Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 86 (всего у книги 282 страниц)
«Девушки» во множественном числе, потому что в воображении моего напарника Уайатт горстями раскидывает вокруг человеческие кости.
Вентиляция в потолке гонит воздух, похожий на горькую холодную тюрю. Растираю руки, чтобы унять дрожь. Мамаша Разрешите, которая отвечает за кондиционер, нарочно выкручивает его на максимум, используя все методы, чтобы действовать Уайатту на нервы. Для нее нет никого хуже, чем тот, кто обижает девушек. Мои коллеги, конечно же, не предложили Уайатту ни еды, ни воды, ни сходить в туалет. На ржавом писсуаре в углу камеры табличка, что он сломан, но это враки.
Уайатт поднимает голову и кивает на камеру, мигающую зеленым.
– На нас смотрят, – подтверждаю я.
Выглядываю в коридор. Пустой. Три соседние камеры – тоже. Двери в обоих концах коридора закрыты.
Поворачиваюсь к камере затылком:
– Аудиозапись не работает уже два месяца. Так что я буду говорить. А ты – слушать. Это Нэнси Рэймонд позвонила в полицию после того, как ее дочь Лиззи вернулась домой из школы. Лиззи я знаю. Она нянчится с детьми моих соседей. Я только что прочла ее показания. Давала она их неохотно, как и в документалке. Мать говорит, мол, дочка боится тебя разозлить и исчезнуть вслед за Труманелл.
Ноль реакции. Делаю глубокий вдох.
– Лиззи в показаниях говорит, ей кажется, что ты несколько раз следил за ней, но, возможно, она спутала тебя с каким-нибудь репортером. На этот раз есть свидетель. Ты подъехал к девочкам, когда они возвращались с тренировки. Спросил, по-прежнему ли фото Труманелл висит в раздевалке. Сказал Лиззи, что она настолько похожа на Труманелл, что ты поначалу подумал, что перед тобой – твоя сестра. Потом ты сфотографировал Лиззи без спроса. У полиции есть доказательство: твой телефон. Пока мы разговариваем, кто-то изучает твои поисковые запросы.
Даю Уайатту время осмыслить услышанное. На земле нет ни одного человека, которому не хотелось бы скрыть некоторые свои поисковые запросы. Для копа мобильник – золотая жила, откуда по крупицам добывается информация, которой можно шантажировать. Человеку, связанному с расследованием, никогда и ни при каких обстоятельствах не стоит носить с собой телефон.
Загорелая кожа Уайатта кажется бледной в ярком люминесцентном свете. На лице – ноль эмоций. Я старалась говорить как можно спокойнее. Но внутри кипит ярость. Я хочу, чтобы и он, и те, кто смотрит это немое кино, гадали, на чьей я стороне.
– Да что, черт побери, с тобой не так, Уайатт? Напиваешься. Пугаешь до полусмерти девчонок. А с Лиззи ты как обошелся? Жестоко. Милая, застенчивая девочка, которую дразнят из-за сходства с Труманелл со средних классов школы. Всем известно, что она поэтому волосы обесцветила и линзы цветные носит. И подумывает сделать операцию на носу, хотя он у нее идеальный. Да мне, как и всем остальным копам в участке, не верится, что ты не искал ее специально, чтобы спровоцировать…
– Мне нужно было увидеть ее своими глазами, – перебивает меня Уайатт. – После фильма.
– Не говори. Ничего. Что бы там тебе ни было нужно, это самоубийство. За каждым твоим шагом следят. Мой напарник, Расти, собирается тебя допросить. Он тебе не друг, хотя скажет, что мы с ним – друзья. С ним будет еще один коп, который тоже тебе не друг, да ты и сам сразу поймешь. Решишь, что сто раз видел по телевизору игру в «хорошего-плохого полицейского» и с тобой этот номер не пройдет. Но в реальности не попасться очень трудно, Уайатт. Они сыграют на каждом нерве. Сломать можно любого. Любого. Тебе захочется все как следует объяснить, и тогда один из них сделает вид, что хорошо тебя понимает. Не ведись. – Я снова делаю глубокий вдох и шумно выдыхаю.
Удивительно, что в таком холоде еще не идет пар изо рта.
– «Я отказываюсь отвечать на вопросы без адвоката». Вот что ты им скажешь, вместо того чтобы дать в морду. Они постараются разбудить в тебе зверя. Им только подавай таких мускулистых подозреваемых. Они даже шутят между собой, перед тем как зайти в допросную, мол, я пошел за сахаром. А знаешь, кто придумал это выражение? Мой прадедушка, в честь Сахарного Рэя Робинсона[109]109
Шугар Рэй Робинсон (Уокер Смит-младший, 1921–1989) – легендарный американский боксер-рекордсмен, изменивший стиль и технику современного бокса. Прозвище Сахарный ему дали за подвижный, как бы заигрывающий («сладкий как сахар») стиль ведения боя.
[Закрыть]. Фанатом его был. И сам тут свои боксерские навыки применял. – Я задумчиво перевожу взгляд на потолочную камеру.
Мне известно, где у нее слепая зона. Но насколько сильно можно взбесить Расти?
– Сдвинься на край. – Я хватаю Уайатта за руку. – Серьезно. Ладонь давай.
Уайатт медленно разгибает пальцы. У нас есть кусочек пространства, настолько крошечный, что моя нога упирается в колено Уайатта. Я пишу на его ладони шариковой ручкой, сначала слабо, потом – с нажимом, преодолевая изгибы и мозоли.
– Это сотовый моего мужа. Как ты знаешь, адвоката. Очень хорошего. Я позвонила ему, он едет, но будет здесь через час с лишним. Пока что тебе вменяют пьянство, нарушение общественного порядка и ненасильственные действия сексуального характера. Надеюсь, больше ничего не добавят. Родители девочки весьма расстроены, и у них много друзей в церкви, так что шумиха дальше не пойдет. Тебе лучше переночевать здесь, чтобы толпа выдохлась, а рано утром ходатайствовать об освобождении под залог.
Так советовал Финн.
Я не ожидала, что он пообещает приехать. Думала, пошлет коллегу. А позвонила, потому что в фирме ему несколько лет намекали, что неплохо бы засветиться в деле Брэнсона. Каково это – быть женатым на участнице легенды? А заниматься сексом с одноногой? Второй вопрос никто вслух не задавал, но он подразумевался. Я сочла, что звонок Финну – меньшее, что я могу сделать для него после своего ужасного поступка. Так у него будет возможность преподнести партнерам громкое дело, за которое любой техасский адвокат взялся бы совершенно бесплатно.
– Финн знает. О нас, – говорю я спокойно, глядя на плиточный пол.
Толпа скандирует все более оскорбительные лозунги. Я разбираю отдельные слова и фразы: «Лиззи», «убийца», «Спасите наших девочек!». Непохоже, чтобы кто-то выдохся. Снаружи собрались мстители худшего сорта. Они носят серебряные крестики на цепочке, кепки и футболки с надписью: «Живи правильно». До полуночи мастерят своим первоклашкам макеты форта Аламо из сахарных кубиков для школьного проекта, отменяют круиз на День благодарения, чтобы принести индейку бабуле в больницу, тратят месячную зарплату на операцию для любимого пса. Любят Бога и семью столь же истово, сколь ненавидят чужих.
– Не знаю, выходит ли сейчас Труманелл за пределы ранчо, – говорю я тихо, – но здесь с ней не разговаривай. Это сильно осложнит выход под залог.
– Что ты сделала с Энджел? – сдавленно спрашивает Уайатт, неотрывно глядя мне в глаза.
В камеру нас по-прежнему не видно. Представляю, как Расти ерзает на стуле и чертыхается от вида пустой скамьи на экране.
Наклоняюсь ниже:
– Энджел вчера получила новый глаз. Блестящий, красивый. Это изменит ее жизнь. Но если кто-то спросит, ты не знаешь никого даже близко похожего. Никогда не подкатываешь к девушкам. Ходишь в рейсы. Чинишь забор. Ешь. Спишь.
Сквозь тонкую дверь, отделяющую диспетчерскую от камеры, доносится смех моего напарника. Нарочито громкий, предназначенный для особых случаев. Дружеское предупреждение, что время на исходе.
18
Мерю шагами крошечную камеру. Прошло еще пять минут, а Расти все нет. Никто так не умеет мариновать подозреваемого, как он.
Уже не впервые думаю, что меня Расти тоже маринует все эти годы.
Позволил мне так долго пробыть наедине с Уайаттом не просто так. Не из благодарности за все банки «Доктора Пеппера», которые я оставляла на его столе во время полуночных дежурств или за тот раз, когда я пристрелила нарика, который выскочил из ванной и приставил пистолет к его груди.
И Расти, и Уайатт отнимают у меня время, которое я могла бы потратить на спасение живой загадочной девочки. И все же я не могу просто уйти из этой камеры. Беру Уайатта за другую руку и на ней тоже пишу.
– Это телефон моей кузины Мэгги. Его знают всего несколько человек. Мы с ней постоянно на связи. Запомни номер. Плюнь и сотри. Не звони и не спрашивай меня напрямую. Не хочу, чтобы меня отстранили от расследования. Пока что я нужна Расти. Он считает, что я что-то знаю. И будет со мной работать.
Вместо того чтобы отпустить его ладонь, я сжимаю ее сильнее.
– Не могу объяснить, но когда позвонил Расти… моим единственным побуждением было защитить тебя. Это я и делаю. Если ты когда-нибудь меня любил, докажи, что я не ошиблась.
От этой фразы я вновь становлюсь шестнадцатилетней.
Зря.
По руке, которая сжимает ладонь Уайатта, пробегает холодок.
Стены камеры начинают кружиться и двоиться – белые квадратики пола, лицо Уайатта, бледное граффито, изображающее петлю висельника. Закрываю глаза. Тоже зря.
Непроизвольно, как и всегда, вспоминается та ночь.
Машина сделала всего один оборот, как железная кабинка карусели. И затормозила в темноте, окном уставившись на узкий полумесяц. Израненная нога застряла в зазубренных, как горные пики, осколках стекла. Я пыталась ее высвободить, но тело не слушалось. Я молилась в эту черную дыру, чтобы меня нашли. Но Бог был где-то далеко.
Когда меня осторожно занесли на носилках в карету «скорой помощи», я была похожа на ледяную скульптуру, доставленную на банкет. Все знали: еще несколько часов – и я бы растворилась во времени, ушла навсегда. Все тело ощущалось заледеневшим, как сейчас рука.
Так помню все я.
На самом деле в небе была полная луна. Мне сказали, что грузовик перевернулся не один раз, а по меньшей мере три, нога застряла в разбитом окне и несколько раз ударилась о дорогу. По словам моего дяди, пастора, Бог все время был рядом, потому что ветеринар, которого вызвали на сложные роды у коровы, ехал медленно, высматривая нужный поворот. Он увидел машину в кювете, белеющее запястье в разбитом окне и наложил жгут мне на ногу, иначе я бы умерла. Нога оставалась в таком положении до тех пор, пока хирург не достал пилу.
Все сошлись в одном. Слез не было, совсем, но потом я случайно услышала, как врач в больнице прошептал: «Ампутация». Отец сказал, что если он попадет в ад, то там будет безостановочно проигрываться звук, который я издала в тот момент.
Сейчас же за окнами тюрьмы звучит «О, благодать!». Толпа выбрала воодушевляющую версию этой песни, и теперь она просачивается внутрь сквозь каждую трещину в стенах.
Дядя рассказывал, что этот христианский гимн написал работорговец в 1700-е годы. Бо́льшую часть своей жизни, а может, и всю этот человек вел себя отвратительно. Мы же восхищаемся этим гимном. Он спасает наши души. Мы поем его на похоронах. Здесь как и во всем остальном: под привязчивой мелодией скрывается неприглядная правда.
– Одетта, все нормально?
– Мне надо идти. – Я выдергиваю руку из ладони Уайатта.
Я уже вожусь с замком камеры, и тут Уайатт плюет на ладонь.
– Я твоего мужа ни разу не видел, но если он приедет меня защищать и не приставит мне пушку к голове, то такому человеку не стоит изменять на парковке, – протяжно говорит Уайатт.
В его голосе больше нет беспокойства.
Медленно поворачиваюсь, голова все еще слегка кружится. Уайатт растирает плевок на ладони, как я и просила. Чувственно. Иронично.
Уайатт будет стоять на своем и в присутствии Расти с Финном. И возможно, даже победит.
Я же точно проиграю. И лишусь одного из них. Или обоих.
– Давай проясним. – Мой голос глухо прорезает стылый воздух. – Финн не на твоей стороне. Но почему-то еще на моей.
19
Я лежу среди скомканных простыней; в полусне, под закрытыми веками будто проигрываются кадры кино.
Из-под рождественской елки скалится коробочный Санта.
На солнцепеке в стеклянном гробу лежит Труманелл – запястья и лодыжки крепко оплетены одуванчиками.
Я в парке ловлю крошечный красный мячик, в котором заключен голос Энджел.
Усилием воли задерживаюсь во сне и возвращаю себе контроль над ситуацией.
Затыкаю Санте рот ладонью. Разбиваю молотком стеклянный гроб и освобождаю Труманелл. Ловлю и проглатываю крошечный мячик, который дает мне способность говорить за Энджел.
Но слова не идут из горла, и я распахиваю глаза, задыхаясь. Где-то шумит вода. Душ. Но я осталась одна. Значит, в Синий дом кто-то вошел.
Я в постели и без протеза – максимально беззащитное состояние. Резко нахлынувшая паника, которую невозможно объяснить тем, кто за считаные секунды может вскочить с кровати.
Не знаю, в приступе ли ярости Оскар Писториус всадил в свою подругу четыре пули через дверь ванной. Это известно лишь ему. Но один из аргументов защиты мне понятен: безногий человек проснулся посреди ночи и запаниковал.
Сквозь жалюзи пробивается рассвет. Я хватаю со стола пистолет. Сползаю с кровати и, опираясь на костыли, ковыляю мимо протеза, который бросила на пол вместе с формой, когда вернулась из участка каких-то несколько часов назад. Дверь ванной приоткрыта. Слегка толкаю ее локтем.
Финн стоит в душе, прислонившись к стене. Глаза закрыты, струи воды текут по лицу. В каком же неустойчивом состоянии мой ум и мой брак, если мне даже в голову не пришло, что это может быть он!
Финн проводит ладонью по мокрому лицу. Открывает глаза и, похоже, совсем не удивляется, увидев разъяренную жену с пистолетом. Он смотрит на меня сквозь стеклянную створку душевой кабины тем же пристальным взглядом, как когда я впервые при нем сняла с себя все, включая протез. Он мог выбрать любую другую девушку в баре, где мы встретились. Большинство из них извивались на танцполе.
– Ты красивая, – сказал он мне в ту ночь. – Само совершенство.
Я кладу пистолет на край раковины, сердце все так же бешено стучит. Открываю дверцу душа и отбрасываю костыли. На мне старая футболка Финна с «Чикаго кабс»[110]110
Chicago Cubs – американский профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в городе Чикаго, штат Иллинойс.
[Закрыть], которую я вытащила из грязного белья после его ухода. Он подхватывает меня, потому что я не оставила ему выбора.
Я обнимаю его, струя воды ослепляет, футболка прилипла к телу, как вторая кожа.
– Ты меня напугал.
– Должны быть правила, – бормочет он, прижимая меня к себе. – Я не останусь.
Я киваю.
– Ты его любишь? – Не дожидаясь ответа, Финн наклоняется и целует меня.
Спустя минуту мы, совершенно мокрые, падаем на кровать – размытый вихрь движений в старом зеркале, которое Финн ненавидит. Мы – звезды старого кино, которые выбрались из пенных волн бушующего океана и упали на песок. Юные влюбленные, убежавшие от дождя.
Финну никогда не нравилась эта фантазия.
Он знает, что под дождем я поскользнусь. И что не устою в волнах прибоя.
Он всегда понимал, что главное для меня и для таких, как я, – не упасть.
Долгое время он видел во мне совершенство, нечто такое, что страшно сломать. Я же считала себя чем-то сломанным и не нуждающимся в починке. Оба оказались не правы.
Финн стаскивает с меня мокрую футболку. Я притягиваю его голову к своей груди, вдыхаю знакомый мускусный запах его шампуня, и глаза начинает щипать от слез. Я боюсь, что мои несколько минут с другим мужчиной – глубоко въевшееся пятно.
Напористость и гнев Финна, мой стыд и молчаливая мольба, мои мокрые холодные волосы, шлепнувшие по лицу, жар его тела – все это создает электрическое напряжение, которое одновременно восхищает и пугает. В том, что сейчас происходит, нет ничего осторожного и сдержанного.
Но я же этого хочу?
Зеркало падает на пол и разбивается.
Для нас это либо хорошая примета, либо очень-очень плохая.
Меня будит нога.
В ней нож.
Воображаемый. Мой мозг навсегда запечатлел, как выглядела нога, которую отец забрал у хирурга и закопал, но где – никогда не говорил. Иногда, как сейчас, отсутствующая нога кажется более реальной, чем та, которую я могу потрогать. Прищурившись, гляжу на часы: 08:32 утра. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы слегка унять боль.
Аккуратно убираю руку Финна со своей талии – он поворачивается на бок, мыча что-то во сне и не желая просыпаться. А может, не готов посмотреть мне в глаза. У меня есть вопросы, на которые он имеет полное право не отвечать. Что теперь будет с Уайаттом? А с нами?
Когда я вышла из камеры шесть часов назад, Расти коротко кивнул. Габриэль – не особо приятный новичок – взгромоздился на стол Расти и следил за каждым моим шагом. В качестве прощального жеста Расти показал мне средний палец. Я же вместо ответа ненадолго приложила ладонь к лицу Труманелл на фотопортрете.
И Расти, и Габриэль были первыми в списке тех, кого я подозревала во взломе отцовского стола. Мне не давала покоя мысль, что кто-то из находящихся в кабинете забрал недостающую частицу разгадки.
Полулежа в машине, я дождалась, когда фары Финновой «бэхи», прочертив дугу в темноте, замрут у задних ворот. Он скрылся в дверях участка, а я резко повернула в сторону дома.
В ноге пульсирует боль. Как же хочется вытащить этот несуществующий нож!
Раньше я считала, что Уайатт сочиняет, будто рука, которую ему сломал отец, «предчувствует» беду. Но это было до. Теперь же думаю: может, его рука и моя нога могли бы сообща подсказать, как действовать?
После исчезновения Труманелл я рассталась с Уайаттом. Доучивался он при реабилитационном отделении психиатрической больницы, выторговав эту возможность у адвокатов, копов и психиатров. Я навестила его дважды за два года. Он сидел в саду с аккуратными кустиками красного и белого бальзамина, а трава была ядовито-зеленая, а не буроватая, как родное поле.
– Это не я, – сказал он тогда.
– Знаю, – ответила я.
Он вернулся домой, а я уже училась в чикагском колледже: участвовала в зарубежных студенческих программах, проходила стажировки, пыталась быть цельным человеком, несмотря на отсутствие ноги.
Уайатт красил дом краской «Кружева шантильи», разговаривал с Труманелл и спал с миловидной мексиканкой по имени София. У нее была татуировка в виде полумесяца, а еще она регулярно окуривала дом благовониями. По крайней мере, так София сама рассказывала в интервью «Даллас морнинг ньюс» на следующий день после того, как подростки выжгли на поле Уайатта такую огромную свастику, что о ней писали в соцсетях пассажиры «Американ эйрлайнз».
Я слушаю дыхание Финна, размеренное и успокаивающее, как гул сушильной машины. Безмолвно прошу прощения за то, что впустила Уайатта в нашу постель.
На комоде вибрирует телефон. Номер скрыт.
Хватаю его, не желая разбудить Финна.
– Алло? – говорю я тихо.
Секунды тикают. Я жду, затаив дыхание. Потому что чувствую: на другом конце – Труманелл.
Тишину прорезают тяжелые, прерывистые всхлипы.
Сквозь шум я разбираю лишь одно слово.
Ее имя.
20
– Кто это? – выдыхаю я.
Мой шепот уносится в пустоту. Повесили трубку. Слово «Труманелл» убило последнюю глупую надежду на то, что она жива.
Голос был мужским, причем незнакомым.
Сползаю на край матраса, по-прежнему стараясь не потревожить Финна.
По всхлипам тоже непонятно, кто это.
В полиции я узнала, что плач – почти такая же уникальная особенность человека, как голос и отпечаток пальца. Вопли, рев, причитания, скулеж, стоны, всхлипы – никогда не знаешь, какая его разновидность вырвется изо рта человека. Здоровенные мужики, разговаривающие басом, могут тоненько захныкать. Коротышки – издать звериный рев. Женщины особенно хорошо изображают разные виды плача.
Всхлипы в телефоне не тронули меня, не вызвали жалости и не показались фальшивыми. От них исходила угроза.
Раздумываю, не разбудить ли Финна. Но что он сделает? Хватаю костыли и обхожу осколки зеркала. Включаю душ и стою в горячей воде, пока телефонный плач не перестает крутиться в голове. Минут двадцать стою нагишом у зеркала и прочесываю пальцами длинные локоны. Спокойно наношу светлый блеск для губ.
После потери ноги я научилась плакать по-другому. Тихо, чтобы папа не слышал. Девочкой я рассматривала культю в этом зеркале, и постепенно слез не осталось.
Я никогда не слышала, как плачет Финн. Отец говорил ему, что, если хочется плакать, нужно изо всех сил щипать себя за кожу между большим и указательным пальцем и мысленно перечислять названия планет Солнечной системы.
Как плачет Уайатт, я слышала лишь однажды – из-за двери реабилитационного центра, когда захлопнула ее за собой в последний раз.
Закрываю дверцу шкафа и опускаюсь на табуретку.
Труманелл – фантом.
Энджел жива.
Надо сосредоточиться.
Набираю старый знакомый номер. Встретимся у озера. Через два часа.
Начинаю процедуру пристегивания к ноге холодной титановой железки.
Далеко не впервые хочется, чтобы ощущения всегда были одинаковыми. Будто пристегиваешь лыжи и скользишь по пухляку. И ускорить этот ритуал невозможно. Каждое утро один и тот же набор монотонных действий.
Нанести мазь, чтобы нигде не натирало. Натянуть на культю чехол, а поверх него – носок. Пристегнуть протез. Походить по ковру в прихожей, чтобы все село как надо.
Атмосферное давление, жара, холод, мозоли, утро или вечер, то, как мой мозг воспринимает боль и эмоции, – от всего этого и не только зависит, хорошим или плохим будет день. Говорят, когда-нибудь человеческая плоть и компьютерные технологии станут единым целым, что полностью изменит жизнь ампутантов. Явно не сегодня.
Финн все еще спит, лежа на животе, голый и беззащитный. Часть меня хочет провести пальцем вдоль его позвоночника, поцеловать гладкий белый изгиб бедра, обнять и не отпускать. Другая часть спихнула бы этого мужчину с безупречным телом с кровати и спросила, что он на самом деле тут делает. И зачем вообще был здесь.
Образованный. Справедливый. Обаятельный. Я слышала все эти эпитеты в адрес своего мужа. Он страшно удивил всех знакомых, бросив успешную практику в Чикаго и женившись на мне – студентке последнего курса, девчонке на шесть лет младше, про которую его родители всем говорили, мол, «у нее есть физический недостаток».
Все произошло так быстро. Мы понежничали друг с другом в баре. Папа умер за рабочим столом. И вот я уже стою с Финном перед скучающим регистратором в мэрии Далласа и клянусь хранить верность супругу.
– Восемь минут, – бросила я Финну во время последней ссоры. – Каких-то восемь дурацких минут.
– Пять лет, – парировал он. – Пять чертовых лет брака. – А затем недоуменно спросил: – Ты что, время засекала? Вот тебе лайфхак: измена – это миг. Даже меньше.
Все слова тогда застряли в горле. «Я тебя люблю. Не уходи, прошу. Мне очень, очень жаль».
Что-то не дало мне их сказать. Какая-то непонятная нотка в его голосе. Глубокое разочарование оттого, что его вложения не окупились?
Я впервые подумала: вдруг Финн лгал в ту ночь, когда подсел ко мне в баре? И точно знал, что соблазняет не просто какую-то одноногую девушку, а ту самую – из кровавой техасской легенды?
Может он, подобно Расти, всегда хотел возвыситься за счет пропавшей девушки? И привлекла его не я, а лежащий на мне отблеск чужой славы?
Я думала, Труманелл не имеет никакого отношения к моему браку, а Финн – мой решительный шаг в другую жизнь. А она, похоже, все время была рядом – невидимая подружка невесты, постоянно переписывающая наши брачные клятвы.
Ясно одно: истинные мотивы своего участия в деле Труманелл скрывали все. Папа. Уайатт. Расти.
Финн.
Я.
21
Провожу пальцем по истрепанному переплету бабушкиной поваренной книги Бетти Крокер[111]111
Бетти Крокер – вымышленный персонаж, созданный в 1921 г. владельцами мукомольной компании «Washburn-Crosby», чтобы отвечать на письма американских домохозяек, интересовавшихся рецептами выпечки из новой муки. «Бетти» писала поваренные книги, выступала на радио и телевидении. Поваренная книга в красной обложке, впервые изданная в 1950 г., на протяжении всего XX в. оставалась кулинарным бестселлером и настольной книгой американских хозяек.
[Закрыть]. Томик в красной обложке стоял на полке под кухонной раковиной, сколько я себя помню.
Бабушка называла ее «Красная книга», в которой есть все, что нужно знать о том, как резать, варить, отбивать.
И еще говорила, мол, готовка – жестокое искусство.
Интересно, что бы она сказала про Красную книгу сейчас. И про меня заодно.
Надо поторопиться. У меня есть минут пятнадцать на книгу, а потом Финн придет за кофе. И час – до поездки на озеро.
Усаживаюсь на стул и открываю книгу.
На первой фотографии – малиновое варенье. Только не на бутерброде, а на розовой незастланной кровати Труманелл. Криминалисты сначала приняли его за кровь. Однако насчет пятна в ванной первого этажа не ошиблись. Вот оно, ярко-алое, на следующей фотографии.
Пролистываю газетные вырезки из материалов дела и тайком скопированные протоколы. Задерживаюсь на смешном стишке Труманелл, озаглавленном «Почему не болит голова у дятла?».
Дотрагиваюсь до трех полиэтиленовых пакетиков, скрепленных степлером.
В первом лежит помада оттенка «Снежная вишня», которую Труманелл передала мне в церкви, положив в блюдо для пожертвований; во втором – заколка-невидимка и прядь каштановых волос, а в третьем, будто пыльца, рассыпаны крошечные золотые блестки.
Трехлетняя разница в возрасте – слишком много для близкой дружбы. И все же Труманелл незаметно сунула мне помаду. Я была девушкой ее брата – весомый статус.
В душе снова зашумела вода. Финн встал, надо поторопиться.
Открываю последние страницы с моими беспорядочными записями, своего рода дневником. Копирую с телефона GPS-координаты участка, на котором Уайатт нашел Энджел. Составляю список тех, кто мог взломать ящик стола. Записываю время и дату звонка, во время которого плакал мужчина.
Открепляю пришпиленный кнопкой под сиденьем стула пакетик из отцовского ящика. Пишу на нем маркером «неопознанный органический материал» и подклеиваю скотчем к странице. На полях рисую одуванчик, от которого вместо пушинок разлетаются вопросительные знаки.
Душ смолкает. Открывается и закрывается дверца шкафчика с аптечкой. Ставлю «книгу убийств» на полку строго вровень с остальными корешками.
Финн никогда не трогал эту поваренную книгу. Его представление о готовке сводится к тому, чтобы загуглить в телефоне «простой рецепт курицы с овощами». Он и не подозревает, что все эти пять лет питался в компании моего кровавого творчества.
В семнадцать лет я выдрала из книги страницы с рецептами и выбросила их в мусор. Бетти Крокер во время этого процесса по-матерински одобрительно улыбалась с внутренней стороны обложки. Я это оценила и портрет не тронула. Точно так же мило она улыбалась, когда я начала заполнять страницы нынешним мрачным содержимым.
На самом деле эта книга – никакое не доказательство. И скорее альбом с иллюстрациями многолетних душевных страданий, чем объективные заметки профессионала. Я никогда не показывала ее Финну, потому что знала: смотреть на меня прежними глазами он уже не сможет. И отцу тоже – боялась, что книга станет миной, на которой подорвемся мы оба.
Кофейник испускает предсмертный хрип. Пора на озеро. Но я хочу закрепить эту ночь прощальным поцелуем. Хочу, чтобы у нас все получилось. Мой брак для меня – темный лес. Впрочем, чужие браки – тоже.
Чем дольше нет Финна, тем сильнее кухня на меня давит. Двуличная Бетти Крокер на полке. Санта, скалящийся с папиной коробки. Иисус на «Тайной вечере» на стене.
Меньшее, что я могу сделать для Финна, – убрать ненавистную ему картину. Снимаю ее с гвоздя и кладу на стол изображением вниз.
Финн не знает, что у меня с ней связана очень личная история. Отец всегда заставлял меня сидеть на этом стуле и смотреть на стену с этого ракурса, когда считал, что мне надо подумать над своим поведением.
За множество часов, проведенных таким образом, я запомнила каждый мазок на этой фреске да Винчи, вплоть до солонки, опрокинутой Иудой, отчего рассыпанная соль стала считаться дурной приметой.
Одна из наиболее запоминающихся проповедей дяди называлась «Демон и соль». Он внушал нам, что, если просыпать соль, ее шорох будит демона, спящего на левом плече. И надо его ослепить, бросив в него щепотку соли. Главное – не перепутать, на каком плече он сидит. И не промахнуться.
Я до сих пор машинально бросаю несколько крупинок соли через левое плечо. И не единожды попадала Финну в глаз.
Отец называл да Винчи величайшим детективом. Говорил, что язык тела можно досконально изучить по этой фреске, запечатлевшей мгновение после того, как Иисус сказал ученикам, что один из них собирается Его предать. Поворот головы, дрогнувшая губа, дернувшийся локоть предателя.
Пока я приходила в себя после аварии, да Винчи незримо присутствовал в моей комнате. Я читала о его одержимости человеческой анатомией в то время, когда мне не давало покоя мое собственное тело. Рисунок за рисунком, вскрытие за вскрытием… Да Винчи описывал загадочную человеческую физиологию задолго до того, как по капле крови стало возможным определить цвет кожи, глаз и форму носа.
«У сидящего человека расстояние от сиденья до макушки головы больше половины роста на длину и ширину яичек».
Мы с Финном как-то проверили это утверждение после нескольких «маргарит».
Он водит шваброй по деревянному полу спальни. Осколки со звоном падают в мусорное ведро. Скрипит раздвижная оконная рама. Матрас издает жалобный вздох, как бывает, когда на него встают коленом. Похоже, Финн заправляет постель, хотя обычно этого не делает.
Торопливо прослушиваю голосовые. Расти просит встретиться возле участка в десять вечера. Мэгги собирается везти Лолу и Энджел в кино и велит мне выспаться.
Из спальни больше не доносится ни звука. В собственном доме я испытываю унизительное ощущение, будто это был секс на одну ночь. Финн ждет, когда я уйду.
Однажды я случайно услышала, как он сказал кому-то: «Иногда мне кажется, что Одетта вся из титана».
Но это не так.
«Прощаюсь» как можно громче. Ополаскиваю кофейную кружку и с грохотом ставлю ее на подставку, «случайно» включаю будильник на айпаде, перед тем как поставить его на зарядку, захлопываю дверцу шкафчика. На меловой доске для заметок рисую кособокого человечка на одной ножке, посылающего воздушный поцелуй, – мое обычное сообщение Финну.
Засовываю «Тайную вечерю» под мышку, в другую руку беру коробку с Сантой. В прихожей открываю шкаф, все еще забитый старыми формами и охотничьими куртками отца. Ставлю «Вечерю» к стенке шкафа под полу пальто. Опускаюсь на колени и запихиваю Санту поглубже, но что-то мешает.
После похорон отца Мэгги решительно перетряхнула все шкафы. Вплоть до содержимого карманов и последней коробки. Но мне была невыносима мысль о том, чтобы избавиться от его форменной одежды. Я заставила Мэгги повесить ее обратно, точно так, как было.
С тех пор я хранила в этом шкафу все, что хочу, но не могу выбросить. Неудивительно, что в конце концов он взбунтовался. Задевая щекой грубую шерсть с латунной пуговицей, лезу вглубь, чтобы понять, в чем дело.
В дальнем углу – ботинок. Нащупываю второй и тогда узнаю́. Любимые ботинки отца. Из кожи гремучей змеи. Ему нравилось носить вещи из трофейных шкур.
Однако мне он говорил, что выбросил эти ботинки. Сказал, что испортил их в ту ночь, когда искал Труманелл в грязном поле.
На подошвах засохшая грязь. Спереди и по бокам сплошь бурые пятна. Я знаю, как выглядит грязь. И кровь.
На этих ботинках есть и то и другое.
Кровь оленя?
Труманелл?
Фрэнка Брэнсона?
Я искала Фрэнка Брэнсона так же долго и упорно, как и Труманелл. Загадывала желание на каждой выпавшей ресничке, куриной косточке, монетке, белой лошади, радуге, на каждом чертовом одуванчике.
