Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 194 (всего у книги 282 страниц)
Уволиться с работы было еще проще, чем ее найти. Презрев таким образом материнские наставления, Роза покончила со своими карьерными амбициями. В конце концов, что предлагает ей Кристиан? Не что иное, как свободу распоряжаться своим временем, как она захочет: читать, сорить деньгами в магазинах и ездить на прогулки в город, когда заблагорассудится, разве нет?
Разочарование не замедлило дать о себе знать.
Кристиан просыпался ни свет ни заря и будил жену, чтобы она приготовила ему завтрак:
– Тебе ведь нетрудно сделать это для меня, милая? Мне приходится рано вставать и потом работать до темноты, а так у меня по утрам есть приятная компания. У тебя ведь полно времени – можешь потом опять лечь спать или заняться своими делами.
Роза вставала, делала ему чашку черного кофе и ужасные «бутерброды» – хлеб, натертый чесноком. Она ненавидела чесночный дух, который оставался во рту мужа до обеда, а порой и до вечера. После завтрака она снова ложилась в постель, но ей редко удавалось заснуть. Полежав, она принималась за уборку, потом за стряпню. Кристиан возвращался ровно в полдень. Он желал, чтобы к этой минуте все было готово, и усаживался за стол сразу, не снимая грязных сапог. Никогда он не помогал подавать обед, раскладывать приборы и салфетки, наливать кипяченую воду в кувшин, а равно и убирать со стола ему не приходило в голову, ведь он трудился с утра до ночи, зарабатывая на жизнь. После обеда Кристиан удалялся в спальню на кратковременную сиесту, заваливался на чистые простыни прямо в рабочей одежде и дремал, пока Роза мыла посуду и оттирала пол, который он испачкал заляпанными землей сапогами. Когда же она откладывала половую тряпку и переводила дыхание, муж звал ее из спальни и бесился, если она не появлялась на пороге через секунду. После дневного сна Роза должна была его удовлетворить, как удовлетворяют естественные нужды или детские капризы. Собственно, «удовлетворить» здесь точное слово, потому что сама она не получала никакого удовольствия, а его это и не волновало.
– Ты не такой нежный, как раньше, – однажды упрекнула его Роза. – У нас это перестало быть игрой и забавой, ты сразу приступаешь к…
– В разгар рабочего дня у меня нет времени ждать, когда мадам соизволит получить удовольствие, – перебил он. – Тем более что ты на это и раньше не была способна.
Всего несколько слов, а Розе показалось, что ее огрели дубиной.
– Но иногда же приятно сделать это по-быстрому, разве нет, милая? – поспешил добавить Кристиан, потрепав ее по щеке. – Сегодня вечером мы все сделаем так, как ты захочешь, обещаю.
И Роза послушно кивнула, выдавив улыбку. Но вечером он сразу заснул и громко захрапел, не успев выполнить обещание.
Мало-помалу Роза привыкла к тому, во что превратилась ее сексуальная жизнь на долгие годы. Предварительные ласки были забыты; она ложилась на кровать рядом с ним, сняв панталоны, задрав платье, раздвинув ноги, покорная; он целовал ее пару раз, обдавая чесночным духом, и ей приходилось усилием воли сдерживать тошноту; затем он наваливался на нее всем весом, мертвым грузом, расстегивал ширинку на грязных рабочих штанах и входил в нее, не дожидаясь, когда она увлажнится и будет готова его принять, впрочем, Розе трудно было бы возбудиться, потому что муж больше не вызывал в ней и тени желания. В итоге ей было больно, но Кристиан принимал ее мычание за стоны наслаждения, возбуждался сам еще больше и через пару минут извергался в нее со звериным рычанием. После этого он одаривал ее улыбкой, трепал по щеке, смотрел голубыми глазами, в которых не было уже ничего из того, во что она когда-то влюбилась. Там больше не плескался океан, осталась только грязная пена отлива. «Что-то не так?» – спрашивал он. «Все так», – лгала она в ответ. «Нам ведь хорошо вместе, да?» И она не осмеливалась возразить. Не дожидаясь ответа, он вставал, заправлял член, еще надутый, разбухший, в ширинку, застегивал ее, надевал мерзкие, грязные сапоги и, заново пачкая вымытый пол на своем пути, уходил на работу до вечера.
Иногда, спохватившись, он возвращался в спальню, и у Розы вдруг загоралась надежда. Она представляла себе, что сейчас муж сядет на краешек кровати, заговорит с ней, поделится своими тревогами, посулит, что их жизнь изменится к лучшему, пообещает сходить куда-нибудь вдвоем на романтическую прогулку или на ужин – куда угодно, – спросит, о чем она мечтает, о чем думает, чем хочет с ним поделиться. Но он останавливался на пороге, бросал ей что-то вроде: «Сегодня вечером я бы хотел на ужин бараний окорок по-бретонски, обожаю это блюдо», – улыбался и уходил восвояси. Роза оставалась одна, лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала, как кашляет, словно тяжелобольной туберкулезник, двигатель трактора под окном. Трактор уезжал, и на нее наваливалась тишина – как тяжелый тюк из ваты, как подушка, прижатая к лицу, грозящая задушить. Тогда Роза вставала и шла в ванную, подмывалась, оседлав биде, машинальными движениями, ни о чем не думая, тупо наблюдая, как тонкая струйка спермы, смешанная с водой, исчезает в отверстии для слива.
Вечером Кристиан получал заказанный окорок, хотя Роза не была великим кулинаром, иона тратила по несколько часов на то, чтобы найти нужный рецепт в книгах, которые ей отдала мать. Порой Роза задавалась вопросом, действительно ли мужу приходит блажь отведать баранину по-бретонски, налима по-арморикански, говядину по-строгановски или же он выбирает эти блюда нарочно, чтобы задать ей хлопот и потешиться, зная, как она из кожи вон лезет, стараясь приготовить, а потом раскритиковать половчее результат этих стараний. Сам Кристиан никогда ничего не готовил, но не стеснялся высказывать свое мнение о стряпне молодой жены, и в основном критика его была злой и неконструктивной: «Фу, какая гадость, это совсем невкусно и даже на вид неаппетитно, милая. А я-то думал, все женщины умеют хорошо готовить…» Или: «Оно холодное!» – «Неудивительно, Кристиан. Я подала ужин на стол, а ты вдруг ушел в огород и полчаса возился с компостом на грядке с помидорами!» – «И что? Ты не могла подогреть?» Или: «Моя мать готовила это по-другому». Или: «Мясо пересолено! Ты хочешь меня убить?!» Роза молчала, прикусив язык, чтобы ему не ответить, с трудом сдерживалась, чтобы не запустить тарелкой ему в лицо. Если не нравится, пусть идет в ресторан или сам себе готовит, думала она. Кристиан каждый раз извинялся, но это ничего не меняло – злые слова уже были сказаны и сделали свое дело. Он вставал из-за стола, подходил сзади к ней, сидевшей на стуле, обнимал, склонившись, за талию, целовал в шею, а его загрубелые здоровенные ладони скользили вверх, к ее груди. Как будто после того, что он наговорил, она могла почувствовать хоть намек на желание. Роза высвобождалась из объятий, вставала и начинала убирать со стола. А Кристиан обиженно удалялся в спальню на время сиесты. Их разделяла непреодолимая пропасть.
Возможно, Кристиан и не был суеверным, но он привык крестить ножом хлеб, перед тем как разрезать, потому что так всегда делали в его семье. И не дай бог Розе было положить на стол багет в перевернутом виде – в Средние века хлеб таким образом откладывали для палача. Кристиан переворачивал багет как надо, устремлял на жену свирепый взгляд, но тотчас смягчал его улыбкой, словно в нем уживались два человека, добрый и злой, по очереди выражающие свои чувства.
Роза быстро поняла, что их брак для Кристиана не имеет особого значения. Все планы, которые он строил, касались только его персиковых, фиговых, сливовых деревьев, а деньги он зарабатывал, чтобы тратить их на покупку новых земель под сельскохозяйственные культуры или самых современных тракторов. Кристиан взял ее в спутницы жизни лишь для удовлетворения своих потребностей и материальных нужд: жена должна была готовить еду, стирать, убирать, заниматься с ним сексом и просто составлять компанию, избавляя от одиночества. Для компании так заводят домашнее животное, и в плане общения ему от Розы нужно было не больше, чем от собаки. А большего она и не могла ему дать.
Молодой человек работал днями напролет, допоздна, вечно ссылаясь то на посевную, то на сбор урожая. По вечерам он часто засыпал на диване. Разговаривать им было не о чем. Кристиан никогда не возил жену в город за покупками, они никогда не гуляли вместе, даже в садах вокруг дома, не ездили в отпуск.
«Фруктовые сады требуют заботы день и ночь! – отвечал он на упреки Розы. – Я работаю так много ради нашего блага. Работаю, чтобы мы с тобой были счастливы». И заключал ее в объятия, отчего Роза становилась снова беспомощной и безропотной, а он извинялся, называя себя простым фермером, грубияном, деревенщиной. В искусстве показного самоуничижения Кристиан достигал немыслимых высот, постепенно выставляя себя не палачом, а жертвой – признавал все свои ошибки, был донельзя строг к себе, мастерски подвергал свое поведение строжайшей самокритике, впадал в ложную скромность, преувеличивал до небес свои недостатки, так что Розе ничего не оставалось, как успокоить его, приложив пальчик к губам, когда он переходил всякие границы в самобичевании. В итоге у нее постепенно росло чувство вины, и под конец уже она сама начинала перед ним извиняться.
Розе было двадцать два года, и она задавалась вопросом: неужели такая жизнь станет ее уделом навсегда?
«Кто любит жизнь, не читает книги»[451]451
Цитата из книги Мишеля Уэльбека «Г. Ф. Лавкрафт. Против человечества, против прогресса».
[Закрыть].
Кристиан держал в руках экземпляр «Мадам Бовари», на полях которого Роза записала эти слова. Он нашел книгу на тумбочке у кровати и теперь размахивал ею перед носом жены, как грязной тряпкой:
– И что это значит? Что тебе жизнь не мила? Ведь ты только и делаешь, что читаешь целыми днями… – Он скривился, выражая презрение, смешанное с недоумением.
Кристиан определенно не понимал, что он делает жену несчастной. Бывают такие люди, которые не видят дальше собственного носа. Роза могла бы ему объяснить, что ей не мила вовсе не жизнь как таковая, а ее жизнь, та жизнь, которую ей приходится вести рядом с ним. Но сумел бы он уловить разницу?
– Это просто слова, – развела она руками. – Я иногда записываю чужие мысли и цитаты, которые кажутся мне красивыми.
– Кажутся тебе красивыми? – ехидно передразнил он. – Слишком много у тебя свободного времени, вот в чем дело.
Он презрительно покосился на четвертую сторонку обложки, где была напечатана аннотация: «Эмма Руо, воспитанная в монастыре, мечтает о сказочной жизни, как у принцесс со страниц слащавых любовных романов, которые она от скуки глотает один за другим. Она выходит замуж за доктора Бовари, но жизнь с ним для нее скучна и монотонна, а большего он не может ей дать…»
Кристиан швырнул книгу на пол, разве что не плюнув ей вслед, и ушел в другую комнату. Роза наклонилась и бережно, словно раненую птичку в ладони, подобрала роман в красивой обложке, раскрывшийся от удара о пол. Она не могла понять, откуда в этом мужчине столько злобы. Откуда столько ожесточения в человеке, которого она выбрала себе в мужья, с которым решила связать свою жизнь до конца дней. Книгу она положила на этажерку в гостиной, села на диван и слушала доносившийся из спальни храп Кристиана, а потом и сама пошла спать.
«Кто любит жизнь, не читает книги». Для Розы чтение было убежищем, куда можно сбежать, чтобы попытаться забыть о мрачной, тусклой, унылой жизни, на которую она сама подписалась, шагнув в ловушку супружеского быта, выстроенного вокруг нее мужем. В противовес этому она могла лишь отправиться в мир удивительных приключений, не покидая собственного дивана.
Роза перечитывала «Илиаду», снова и снова возвращалась к «Трем мушкетерам», бродила с Ирвингом по Альгамбре. Это параллельное существование, которое она научилась вести с детских лет, теперь спасало ее от погибели.
Она наконец поняла, почему ее мать не бросила работу после свадьбы – чтобы выходить в люди, общаться с ними, не сидеть дома в одиночестве, ожидая, когда вернется муж, которому только и нужно от жены, чтобы та ставила перед ним полную тарелку да раздвигала ноги.
Дом для Розы превратился в золотую клетку в тюрьму или, если обыграть ее новую фамилию, в метафорические плотины, раздробившие бурную реку на стоячие озёра. С той поры, так же как узница грезит о свободе, как озёра стремятся слиться в полноводный поток, она мечтала лишь об одном – сбежать.
Кристиан, как будто безразличия, грубости, произвола, достававшихся от него жене, было недостаточно, начал пить, отчего стал еще злее и вульгарнее не только в речах, но и в поступках. Теперь после работы он увязывался в бары за приятелями – записными пьяницами, опытными буянами – и колобродил с ними допоздна, пока жены, уставшие ждать мужей к остывшему ужину, не приходили забрать их по домам. Еще он пристрастился к азартным играм и продувал в карты огромные суммы. Больше в их глуши заняться было нечем после трудовых будней. На землях между М. и П. вырастала молодежь, исправно наследовавшая пороки предыдущих поколений, от алкоголизма до жестокосердия, словно сами Ругон-Маккары, обретая плоть и кровь, шеренгами спускались сюда со страниц книг Эмиля Золя.
Кристиан стал возвращаться еще позже по вечерам. Роза слышала звук мотора трактора, на котором он ездил в бар прямо с полей, и уже знала, что произойдет дальше.
Муж битый час будет открывать дверь и карабкаться по лестнице, то и дело приваливаясь к стене и грязно ругаясь.
Роза будет следить за его продвижениями на слух, глядя широко открытыми глазами во мрак спальни, вжимаясь затылком в подушку, дрожа под одеялом, страшась того, что вот-вот должно случиться. Он с рычанием распахнет дверь, заорет: «РОЗА!!!» Спотыкаясь, доберется до кровати, обрушится на нее мертвым грузом так, что затрясется матрас, отдаваясь дрожью внутри ее костей. Она почувствует его дыхание – тошнотворный перегар, отдающий анисом, – к этой вони примешается запах пота и табака от несвежей одежды, порой сдобренный рвотой.
Если у него еще останутся силы – по счастью, это редкий случай, – он ощупает постель в поисках жены, и его руки обовьются вокруг нее, как змеи. Кристиан никогда не моет руки, возвращаясь домой. «Руки, которые возделывают землю, не бывают грязными», – любит он повторять. Потом мерзкие пальцы облапают ее, истыкают, исцарапают, беспощадно изомнут соски, с неуклюжим усердием полезут под панталоны, и к этому действу прибавятся брошенные в спешке ласковые слова. «Ты такая красивая, – скажет он, хотя даже не видит ее в темноте, и добавит: – Я тебя люблю», хотя понятия не имеет, что это означает. Продолжая что-то бормотать ей на ухо, он войдет в нее пальцами – как в щель почтового ящика, когда надо достать письмо, но лень искать ключ. Ключа от Розы у Кристиана не было и нет – это очевидно. И вот так орудовать пальцами – для него единственный способ овладеть женой, когда он слишком пьян для эрекции.
– Какое же ты животное, Кристиан, – не выдержала она однажды, набравшись смелости, чтобы бросить эти слова ему в лицо. – Ты такой же, как другие!
– Это какие такие «другие»? – вскинулся он мгновенно в очередном приступе ревности.
– Другие местные мужики! Те, которые только пьют до одури и колотят своих жен. Вы не способны тронуть чье-то сердце – только его искалечить[452]452
Немного измененная цитата из романа Стендаля «Красное и черное»; приведена в качестве эпиграфа к главе «Родственные души» и подписана «Современник».
[Закрыть].
Кристиан вскинул брови.
– «Вы не способны тронуть чье-то сердце – только его искалечить», – насмешливо повторил он. – Ты в какой книжке это вычитала? Я что, хоть раз поднял на тебя руку? Ну скажи, скажи!
– Нет, но…
– Ни разу я тебя не ударил! Ни единого разу, слышишь?
– Ты еще будешь бить меня ремнем, как все они делают. Потому что все вы одинаковые. Вы все тут такими рождаетесь!
Роза была права. Здесь ремни служили не столько для того, чтобы штаны не падали, сколько для воспитания жен и детей, а уж о скотине и говорить не приходится. Хотя к скотине местные мужчины относились куда уважительнее, потому что та, по крайней мере, приносила деньги и рта не разевала на хозяина.
– Никогда я не буду тебя бить, – сказал он, уже не столь уверенно.
– Куда делся Кристиан, который так нравился мне до свадьбы? Тот, кто меня очаровал? Тот, кому достало смелости со мной заговорить? Был ли он вообще? Я думала, ты не такой, как все. Но ты – животное. Деревенщина!
Возможно, она намеренно его провоцировала, пыталась вызвать гнев. И ей это удалось. Кристиану в лицо бросили чистую правду, и это вывело его из себя. Голубые глаза потемнели, дыхание участилось, на шее вздулись вены так, что чуть не лопалась кожа.
Кристиан вскинул руку, сжатую в кулак. Еще немного – и этот здоровенный кулак врезался бы ей в лицо. Но он шумно выдохнул, опустил руку и ушел. В тот день ничего не случилось, время еще не настало.
Роза все дальше уходила в литературные миры, находя в них убежище, а Кристиан все больше не одобрял ее блажь. Мало того что покупка книг – деньги, пущенные на ветер, его деньги, так еще и, уделяя столько времени чтению, жена проявляет тем самым пренебрежение к нему, наплевательски относится к мужчине, который трудится не покладая рук. И он не собирался это терпеть. «Ты целыми днями бездельничаешь!» – обвинял Кристиан жену, потому что не считал уборку, глажку, готовку настоящей работой. И если уж у нее после всех этих «хлопот» остается время на чтение, значит, она плохо убирает, готовит и гладит, да и вообще могла бы собирать персики в садах вместе с ним. «Я добытчик, я имею право на уважение! А ты вообще не работаешь!» Он постоянно упрекал Розу тем, что она сидит дома, хотя сам заставил ее бросить ремесло портнихи, чтобы заниматься только мужем.
В итоге теперь Роза, едва заслышав на подъездной аллее около полудня шум мотора трактора, мгновенно откладывала книгу, которую читала, попрощавшись со своими «бумажными» друзьями – мадам де Реналь, скучноватой, но так похожей на нее Эммой Бовари или с обворожительным Жюльеном Сорелем, – вскакивала и бросалась к плите либо хваталась за метлу, чтобы создать видимость какой-то деятельности, и чувствовала она себя при этом Золушкой.
Кристиан входил в дом, буравил ее взглядом несколько секунд, как будто что-то подозревал, затем, не помыв руки, усаживался за стол. «Руки, возделывающие землю…»
Однажды он объявил, что на следующий день едет в город В. покупать новый трактор. Город В. славился дивными каналами, изящными мостиками, тенистыми террасами ресторанчиков и узкими улочками в цветах. Розу охватило радостное предвкушение, в душе вспыхнула искра надежды. Но разгореться в пламя этой искре было не суждено – Кристиан немедленно ее задул, словно наслал порыв шквалистого ветра. Разумеется, она с ним никуда не поедет, ей надлежит остаться здесь, заниматься домашними делами и приглядывать за сезонными работниками, чтобы те хорошо поливали персиковые деревья, виноградники и помидоры. Так уж заведено у фермеров – кому-то всегда приходится жертвовать собой. И на этот раз быть жертвой – оцените всю иронию ситуации – выпало Розе.
Не было бы счастья, да несчастье помогло. Те три дня стали самыми чудесными в жизни Розы. Посвятила она их, разумеется, чтению и самой себе. Она съездила прогуляться по городу М., навестила матушку, с которой ни разу не виделась после своей свадьбы, и целыми часами предавалась безделью – подлинному, абсолютному безделью.
Когда муж наконец вернулся через три дня за рулем новенького трактора, гордый, как солдат, въезжающий в освобожденный город на сверкающем танке, Роза сделала вид, что страшно взволнована:
– Я места себе не находила! Ты сказал, тебя не будет всего два дня!
– Вместо того чтобы набрасываться на меня с упреками, могла бы просто сказать, что рада меня видеть, – буркнул Кристиан, у которого при взгляде на видневшуюся в вырезе кухонного передника нежную кожу жены возникла только одна мысль.
Он успел вымокнуть (весь день лило как из ведра), от него воняло псиной, с грязных ботинок комками отваливалась земля. Не раздеваясь, Кристиан пошел в туалет, и через закрытую дверь Роза услышала, как от мощной струи мочи забулькала вода в унитазе. Чем громче у него получалось справлять нужду, тем больше он самоутверждался в статусе хозяина дома. Розе это казалось смешным. Он – мужчина, она – женщина, это и так понятно, зачем ему нужно постоянно доказывать ей очевидное? Тем более таким отвратительным способом… Каждый из них жил в своем мире, и эти миры все сильнее отдалялись друг от друга. Между ними словно пролег водораздел. Чем больше Роза читала книги, чем основательнее погружалась в рафинированную салонную жизнь, которую вела, к примеру, мадам Вердюрен[453]453
Мадам Вердюрен – персонаж цикла романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».
[Закрыть], тем выше она выстраивала стену, отделявшую ее от деревенщины-мужа и его дурных манер.
– Почему ты стал таким, Кристиан? Что у нас стряслось?
– Я такой же, как прежде. Это ты изменилась.
– Я? Ты шутишь?
– Я вкалываю как проклятый, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а от тебя в ответ слышу одни упреки.
– Но я нуждаюсь в самом важном, Кристиан, в любви! Мне не хватает… нежности, разговоров по душам, я хочу, чтобы мы хоть что-то делали вместе, куда-нибудь ходили вдвоем, чтобы мы были настоящей семейной парой. Я очень стараюсь готовить те блюда, которые ты любишь, я… я хлопочу по хозяйству, чтобы тебе не приходилось заниматься домашними делами, чтобы ты приходил сюда отдыхать. Но что я получаю в ответ от тебя? Ты сердишься по пустякам, относишься ко мне как к служанке, я днями напролет скучаю тут одна… Ты даже выходные дома не проводишь, ни единого дня в неделю не хочешь выделить, чтобы побыть со мной, при этом взял и уехал натрое суток ради покупки нового трактора, когда у тебя и старый отлично работает, ну как же так?
– Обещаю, я тебя куда-нибудь свожу.
Она хотела продолжить, но замерла в молчании.
– Обещаю, Роза.
Кристиан вдруг снова показался ей ласковым, искренним, переменившимся в мгновение ока. Она шагнула к нему и обняла, прильнув всем телом. С ее стороны это было простым проявлением нежных чувств, но он истолковал ее поступок по-своему, как все мужчины толкуют малейшую попытку сближения, особенно после нескольких дней воздержания. Приняв ее душевный порыв за физическое желание, он облапал Розу обеими руками, сорвал с нее кухонный фартук, стянул платье с плеч, оголив красивую маленькую грудь, перепачкал белую кожу толстыми грязными пальцами. Затем, развернув ее одним резким движением спиной к себе, прижал к стене и, задрав подол платья, сдернул панталоны. Он взял ее сзади, мощно двигая бедрами, – думал, что тем самым с каждым толчком утверждает свою маскулинность, но на деле лишь проявлял грубость и жестокость. Цивилизованный человек превратился в дикаря. От него воняло потом – он не принял душ с дороги, – но Роза решила не сопротивляться, чтобы все не испортить.
– А куда ты меня повезешь? – уточнила она в разгар процесса.
– Куда захочешь.
– В Париж? В Лондон?
Секс за путешествие. Вот до чего довел ее родной муж. Превратил в проститутку. Он задвигался у нее за спиной быстрее, просунул лапу между ног Розы, за пустил пальцы в волосы, но жесты его были такими грубыми и неуклюжими, что стало еще хуже. Она изобразила наслаждение, хотя испытывала только боль, задышала страстно и прерывисто в такт толчкам, хотя они приносили только страдание, принялась упражняться в новых сладострастных стонах, которых муж еще не слышал, чтобы он поскорее кончил. Но перед эякуляцией он вдруг оторвался от нее, схватил за плечи, грубо повернул к себе лицом и заставил опуститься перед ним на колени. Роза скорее от неожиданности, чем от желания угодить ему, взяла в рот его член, сильно вонявший мочой, и почти сразу горькая сперма ударила ей в горло – пришлось проглотить, подавив приступ отвращения, пока он хрюкал, как свинья, выгибая спину.
Тем вечером они поужинали в полном молчании и отправились спать. На следующий день Кристиан встал раньше обычного и поспешил в сады – надо было наверстывать упущенное за три дня отсутствия. Он больше не думал ни о Париже, ни о Лондоне. Это было лишь первое из длинной череды обещаний жене, которые он никогда не исполнит.
– Если бы ты знал, как мне скучно! – однажды за столом, не сдержавшись, воскликнула Роза.
Она ждала от него очередного выговора, но Кристиан вскинул на нее взгляд и вдруг заулыбался, как будто увидел на месте жены смешную зверушку:
– Ну, раз уж тебе так скучно, давай сделаем карапуза – он будет тебя развлекать. – При этих словах в его глазах на долю мгновения мелькнул прежний свет, на какой-то миг вернулся океан.
Прошло несколько дней; за это время мысль, подкинутая Кристианом, потихоньку обжилась в голове Розы. Среди персиковых садов дни превращались в столетия, недели складывались в вечность. Поэтому она согласилась. В любом случае ей нечем было больше заняться.
Кристиан повез ее не в Париж и не в Лондон, а в славный город М. Однажды вечером они просто пошли в ресторан – испанский. Его выбрала Роза, чтобы хоть немного почувствовать дух дальних странствий. Если уж Кристиан не намерен ехать с ней в Испанию, пусть Испания сама явится к ней. Потом оба думали, что зачали ребенка как раз той ночью, после возвращения из ресторана. Думали так, но не были вполне уверены, потому что спиртное в тот вечер текло рекой – Роза воспользовалась возможностью, чтобы забыться и потерять голову. Терять голову порой не так уж и плохо, особенно если постоянно чувствуешь себя несчастной. Так что у них тогда была ночь любви, но по-прежнему без намека на удовольствие и на сей раз с капелькой страха.
Я прервала чтение.
На этом самом месте оказалось, что дальше в дневнике отсутствуют несколько страниц – они попросту вырваны. Я кончиками пальцев нащупала остатки листов у самого корешка, пересчитала их на ощупь, словно искала вшей в волосах. Вроде бы листов было не меньше дюжины. Во время этой паузы в несколько секунд я немного пришла в себя. Рассказ Розы потряс меня до глубины души, ошеломил, как удар кулака.
Но, несмотря на то что повествование было тягостное, мне хотелось как можно скорее снова в него погрузиться. Продолжение было написано шатким, неровным почерком, и ничего хорошего это не предвещало.
Потом случился тот эпизод с участием зверя.
Деревенский полицейский при виде переступившей порог участка молодой женщины с безумным взглядом, в слезах, в разорванном платье, с кровоподтеками на руках, подумал, что кто-то пытался ее изнасиловать, а возможно, и преуспел в своем злодеянии.
Участковый тревожно и внимательно выслушал сбивчивый рассказ, прерываемый рыданиями и всхлипами, которые мешали ей говорить, как валуны препятствуют стремительному бегу ручья, и вздохнул с некоторым облегчением, когда выяснилось, что напал на нее вовсе не человек, а дикий зверь, – это не отменяло серьезности происшествия, но делало его менее возмутительным. Затем страж порядка немедленно отрядил двух своих друзей-охотников с ружьями и с подкреплением в виде немецкой овчарки прочесать лес в указанном месте. Перед тем как отправиться вслед за ними, он поручил Розу Озёр заботам врача из деревни П., дабы тот оказал ей первую медицинскую помощь и заодно утешил, поскольку потерпевшая пребывала в состоянии шока.
Когда участковый прибыл в местечко, называемое здесь Урочище, охотники показали ему то, что успели найти. На самом деле улик было немного: несколько сломанных веток, свидетельствовавших о схватке молодой женщины с диким зверем, и несколько капель почерневшей крови, обнаруженных овчаркой по кличке Факир на камне, с помощью которого потерпевшая обратила зверя в бегство. Помимо этого пес не унюхал никаких следов для дальнейших поисков, но все же получил в награду косточку. Пребывал он при этом в неслыханном возбуждении, какого раньше за ним не замечалось, и даже разразился мощнейшим продолжительным лаем.
Трое мужчин вернулись в участок, когда день уже клонился к вечеру. Вернулись ни с чем, но и не без надежды: раз уж в густых лесах вокруг города М. завелся дикий зверь, рано или поздно его удастся выследить, или же он попросту сбежит.
Все без исключения поверили в дикого зверя и не стали задаваться лишними вопросами. Несколько дней означенное чудовище искали повсюду, да так и не нашли, а поскольку новых жертв не объявилось, о нем быстро забыли. Но синяки и царапины на руках Розы оставил вовсе не зверь. Их оставил человек.
Это стало последней каплей – Роза решила, что надо со всем покончить.
Однажды Розу навестила Мариза, сестра Кристиана, любившая невестку больше, чем родного брата. Она увидела синяки на предплечьях и запястьях Розы и сразу обо всем догадалась.
– Все мужики здесь слеплены из одного теста, – сказала Мариза, словно мать, которая делится жизненным опытом с дочерью. – В наших краях у каждого прекрасного принца в одной руке кожаный ремень, в другой – стакан вина. Это в лучшем случае. Знавала я такого, у которого в обеих руках было по ремню… – Она улыбнулась, стараясь смягчить шуткой болезненный разговор.
Роза отвела глаза, будто ее одолели ужасные воспоминания, затем вскинула взгляд на Маризу:
– О нет, не думай, Кристиан тут ни при чем. Это не он сделал, а… дикий зверь.
– Вот и я о том же, о диком звере. Роза, бедняжечка, забудь о Париже и о Лондоне, никогда ты там не побываешь, – добавила Мариза, и ее слова, как порыв ветра, обрушили карточный домик из надежд невестки.
Мариза жила одна. Порой ей доводилось жалеть о том, что рядом нет мужчины, но случалось это, надо сказать, довольно редко и только потому, что ей не хватало чувства безопасности, а не из-за чего-либо другого (да только вот кто защитит женщину от мужчины, призванного ее защищать?). Так или иначе, когда по ночам ее вдруг охватывал страх, она думала, что мужчина ей сейчас пригодился бы. Но никогда в жизни она бы не доверилась больше ни одному из них. Маризе, натерпевшейся от мужчин, предстояло до конца дней вести жизнь одинокую и, возможно, более счастливую.
– Лучше быть одной, чем с дурной компанией, милая.
Кристиану не нравились эти визиты сестры к его жене – после них у Розы в голове поселялись мятежные мысли, несовместимые с образом идеальной, а стало быть, покорной супруги, который он себе придумал. Наличие таких мыслей нетрудно было выявить – всякий раз, возвращаясь по вечерам домой, Кристиан начинал громко звать жену по имени. Имя в его исполнении всегда сопровождалось каким-нибудь требованием. Он орал: «Роза! Где мои тапки?!», «Роза! Ужин!», «Роза! В кровать!» И, если она отвечала что-нибудь вроде: «Я тебе не прислуга!», мгновенно становилось ясно, что днем в доме побывала его сестрица-ведьма и опять задурила Розе голову.
Двадцать первого декабря Роза Озёр, которой в ту пору было двадцать четыре года, родила чудесного мальчугана весом 3 кг 650 г. По общему согласию его назвали Эдмоном (Роза как раз дочитала «Графа Монте-Кристо»).
