят тебя совершенно незнакомому человеку и тут же исчезают, а ты извивайся в корчах, пытаясь поддержать разговор. Это происходило в моей жизни уже так много раз, что я даже и пытаться не буду придумать какую-нибудь тему для светской беседы.
Оказывается, придумывать ничего и не пришлось.
– Читал в газете про вашего парня, – сказал Тим. – Господи, ну и гондон.
– Ага, название подходящее, – сказала я, пока мы с ним оба неумолимо двигались к шведскому столу.
– И Прайори-Гарденз. Я вас видел тогда в новостях. Запомнил ваше лицо.
– Да-да, единственная уцелевшая в кровавой бойне, а потом выжившая еще и в одном доме с убийцей. Хотите автограф?
Он рассмеялся, одной рукой запрокинул бутылку и сделал глоток, а другой покачал коляску. Ну что за мужчина.
– Значит, вы жили с ним четыре года? И даже не догадывались ни о чем таком? Ну, про гомосексуализм и про то, что он делал?
– Эм, нет, не догадывалась, – сказала я и потянулась за кусочком халуми.
– И что же, вы будете давать показания, когда дело дойдет до суда?
– Похоже, придется, да.
– А тут еще и ребенок – как будете справляться в одиночку?
– Справлюсь, – вздохнула я. – Буду как львица. Вы видели эту документалку? Просто потрясающе.
– А правда то, что говорили ваши подруги, – что он вас бил и все вот это?
Изо рта у него слегка пованивало чесноком, отчего у меня то ли желудок, то ли ребенок (я не могла точно понять, что или кто) стал подергиваться. К счастью, тут как раз Марни вернулась с двумя пустыми тарелками для шведского стола и вручила одну из них Тиму.
– Ну что, познакомились немножко? – спросила она, как спрашивают родители, когда хотят, чтобы их будущие сводные дети нормально поладили.
– Ага, – сказала я. – Он меня расспрашивал про грязные секретики Крейга.
– Ну, Тим, ты что, правда?! Я же просила тебя об этом не говорить!
– Я просто спросил, как она будет справляться, если ему дадут пожизненное.
Пока Марни тянулась через шведский стол за самосой, Тим смотрел на меня. Его взгляд переместился с щиколоток вверх по ногам, дальше остановился на животе и, наконец, дошел до лица. Он, ничуть не смущаясь, буквально отымел меня глазами.
Не каждый мужчина, который на тебя смотрит, обязательно тебя хочет. Господи боже мой.
– Ты Тиму все про Кардифф рассказала, Марни?
Она засунула самосу в рот и стала медленно жевать.
– Да, там здорово, правда? Надо будет отвезти Рафа, когда он немного подрастет.
– А как вам спектакль? – спросил Тим под хныкающие звуки из коляски.
– Ой, просто отпад, правда, Марн?
Она кивнула, продолжая жевать.
– Но Марни, пожалуй, не хочется вступать в ЖМОБЕТ на постоянной основе, – сказал Тим, наваливая себе полную тарелку чипсов.
– Ой, правда? Почему, Марн? Разве тебе не понравилось?
Марни взглядом взмолилась, чтобы я замолчала.
– Ну да, конечно, понравилось. Просто я очень скучала по Тиму и Рафу.
– Ну это понятно! – сказала я, с хрустом раскусывая чипсину.
Тут Раф завопил. Из коляски повеяло говнецом.
– Обосрался, – сказал Тим, вытаскивая из корзины под коляской сумку.
– А, давай я, – сказала Марни и потянулась к нему забрать Рафа.
– Да не надо, я справлюсь – пойду переодену в машине, избавлю публику от вони.
Когда Тим ушел, Марни оказалась один на один с тем, чего боялась больше всего, – со мной.
– У тебя все в порядке? – прошептала я.
– Не прикасайся ко мне, – сказала она, отодвинулась и пошла вглубь сада.
Я поспешила за ней.
– Да что случилось?
Она была так напряжена, будто у нее в шее торчит камень с зазубренными краями.
– Я всю неделю из шкуры вон лезла, притворялась, будто ничего не произошло. Пыталась соскрести это с себя. Я здорово умею притворяться. Но рядом с тобой у меня не получается.
– Притворяться, как будто бы что?
– Как будто бы все нормально! Потому что на самом деле это не так. Мне даже смотреть на тебя противно.
– Ох, Марни, я явно что-то важное пропустила – может, объяснишь, о чем речь?
Она вытянула из кармана куртки телефон и вручила его мне. На экране была новостная статья, датированная прошлым вторником.
ТРУП МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА НАЙДЕН НА ОДНОЙ ИЗ УЛИЦ КАРДИФФА
Жертва, мужчина в возрасте 25–27 лет, был обнаружен в 3:30 ночи, заявил представитель полиции Южного Уэльса. Тело находилось в темном переулке рядом с Бейкерс-роу, неподалеку от Уортон-стрит, в центре города. Прибывшие на место происшествия медики констатировали смерть.
В настоящий момент на пересечении с Уортон-стрит установлено оцепление. Ведется следствие, в ходе которого изучаются записи с камер видеонаблюдения и проводится судебно-медицинская экспертиза.
Граждане, располагающие какими-либо сведениями, имеющими отношение к происшествию, могут связаться с полицией Южного Уэльса по телефону 101 или анонимно через организацию «СтопПреступность» по номеру 0800 555111, с указанием номера дела 66721/44.
– О боже, – сказала я. – Какая печальная история. Бедный человек.
Марни выхватила у меня телефон.
– Это ведь он, да?
– «Он»? Кто «он»?
– Не ври мне, Рианнон. Это Трой. И это сделала ты, да?
– Moi?
Она покачала головой, на глаза навернулись слезы.
– О господи. Ты заколола его ножом?
– А ты бы предпочла, чтобы тебя изнасиловали? У меня не было выбора!
– Что?
– Ты ведь ничего не помнишь, да? Клуб? Как шла по главной улице? Как он завел тебя в переулок? Как ты упала на булыжники?
– Я так и знала, что была на земле. Я же говорила тебе, что помню это.
– Ага, ну так вот, я тебя спасла от него. Он собирался тебя изнасиловать. И я сделала то, что должна была. Я тебя защитила. Можешь не благодарить.
Она некоторое время не могла выдавить из себя ни звука.
– У тебя был нож. Нет-нет, я сама его видела у тебя в сумке, в поезде. Ты сказала, что это фруктовый. Но я видела, что это другой нож.
– Давай ты успокоишься, ладно? Пойди глотни немного пунша, который Пин наварила, или чего-нибудь еще, пока Майн Фюрер не вернулся.
– А тебе плевать. Тебе ведь просто плевать, да? – проговорила она и сбросила с себя мою руку.
– Ладно-ладно, вот, смотри, я тебя не трогаю, раз ты вся из себя такая чувствительная!
Она покачала головой.
– И остальных тоже ты убила? Тех, которые… Ты подставила собственного парня? О боже.
– Все не так однозначно, как кажется, я могу объяснить.
– Спасибо, не надо. Держись от меня подальше, хорошо? Пожалуйста.
– Ладно. Но ведь мы все равно подруги, правда?
Она тряхнула головой и надула щеки, как будто ее сейчас стошнит.
– Я вообще не понимаю, что ты за человек.
Эти ее слова рубанули меня по живому. Где-то глубоко в груди разверзлась щель, и обратно ее было не закрыть. Я пыталась убедить себя в том, что это ерунда, ведь я же и раньше теряла друзей, и уж до нее-то мне точно нет никакого дела.
Вот только беда в том, что мне есть до нее дело.
Тим оставил Марни одну всего на пять минут, и вот он уже вернулся и желал срочно узнать, о чем мы тут разговаривали. Я почувствовала, как рука, сжимающая рукоять меча, начинает нестерпимо чесаться, поэтому незаметно исчезла со сцены и отправилась на поиски туалета. Сидя на унитазе, я пыталась сообразить, как так вышло, что, предупредив неминуемое изнасилование, я лишилась единственной подруги, и тут со двора донесся леденящий душу вопль.
Никто не мог понять, что происходит, пока через сад не примчалась на спринтерской скорости Пин, держа на руках Малберри, у которой лицо было все красное. Я подумала было, что она слегка перестаралась с аквагримом, но потом сообразила, что на лице у нее не краска, а кровь.
– Что случилось? – спросила Обен, которая во главе стада гостей бежала следом за Пин.
– Ее ударили по лицу ногой, – тяжело выдохнула Пин, усаживая Малберри за высокий стол-остров в кухне.
Я стояла в коридоре и наблюдала за тем, как разворачивается драма.
– Надеюсь, не очень сильно? – спросила Обен.
– Очень сильно! – возразила Пин. – И ударила ее ногой твоя дочь!
У Малберри под носом надувались кровавые пузыри.
– Она назвала меня жопой на ножках!
– Тсс, золотце мое, тсс, не повторяй таких слов! – засюсюкала Пин, одной рукой нежно прижимая к себе лицо девочки, а другой прикладывая к ее носу мокрые салфетки.
Обен изумленно отшатнулась:
– Джедис ее ударила? Да не может быть!
– Нет! Не Джедис! Аланна!
– Аланна? – Обен расхохоталась. – Не говори ерунды. Аланна даже муху…
– Это она меня ударила! Она! – завопила Малберри. – И это вот она сказала ей так сделать!
Малберри указала на меня. Я вошла в кухню. Все, кто стояли снаружи, смотрели на меня. И все, кто находились внутри, тоже смотрели на меня. Родители заслоняли от меня детей. Было похоже на тот момент в «Один дома»: «Посмотри, что ты наделал, маленький ублюдок!»
Вот только мне совсем не было стыдно. Я была скорее воодушевлена. Столько внимания к моей персоне – полный восторг! У меня в животе празднично стреляли бутылки шампанского.
– Из головы кровь всегда сильно хлещет, – сказала я. – Выглядит хуже, чем есть на самом деле.
Пин оглянулась на меня.
– Ты сказала Аланне ударить мою дочь ногой в лицо?! И плохим словам тоже ты ее научила? ЗАЧЕМ ТЕБЕ ЭТО ПОНАДОБИЛОСЬ?
Джедис вдруг возникла рядом с Обен и прижалась к ее бедру.
– Мамочка, Малберри все время обижает Аланну.
– Я посоветовала Аланне постоять за себя. И, видимо, она это сделала.
Аланна была во дворе, она плакала, уткнувшись в плечо Деб. Малберри по-прежнему получала первую медицинскую помощь за кухонным столом.
Слышно было, как во внутреннем дворике тихо переговариваются: «Какая безответственность. Разве можно такое говорить ребенку? Почему было просто не поставить девочку в угол?»
Пин подхватила:
– Мне жаль твоего бедного ребенка, Рианнон, если ты собираешься стать вот такой матерью. Теперь, благодаря тебе, сразу два ребенка навзрыд рыдают, а вообще-то у нас тут планировалось веселье и праздник. Спасибо тебе большое!
Тишина. Еще немного осуждающих взглядов. Откашливания. Карябание вилкой по тарелке. «Рианнон, ты просто какое-то проклятье!» Некоторые дети снова вышли во двор, им не терпелось продолжить играть.
– Насколько я понимаю, вечеринка окончена, – сказала я, ставя на стол бокал и оглядывая собравшихся. – А я так ждала фейерверков.
Я видела, как шевелятся их губы: Тим разговаривал с одним из пап, укачивая на руках младенца Рафа. Я отыскала взглядом Марни, надеясь на ее поддержку. Но она отвернулась.
Среда, 21 ноября
28 недель и 3 дня
Я все еще ужасно зла из-за барбекю.
«Мне жаль твоего бедного ребенка, Рианнон, если ты собираешься стать вот такой матерью».
Я зла не из-за того, что она сказала или как она это сказала, а из-за того, что у меня не нашлось наготове какого-нибудь мерзкого словца, чтобы ей ответить. Обычно мне ничего не стоит рубануть с плеча кого угодно, но на этот раз Пин задела меня за живое.
Потому что была права. Я уже сейчас ужасная мать, а ведь ребенок еще даже не родился. Я учу детей ругательствам. Советую им бить друг друга ногами по лицу. Прячусь, когда рядом плачут младенцы. Я действительно буду ужасной матерью. По-другому и быть не может. Я рождена для того, чтобы отнимать жизни, а не давать их.
Заказала сегодня всяких вещей на замену в Доме с колодцем: точно такие же столовые приборы, подушки, диван и одно кресло. Стоило мне это половины печени, потому что по большей части все это удалось найти только на eBay, но, как говорится, что сделано, то сделано, фарш невозможно провернуть назад. Теперь все это должны туда доставить. А мне надо собраться с духом и поехать навести в доме порядок, пока не приехали новые вещи. То есть поскорее.
Марни на сообщения не отвечает. И на звонки тоже. И даже на твиты. Интересно, она донесет на меня в полицию? Кто знает? Может, и следовало бы.
Элейн ушла из ЖМОБЕТ. Во время встречи вечером в понедельник Дорин и Эдна отвели ее «в сторонку на пару слов» (на самом деле – выскочили на нее из засады). Почти весь вчерашний день и все сегодняшнее утро она убивалась у себя в комнате. И за это время не сказала ни слова ни мне, ни Джиму.
Хотя одну вещь она мне сегодня за завтраком все-таки сообщила.
– Рианнон, я тут читала статью о том, что беременные женщины иногда подхватывают какую-то особую заразу прямо из почвы. Возможно, тебе сейчас лучше не работать в саду.
Еще одна преграда на моем пути. Высоко в горы забираться нельзя, глубоко в море нырять тоже нельзя, нельзя даже бегать за овцами и пугать их. Ненавижу беременность. Я еще не говорила?
Только вот Библию мне по-прежнему читать дозволяется, хоть этой радости земной меня пока не лишили. Возвращать ее ЖМОБЕТ я не собираюсь, хоть они и просили. Я постоянно ее читаю, обычно перед сном. Возможно, именно поэтому я сейчас совсем не сплю. Мы с Библией во многом друг с другом соглашаемся. Например, в вопросах убийства. Вот только в отношении мести у нее какое-то туманное мнение.
Например, в Первом послании Петра (стихи 9 и 12) говорится: «Не воздавайте злом за зло… Лице Господне против делающих зло (чтобы истребить их с земли)». А в главе 15 Послания к фессалоникийцам написано: «Всегда ищите добра и друг другу и всем».
Так разве же устранение того, что причиняло столько боли людям, – например, насильника или педофила – это не добро для всего человечества? Чтоб добрым быть, ты должен быть жесток, разве нет?
А в Послании к римлянам: «Мне отмщение, и аз воздам», – говорит Господь Бог. Но ведь и у Господа Бога иногда должен быть отгул, вы так не думаете? Я просто слегка разгружаю его завалы с работой. Примерно так же, как было у меня в «Газетт», только тогда я готовила всем кофе, разбирала почту и писала тексты про цветочное шоу, про которое больше никто писать не хочет, а теперь убиваю тех, на кого у Бога не хватает времени. Не понимаю, что в этом плохого.
Я опять хочу убивать – но это только на уровне головы. А тело меня в этом вопросе опять подставляет. Убийство Троя не принесло мне никакого удовлетворения. Я уже поняла, что, пока у меня внутри выпекается этот ребеночек, прежней радости мне процесс убивания не доставит. Может, это вообще уже навсегда, не знаю. Я даже представить себе не могла, что буду так себя чувствовать. Сбитой с толку. Перекошенной. Не в себе.
Не понимаю, почему Марни со мной не разговаривает. Не понимаю, почему сегодня утром в городе она сделала вид, что меня не видит, когда я к ней подошла. Ведь она вроде как моя подруга, моя лучшая подруга. Может, это действительно так, и именно поэтому ко мне до сих пор не явились из полиции. Она хранит мою тайну, как и положено настоящей подруге.
На душе тоскливо. Возбуждение субботнего вечера давно улетучилось, и на его месте в груди осталась только желеобразная мутная клякса – здоровенный комок яда размером с Джаббу Хатта. Я хочу, чтобы у меня снова была подружка. Хочу опять слышать своего ребенка – и не только с помощью доплера. Я все постукиваю себя по животу…
Тук-тук! Кто там? Я – плод. Что за плод?
Но мне никто не отвечает. Все от меня уходят. Я снова и снова слышу, что Иисус всегда мне друг, но где он, когда к нему стучишься? Где мой знак, что Он со мной, присматривает за мной, как Человек на Луне? Что же, я должна просто в это поверить? Не знаю, сумею ли.
Это ведь все херня полная, да? И все-таки я в нее проваливаюсь с головой.
Дошла до Дома с колодцем, чтобы начать разбираться с беспорядком, который там устроила, – невозможно было дольше откладывать. На какое-то время зависла в саду, полежала на могиле Эй Джея. Стало прохладнее, и сад снова умер, чтобы приготовиться к зимним морозам. Настроения это мне не улучшило. Я вошла с заднего хода, приготовившись ринуться в бой…
…но там ничего не было. Ни следа того, что произошло. Каждый осколок посуды и комочек пуха из дивана испарился, как будто их тут никогда и не было. И пахло чем-то новым – так пахнут вещи, принесенные из химчистки. Запах гниющей человечины по-прежнему угадывался, но кто-то тут определенно все отмыл. Мэри Поппинс колданула куда-то на фиг все, что я тут устроила. Разодранный диван, порванные занавески, битая посуда – все исчезло.
В гостиной из мебели осталось одно-единственное кресло.
И теперь в этом единственном кресле кто-то сидел. Кто-то живой и с улыбкой во весь рот.
А если я не ошибаюсь, самодовольная улыбка плюс плащ равно инспектор полиции.
– Привет, Рианнон, – сказал он. – Я все думал, когда же ты вернешься.
Что произошло в следующие тридцать секунд, я описать не могу, потому что вырубилась. Видимо, кровь прилила к голове, когда я увидела его там – большого мускулистого мужика, который сидел, откинувшись на спинку кресла, расслабленный и торжествующий, как Пи Дидди на «Мет Гала», – и я кирпичом рухнула на ковер в гостиной.
А когда пришла в себя, то лежала на полу, с диванными подушками, подложенными под обе ноги. Он сидел в кресле.
– Ага, очнулась, – сказал он. Северный лондонский акцент.
– Вы кто, на хрен, такой? – спросила я, впечатываясь спиной в стену. Живот напрягся и стал как баскетбольный мяч, в голове стучало. До кухни я добраться не могла, а значит, не могла добраться до ножей. Один шаг – и он меня схватит.
Он продолжал таращиться на меня, осматривая с ног до головы и постепенно расплываясь в странной улыбочке.
– Кто. Вы. Такой? – снова спросила я. – Вы от Жерико?
– Меня зовут Кес, Рианнон, – сказал он и улыбнулся так радостно, как будто в его словах содержался ответ на все вопросы, кружащиеся у меня в голове. – Вроде бы за два года я не так уж сильно изменился? Разве что борода немного поседела. Ты ведь получала мои записки, а?
Сердце заколотилось как сумасшедшее. Бить или бежать, бежать или бить, бежать или бить? Ну, по правде говоря, я не годилась сейчас ни для того, ни для другого. Я попалась – лежу, как рыба в ведерке, и бешено хлопаю плавниками.
– Какие еще записки?
– Я тебе в почтовый ящик бросил их штук пять, не меньше. Ты ведь сейчас живешь у своих свекров у моря, да? А я – Кес, Рианнон. КЕС.
Мозг отказывался работать. Лицо человека то проявлялось, то исчезало в тумане. Если я куда и убегу, то не дальше, чем метров на тридцать от входной двери вверх по холму. Конец игры.
– Ну тогда, может, инспектор Хойл? Кестон Хойл? Извини, бывший инспектор, ушел в отставку около года назад.
Он потер седые участки волос над висками – было странно их там видеть, потому что он вроде не выглядел старым.
Я, придерживаясь за стену, поднялась на ноги. Он с кресла не встал. Вот тут-то муть смятения и паники рассеялась. Я его узнала.
– Записки? «Другому не стоит хеллоу»?
Он поморщился и засмеялся одновременно.
– Лично я писал: «Друг Томми, Кестон Хойл» – и указывал свой номер телефона. Я пытался дозвониться сам, но какой-то мужчина постоянно посылал меня куда подальше.
– Мы думали, это журналисты. Вы бы могли назваться школьным товарищем или кем-нибудь вроде этого.
– Не подумал.
– Почерк у вас просто ужасный. Мы решили, что вы какой-то ненормальный.
Он развел руками.
– Виноват. Надо было писать печатными.
Я хотела сесть, но, поскольку сидеть больше было не на чем, Кестон встал из кресла и предложил его мне.
– Вы часто с папой спарринговали в спортзале.
– Ага, до операции на колене я любил потренироваться на ринге.
Я засмеялась – видимо, от облегчения. Чем дольше я на него смотрела, тем больше вспоминала. Его искрящаяся улыбка, сияющие глаза, большие грубые руки, похожие на кленовые листья. Там, где сначала я увидела только «полицию», теперь всплыла картинка, как он стоит по ту сторону боксерской груши и колотит изо всех сил, пока папа ее удерживает. Как смеется вместе с папой в кафе после тренировки. Как сидит в кресле у нас на кухне, мама готовит чай, а папа стоит, опершись о стол. Как помогает нам с папой закопать Пита Макмэхона ночью в лесу. Как согревает мои замерзшие руки в своих ладонях. Он был хорошим другом. Одним из лучших – я так и слышала папин голос.
Тут в моем тетрисе «Кестон» еще одна фигурка нашла свое место.
– Вы приходили на похороны. Вы с женой принесли венок в цветовой гамме «Арсенала». Золотистые лилии, красные розы и хризантемы.
– Типа того, – улыбнулся он. – С ней-то мы больше не живем.
– Она через несколько дней после папиной смерти привезла нам с Серен огромную корзину всякой еды. А вы приезжали к папе в морг. Я как раз выходила и встретила вас на пороге.
– Я всегда так прощаюсь со своими дружками, как бы провожаю их в последний путь. Не знаю почему, всегда так делал. Но с Томми жалею, что зашел. Теперь я все время вспоминаю его таким, а это был совсем не он.
Иногда я вижу, что чувствуют люди. На лице Кестона в тот момент читалось то, что он видел в том гробу: клочья волос, сморщенный рот, желтую кожу. Кес прав: это был не мой папа. Мы оба помнили его другим: мускулы, татуировки, улыбка во весь рот, энергия через край, как у молодого пса.
– Есть фотография: папа держит меня новорожденную на одной ладони, а на другой его руке повисла Серен, оторвав ноги от земли. На обратной стороне он написал: «Атлант, который держит мой мир». Он был такой сильный. Но, когда заболел, начал исчезать. Сначала волосы в сливном отверстии. Потом обручальное кольцо переместилось с безымянного на большой. И еще я видела, как у него с руки соскальзывали часы.
– Да он был просто титаном, – сказал Кестон. – Здорово меня выручил – да что там, спас.
– Спас?
– Конечно. Он ведь за нас отсидел.
– За вас?
– За нас за всех. За всех парней. Когда его взяли, было ясно, что он действовал не один, но он ни слова не сказал. Ни одного имени не выдал. И просидел бы еще дольше, если бы не рак. А заговори он, мне бы пришлось тяжелее, чем им всем. Не только посадили бы, но и пенсию отняли бы. А ты представляешь, каково за решеткой бывшим копам? А если ты еще и черный? У тебя, кстати, его глаза.
– Он сказал, я могу их взять.
Кес улыбнулся широко и от всего сердца.
– Я смотрю, яблочко от яблони?..
У меня в груди слегка заискрило от гордости. Было так здорово встретить кого-то, кто помнил папу таким же, каким его помнила я, и слышать, как кто-то говорит о нем как о человеке, который существовал на самом деле, а не о какой-то бесплотной тени из Хиросимы, которую видела только я одна, или воображаемом друге, которого создало мое гнилое сознание.
– Том говорил, тебе нравилось смотреть. Как мы это делали с ними со всеми.
Я не ответила.
– Ага. Говорил, что ты на этом прямо помешалась. Я знаю, что это все ты, Рианнон. Знаю, что парень твой невиновен. Сколько у тебя уже?
Я понимала, что отнекиваться бесполезно. Поэтому просто прикусила губу. Едва заметно пожала плечом.
– Сбилась со счета? – Голос Кеса прозвучал громче. Резче. С хрипотцой курильщика. Он наклонился вперед, покачал головой. – И все подонки, да?
– Да, все подонки. – Я впервые ему соврала.
– Что посеешь, то и пожнешь, Рианнон. Всегда.
– Ну, с вами этого не произошло.
– Не произошло. Потому что обо мне заботились такие люди, как Томми. А я обещал ему, что, если запахнет жареным, я позабочусь о тебе. Он весь так и сиял, когда у тебя появился Крейг.
Я смотрела на него не мигая.
– Ты уверена, что он заслуживает всего этого?
– Он мне изменял.
Кес нахмурился.
– Не очень-то справедливый обмен, тебе не кажется? Пять убийств за поход налево?
– Это был не поход налево. Он ее любит.
– Все равно перевес.
– Я хочу, чтобы он страдал.
– Рианнон, ему грозит пожизненное. По-моему, этот раунд ты уже точно выиграла, с лихвой. Он в нокауте, мозг расплескался по ковру.
– Почему бы вам тогда не сдать меня властям? Вам же наверняка этого хочется.
– Думаю, я в самом деле мог бы пригласить их сюда и предложить взять пробы в той дыре на кухне, вскопать цветочные клумбы во дворе и все такое. Посоветовать присмотреться повнимательнее к твоим передвижениям в те ночи, когда твой парень якобы совершал убийства. Но ведь и ты могла бы сделать то же самое со мной, правда?
– Да неужели?
– Конечно. Могла бы рассказать им, что видела меня у каменоломни в ту ночь, когда в карьер улетел Лайл Девани. В тот день на складе. В лесу.
– Мне нужно попить.
Я поймала себя на том, что как бы спрашиваю у него разрешения встать. Он пошел следом за мной на кухню, держась на некотором расстоянии. В шкафчике обнаружилось два неразбитых бокала. Я достала один и наполнила его. Выпила все до дна и налила снова. Никак не могла утолить жажду.
– Почему я должна вам верить?
– А ты помнишь тот вечер, когда убила парня своей сестры? И как мы с тобой и с твоим отцом рыли яму в лесу у вас за домом? Об этом знаем только ты да я.
– И еще Человек на Луне.
– Что?
– Человек на Луне там тоже был. Подсматривал сквозь листву. Наблюдал.
– Послушай, Ри… Кости того парня все сплошь в моем ДНК.
– Это был мой первый, Пит Макмэхон.
– Но ведь у тебя была веская причина, правильно? Ты сделала это ради Серен. Чтобы не позволить ему причинить ей зло.
– Она меня за это так и не простила.
Кес остановился на краю колодца. Взял с микроволновки фонарик и посветил вниз. Я проследила глазами за лучом. Колодец был пуст.
– Неплохо выглядит, а?
– Где он? – спросила я.
– Все там же – в той или иной форме. Раствор гидроксида калия махом раздел его до костей. Абсолютно естественный процесс, который происходит с любым телом, когда оно начинает разлагаться. Я всего лишь немного ускорил дело.
– Но я там вообще ничего не вижу.
– Ну, это потому что сверху он теперь покрыт новым слоем бетона. Лучше бы пока подержать колодец открытым, чтобы как следует просохло. Для этого нужен доступ воздуха.
– Когда вы все это сделали?
Кес вытащил для меня высокий кухонный табурет.
– Как только ты в тот день ушла. Ты ведь с тех пор так и не возвращалась. И я подумал, что тебе, пожалуй, нужна подмога.
– Я не нуждаюсь в том, чтобы за мной убирали.
Он удивленно вытаращил глаза.
– Насколько я вижу, нуждаешься. Когда ты собиралась к этому всему приступить? – спросил он и пожал плечами. – Кстати, кто это вообще был такой – этот Обитатель Колодца?
