Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Кэтти Уильямс
Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении
Текущая страница: 199 (всего у книги 282 страниц)
Меня поразило это внезапное прозрение и простота цепочки событий. Я была в шоке оттого, что не увидела очевидного раньше, но как я могла догадаться? Мне не хватало кусочков пазла. Не хватало Эдмона. Чем больше я думала о сложившейся наконец картинке, тем больше убеждалась в своей право те. Теперь надо было только проверить дату в договоре о страховании жизни Розы. Я была уверена, что он был заключен после рождения ее сына.
– Это вы убили Розу да?
Кристиан повернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза.
– Знаете, – продолжила я, – в какой-то момент я действительно поверила в то, что ее убил Мишель. Но сейчас, когда я увидела этого мальчика, мне стало ясно, кто ее ненавидел всей душой, месье Озёр. Сейчас я понимаю, что Мишель ни за что не убил бы Розу если бы знал, что она выносила его дитя. В отличие от него, для вас Эдмон… это живое воплощение вашего позора. Смуглая кожа, курчавые волосы, темные глаза… Негр, которого вы так ненавидите, теперь живет в вашем доме. Негр, которого вы ненавидите, заронил семя в лоно вашей жены, и оно дало всходы. Вы увидели плод их любви. Серьезный повод для убийства жены, вы не находите? Повод, старый как мир, – ревность. У вас были все основания для подозрений в измене. Та история с духами и нападением «дикого зверя» не осталась незамеченной вами. Я прочла ее в дневнике Розы. И о вашем поведении в день рождения малыша. В тот самый день вы поняли, что ребенок не от вас, что у Розы был другой мужчина. Но неужто это вас удивило? Вы никогда не уделяли ей внимания.
Предложили обзавестись ребенком, чтобы ей было чем заняться, и вот что получилось… В общем-то, если бы ее любовник был белым, вы бы никогда о нем и не узнали, но Эдмон – мулат, и тут уж у вас сомнений не возникло. Тогда вы решили отомстить. Не ребенку и не его отцу, а собственной жене, которая вас предала и унизила. Вы старались скрывать мальчика от людей, признайтесь. Я сегодня увидела его впервые. Но, знаете, я уверена, что, если бы вы спросили у той дамы, которая говорила сейчас с Эдмоном, она бы ответила вам, что ей и в голову не пришло, что он мулат. Он всего лишь чуть смуглее других детей, и волосы у него курчавые, но не черные. Вспомните портреты Александра Дюма. Никто бы не догадался. Но вы-то знали наверняка, и вам этого было достаточно.
Кристиан Озёр молчал. Он не подтвердил изложенные мною мысли, но и не опроверг.
– Вы убили Розу задолго до того, как задушили ее физически. Роза была уже мертва, когда еще дышала рядом с вами. Женившись на ней, вы забрали ее жизнь. Удушение на площади было чистой формальностью… Как вы это сделали, Кристиан? Каким образом заручились поддержкой тридцати сезонных рабочих, чтобы обеспечить себе алиби? Почему они расписались в том, что в рождественское утро вы трудились вместе с ними в садах на своей земле? Вы задали мне задачку, которую я никак не могу решить.
Он покосился на наручные часы, которые на миг блеснули циферблатом в солнечном луче. Это была мимолетная оплошность – быстрый взгляд, едва заметное дрожание ресниц, – но от меня она не ускользнула. Часы у него на запястье были совсем новенькие, красивые. И тут мне кое-что пришло на память. Одна деталь, которая попалась в показаниях сезонных рабочих. Если я чем-то могу похвастаться, так это отменной памятью – редко забываю прочитанное.
В результате я разгадала одну из самых больших тайн в этом деле и поняла, каким образом Кристиану Озёру удалось обмануть своих людей.
У Мишеля есть право на один телефонный звонок в неделю. Но он ни разу им не пользовался с тех пор, как снова оказался в следственном изоляторе города М. Ему не с кем говорить по телефону. Но он непрестанно думает о своем адвокате. От нее нет никаких вестей со дня последнего визита, однако он не решается поверить в то, что больше никогда ее не увидит, что она утратила интерес к его делу и отказалась защищать его в суде. И вместе с тем он знает, что потерял любимую женщину и свою защитницу одновременно. Каждый день Мишель ждет, что порог его камеры переступит незнакомый человек с его досье в руках. Этот человек шагнет к нему, протягивая руку, и скажет: «Здравствуйте, месье Панданжила, я мэтр Адан, Ромео Адан, подменяю вашего адвоката. Она больше не хочет вас защищать».
Мишель без устали мерит шагами камеру от койки до стола и обратно. Хотя, конечно, мерит – это громко сказано, мерить там особо нечего, от койки до стола не больше метра. Сто шагов – сто разворотов. А может, он сделал уже тысячу – Мишель не знает, сбился со счета.
Он влюблен в нее, как раньше был влюблен в Розу. Возможно, глядя на нее, он видит Розу в ней. Хотя эти женщины совсем не похожи. По крайней мере, внешне. Роза была брюнеткой, его адвокат – блондинка. И по характеру они тоже различаются. Роза поначалу казалась более покорной, смиренной. Его адвокат – воительница, которая никогда ни перед чем не отступает.
Еще Мишель думает о Яунде, времени у него на это достаточно. Он вспоминает бескрайние просторы, сады и пальмы в городе на семи холмах. А потом открывает глаза и видит четыре стены в камере площадью шесть квадратных метров. Если бы его родственники знали, где он сейчас, сгорели бы со стыда. Отправиться на поиски работы и лучшей жизни, а в итоге оказаться в тюрьме на другом конце света, за пределами своего мира… Нет, никто не должен об этом знать.
Мишель стучит в дверь и ждет. Когда в окошко заглядывает надзиратель, он просит отвести его к телефону. Ему говорят, что сейчас он не имеет права звонить ни родственникам, ни друзьям. Но он хочет позвонить любимой женщине, услышать ее голос, убедиться, что она от него не отреклась.
– Я всего лишь хочу поговорить со своим адвокатом, – молвит Мишель.
– Почему вы посмотрели на часы?
– На часы?..
– Да, вы только что посмотрели на свои наручные часы. Бросили быстрый взгляд.
– Наверное, потому, что я заскучал. – Кристиан презрительно пожал плечами. – Или потому, что мы скоро приедем и мне пора вернуться в купе к Эдмону.
– Что это вы вдруг забеспокоились об Эдмоне?
Он снова пожал плечами и собрался встать.
– Своим работникам вы подарили такие же часы на Рождество? – задержала я его вопросом.
– Да, а что?
Все кусочки пазла легли на свои места, и перед моим мысленным взором окончательно оформилась картина хитроумного плана, который этот фермер придумал, чтобы обеспечить себе железное алиби.
– Поверить не могу… – вырвалось у меня.
– Чему поверить?
– Я знаю, как вы это сделали! – выпалила я, словно ребенок, который только что разгадал секрет фокуса.
– Что сделал?
– Обманули свидетелей!
– Тридцать человек заявили полиции, что я работал вместе с ними в то время, когда моя жена была убита. Тридцать! Вы хотите сказать, что я обманул три десятка взрослых людей? – Он хмыкнул и поднялся на ноги. – Мне пора.
– Вы гениальный преступник, месье Озёр! – заявила я. – Рождественские подарки! Думаю, я могла бы и не заметить столь важного обстоятельства, если бы относилась к своей работе беспечно и если бы не перечитала несколько раз показания каждого из ваших работников. Я вспомнила, что все они называли вас добрым хозяином, это и привлекло мое внимание. А добрым хозяином они называли вас потому, что на Рождество, то есть двадцать пятого декабря, в день смерти Розы, вы им нежданно-негаданно раздали подарки. Браслеты – женщинам, наручные часы – мужчинам. Некоторые – из тех, кто давно на вас работает, – были немало удивлены, потому что раньше вы их подарками не баловали. А точнее, это случилось в первый раз на их памяти. Так сказали люди, которые в рождественские праздники трудились на вас не год и не два. При расследовании уголовных дел столь внезапные изменения в привычках кого бы то ни было всегда очень настораживают. Ради измены или убийства приходится нарушать устоявшийся ход вещей…
Тут я почувствовала, что Кристиан пришел в замешательство. Он снова сел за столик, потому что я начала повышать голос, который у меня и так не слабый, и слушал не только с предельным вниманием, но даже – замечу, не рискуя ошибиться, – с некоторой опаской.
– В показаниях свидетелей, как опять же подсказывает мне память, говорится, что вы раздали своим людям подарки по случаю Рождества, а потом изволили приказать им взяться за работу, несмотря на праздник. У вас так заведено, что перед работой каждое утро нужно оставлять часы и украшения в шкафчиках, а затем уже надевать сапоги и идти на поля или в сады. Временем в течение дня распоряжаетесь вы сами – объявляете перерывы на отдых и на обед. Вы задаете распорядок дня, и работникам остается только слушаться вас, потому что сами они без часов во времени не ориентируются. Так было всегда, за исключением того дня, когда – какое совпадение! – знание точного времени понадобилось для того, чтобы обеспечить вам железное алиби. В тот день у каждого из работников-мужчин на руке появились красивые новенькие часы, которые вы им подарили, и произошло это, скорее всего, уже после того, как свои собственные часы они оставили в шкафчиках. Вы нарочно подождали, чтобы никто из них не заметил, что чудесные подарки… отстают на целый час. – Я рассмеялась, гордая собой, как никогда. – Подумать только, а ведь я всерьез рассматривала версию о том, что кто-то мог подкрутить стрелки на башенных часах мэрии! Ну разве не идиотка? Мне, знаете ли, сон приснился, месье Озёр. Да, есть у меня такой дар – порой я вижу вещие сны. Или, скажем так, упреждающие. Я унаследовала этот дар от отца, а он – от моего деда. Сон подсказал мне, что с часами что-то не так, но я не поняла, что именно и с какими. Думала, это башенные часы на здании мэрии у главной площади сломались и спешили на целый час или вы каким-то образом перевели на них стрелки. Я все слишком усложнила. Реальность, как это часто бывает, оказалась гораздо проще. А какие часы проще перевести? Башенные или наручные? Ответ очевиден.
Кристиан огляделся и снова пристально уставился на меня тяжелым взглядом.
– Согласно показаниям ваших работников мужского пола, – продолжила я, – двадцать пятого декабря вы отсутствовали между десятью и одиннадцатью часами утра. Розу Озёр задушили в одиннадцать тридцать одну а стало быть, вы оказались вне подозрений. Но если допустить, что вы перевели все подаренные наручные часы на час назад, как я уже сказала, тогда вас не было вовсе не между десятью и одиннадцатью, а между одиннадцатью и полуднем. Дорога от вашей фермы до города М. занимает сорок пять минут. Я это знаю, потому что засекла время, когда ехала к вам. Но на обратном пути мне удалось сократить это время на двадцать минут. Стало быть, вы выехали в одиннадцать, прибыли в город примерно в одиннадцать двадцать пять, углубились в толпу, отыскали в ней свою жену и убили ее. Впрочем, вы могли и сами привезти туда Розу. В этом случае вы сэкономили бы время на поисках, так что эта версия кажется мне более верной. Вы знали, что будет дождь – наверняка слушали прогноз погоды, – и решили, что такой денек отлично подойдет для убийства. Вы взяли с собой зонт, черные перчатки, а остальное запечатлено на фотографии, снятой репортером. Я пока не уверена только в одном – в том, что вы надели черные перчатки специально для того, чтобы подставить Мишеля. Хотя, если хорошенько подумать, вряд ли это было так, ведь вы не могли знать, что именно в момент убийства репортер сфотографирует толпу. Я также не думаю, что перчатки вы взяли из-за холодной погоды. Когда я приезжала к вам под видом страхового агента, вы были на улице в коротких штанах и в рубашке, а стало быть, холодов не боитесь. Значит, вы просто не хотели оставить отпечатки пальцев на шее жены. До чего же вы омерзительны…
Он поаплодировал мне кончиками пальцев, чтобы не привлекать внимание посетителей вагона-ресторана, которых к этому моменту незаметным для нас образом прибавилось.
– Может, продолжим разговор в моем купе? – предложил Кристиан. – Здесь слишком много чужих ушей, к тому же я хочу показать вам кое-что интересное.
Он встал и зашагал прочь по проходу, не оборачиваясь, будто не сомневался ни на секунду, что я последую за ним. И разумеется, я последовала.
Кристиан осмотрел купе через застекленную дверцу, прежде чем войти. Там было пусто. Официант, наверное, еще не получил в вагоне-ресторане бутерброд, поэтому не привел Эдмона. Когда я вошла в купе, меня охватило странное чувство – смесь неловкости и тревоги, поначалу едва ощутимое напряжение в животе, мало-помалу ползущее вверх и сковывающее мышцы. Мне было все тяжелее дышать, но я постаралась скрыть нараставший страх.
Кристиан закрыл дверцу на задвижку, опустил шторку на окне и предложил мне присесть. Сам он занял место напротив, у окна. Пару секунд разглядывал уплывавший назад пейзаж, как будто вдруг остался один в купе или просто забыл про меня, но я знала, что это не так. Сейчас я занимала все его мысли, я стала главной его заботой и величайшей проблемой.
– Браво, мэтр, – произнес он наконец.
– Вы хотите сказать, что я права?
Он кивнул.
– И вы вот так просто это признаёте, месье Озёр?
– В суде бы не признал, конечно, если вы об этом. А так да, мои поздравления. Рукоплещу изо всех сил, в основном потому, что вы не можете доказать ровным счетом ничего из того, что мне рассказали. Ничего.
– Мне достаточно будет расспросить ваших работников, – ответила я на эти брошенные с гордыней и презрением слова. – Уверена, некоторые из них, если не все без исключения, должны были заметить, когда вернулись по домам, что их часы опаздывают на целый час… Шах, месье Озёр, – с улыбкой подвела я итог.
– Не советую их расспрашивать – выставите себя в очередной раз на посмешище.
– Почему же?
– Потому что в тот день после полудня я всем напомнил о правилах безопасности, которые действуют на моих землях, забрал у них браслеты и часы, подаренные мною утром, и разложил по шкафчикам, где они всегда оставляют свои вещи до конца рабочего дня. Как вы можете догадаться, заодно я выставил на всех часах правильное время… Ваше единственное доказательство моей вины улетучилось.
На этот раз пришел его черед улыбаться. Он устремил свинцовый взгляд мне в лицо, и я поежилась.
– Шах и мат, мэтр, – добавил Кристиан.
Да, именно этим мы сейчас и занимались – разыгрывали партию в шахматы, вернее, устроили турнир армрестлинга на шахматной доске без судей и присяжных.
– Вы своими умозаключениями с кем-нибудь поделились? – поинтересовался он и принялся рыться в карманах брюк – что-то искал.
– Нет, – ответила я, потому что вопрос застал меня врасплох. – Пока нет.
– С помощниками не обсуждали?
– Нет.
– Вот и славно.
У меня перехватило дыхание, когда я увидела, как он достает из кармана пару черных перчаток – фирмы Бенуа Патриса, без сомнения. Моей любимой перчаточной фирмы. На память пришли мои собственные слова, которые я произносила на первом заседании у следственного судьи, и кровь застыла у меня в жилах: «Да, убийца Розы Озёр надел перчатки от Бенуа Патриса, также, как вы, как большинство сотрудников этого исправительного суда, и как многие жители нашего города, вероятно, поступили бы, если бы им надо было выйти на улицу в холодную погоду и, стоя на ледяном ветру, смотреть представление под открытым небом. И уж наверняка так поступил бы тот, кто собирался убить молодую женщину и не хотел оставлять отпечатков пальцев!»
Кристиан повернулся ко мне и начал медленно, палец за пальцем, натягивать на руки перчатки, пристально глядя мне в глаза. Он улыбался и повторял:
– Славно. Вот и славно.
Изумление уступило место шоку и оцепенению. Я уже не могла скрыть своей растерянности. Разинула рот и сделала глубокий вдох. Но он принял это за страх. И был прав – страх охватил все мое существо. Я хотела закричать, вскочить и броситься к дверце, распахнуть ее, помчаться по коридору с криком о помощи или забарабанить кулаками в соседнее купе, но меня словно парализовало – я не могла издать ни звука, не в силах была сделать ни единого жеста. Я сидела неподвижно и молча, замерла в состоянии кататонии, при этом пребывала в полном сознании и не потеряла способности соображать.
Кажется, именно в тот момент мой взгляд упал на бляшки с номерами сидений напротив: «48, 50, 52, 54». И я поняла, что мы находимся не в 4-м купе, которое Кристиан Озёр назвал официанту. Еще он сказал, что у них с Эдмоном места 10-е и 12-е. Я помнила это четко, руку могла бы дать на отсечение.
Поскольку ничем, кроме глаз, я пошевелить не могла, мне оставалось только блуждать вокруг взглядом. Ни чемоданов, ни какого-либо другого багажа в купе на полке над нами не было, как и верхней одежды, ни мужской, ни детской, на вешалках. Ничто не указывало, что в этом купе кто-то путешествует. Поэтому Кристиан и заглянул сюда, прежде чем войти, – хотел удостовериться, что внутри пусто, что мы останемся наедине и никто нас не потревожит. И что, когда я буду мертва, ни один следователь не свяжет мою смерть с ним. Поэтому и Эдмон все не возвращался, ведь это было не их купе. До чего же просто… Мое сердце пропустило удар. Как Кристиану удалось мгновенно всё просчитать, безо всякой подготовки и времени на разработку четкого плана? Он не знал, что я сяду в этот поезд, понятия не имел, что мне известно о его вине, не догадывался, что я стану угрозой его свободе. Каким же макиавеллиевским умом надо обладать, чтобы продумать все детали за считаные мгновения?
Я была полностью поглощена этими мыслями, когда Кристиан сделал шаг вперед и протянул ко мне руки – огромные, черные, те самые, что когда-то сомкнулись на шее Розы и не отпускали, пока в ее крови, остановившей свой бег, не растворилась последняя капля жизни.
Без зазрения совести, без страха и колебаний, как будто мое тело и жизнь моя всегда принадлежали ему, Кристиан возложил большие пальцы мне на горло, а подушечки остальных прижал к шее под моим затылком – медленно, уверенно, с хирургической точностью, словно ставил свое клеймо и не жалел времени на то, чтобы сделать эту работу как следует. И еще страшнее мне было оттого, что он все четко осознавал: каждое движение его пальцев, каждое их перемещение было просчитано, тщательно продумано и взвешено с одной-единственной целью – убить меня.
Я могла бы закричать, могла бы отстраниться, могла бы оттолкнуть его так, чтобы он потерял равновесие и упал, а я бы тем временем открыла дверцу купе и спаслась бегством. Да, я могла бы сделать тысячу вещей, но не сделала ничего. Я сдалась, смирилась в каком-то смысле, приняла неизбежность собственной смерти и тот факт, что у кого-то есть право решать, жить мне или умереть, приняла неприемлемое и молилась лишь о том, чтобы все произошло быстро, чтобы я не страдала, по крайней мере, не мучилась долго. Я представила, что Роза испытала то же смирение, когда руки Кристиана сомкнулись на ее шее. Знала ли она, что руки эти принадлежат ее мужу? Он задушил ее в толпе, стоя за спиной. И как бы то ни было, есть ли разница, кто лишает вас жизни – муж или чужой человек? У мужа на вас больше прав? У него есть законные основания сдавить ваше горло, чтобы забрать у вас последний вздох? Так ли? Кристиан возомнил себя богом, он решил, что волен распоряжаться жизнью любой женщины, встреченной им на пути.
Настал миг, когда я уже не могла вдохнуть. Сильные пальцы палача сжали мою шею как тиски. Он словно обхватил руками ствол дерева – персикового дерева у себя в саду, – чтобы оценить его диаметр. В глазах его не было ненависти, как не было там ни ярости, ни страха, ни наслаждения. Его глаза были пусты и холодны, а мысли заняты чисто техническими моментами – хорошо ли дерево растет?
Я уже почти теряла сознание, когда тиски на моем горле ослабили давление. Я увидела, как Кристиан повернул голову влево – к дверце купе. На его лице наконец отразилась эмоция – это был страх. Услышав щелчок, я поняла, что кто-то пытается повернуть дверную ручку, хочет войти.
Мне наконец удалось вдохнуть, а в дверцу уже застучали, и кто-то крикнул из коридора:
– Проверка билетов!
– Минутку! – отозвался Кристиан. Он снял перчатки и сунул их в карман, перед тем как открыть. – Прошу прощения, господин контролер, мы с женой перешли ненадолго в это купе, чтобы сын не услышал наш разговор. А вообще мы едем в другом, в четвертом. – Он заулыбался, гордый своей находчивостью, перешагнул порог и, должно быть, увидел в конце коридора Эдмона в сопровождении официанта, потому что добавил: – А вот и он!
Кристиан исчез из моего поля зрения, пока я машинально искала в сумочке билет и так же механически, как автомат, протягивала его контролеру. Я задыхалась, не могла произнести ни слова и все еще пребывала в состоянии шока. Контролер как будто не удивился, что билет при мне, тогда как мой «муж» пошел за своим в другое купе. Я могла бы попросить у контролера помощи, потребовать задержать этого человека, обвинив его пусть не в убийстве Розы, но в попытке задушить меня. Однако я не двинулась с места и ничего не сказала. Это покажется глупостью, но я испытывала стыд, жгучий стыд оттого, что меня сделали жертвой, что я позволила себя душить, поэтому молча смотрела, как контролер вежливо приподнимает фуражку на прощание, поворачивается и уходит. Внутри у меня бушевала буря. Когда дверца закрылась, я отдышалась и собрала в кулак остатки сил, воли, той малой малости, что называется жизнью. Да, я вернулась к жизни, повидав смерть в глазах напротив, ощутив ее дыхание на своей коже, на губах. Нужно было уходить из этого купе, пока Кристиан Озёр не возвратился, чтобы закончить свою дьявольскую работу, нужно было бежать к людям, спрятаться среди них. Он не посмеет напасть на меня при всех. Надо было встать и выйти отсюда, вдохнуть полной грудью, потому что именно сейчас, когда руки Кристиана уже не сдавливали мое горло, я начала по-настоящему задыхаться.
В коридоре я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Сердце бешено заколотилось, когда я проходила мимо купе номер четыре. Через застекленную дверцу на меня смотрел Эдмон, жевавший бутерброд. Он, наверное, узнал меня, потому что заулыбался и помахал рукой. Мальчик понятия не имел о том, что случилось несколько минут назад. Кристиан, заметив меня, быстро поднялся и распахнул дверцу. Мы оказались лицом к лицу, так близко, что мои губы почти касались его рта, будто я хотела его поцеловать. Тогда я сделала еще один вдох и вспомнила вдруг, почему нахожусь здесь, в этом поезде, вспомнила о Базиле Бонито – единственном свидетеле, последнем козыре у меня в рукаве, – о Мишеле, который томился в камере из-за него, о Мишеле, который меня ждал, о нашей жизни, нашей свободе, наших несостоявшихся путешествиях в Африку и в Париж, о Мишеле, в чьей невиновности я больше не сомневалась, о Мишеле, который меня любил. Именно эта мысль о нем и поразила меня как молния, встряхнув и заставив собраться с силами. Теперь я уже не могла умереть. Потому что меня ждал Мишель.
– Я вас уничтожу, – прошептала я в лицо убийце так, чтобы меня не услышал Эдмон.
Дрожь охватила все мое существо, но я постаралась вложить в эти слова уверенность, которой совсем не чувствовала. Я не чувствовала больше ровным счетом ничего. Мне только было страшно, и я боялась выдать свой страх. Кристиан этого не заслуживал. Нет, не заслуживал он моего страха.
Убийца невозмутимо молчал.
– Некто видел, как вы задушили свою жену. И даже если вы сейчас задушите меня, этот свидетель никуда не денется.
– Вы блефуете.
– Человек, находившийся прямо перед Розой, все видел.
– Почему же вы никому не сказали о нем раньше?
– Потому что я только сейчас его нашла. Мне это стоило немалого труда, но я его вычислила. И теперь он готов дать показания, – солгала я.
Кристиан задумался, припоминая, но, похоже, так и не смог никого вспомнить. Он шагнул в купе, взял со столика у окна иллюстрированную книгу Жюля Верна и дал ее Эдмону, чтобы тот занялся делом и перестал интересоваться нашим разговором.
– Неужто вы думаете, что среди пятисот человек, которые были тогда на площади, не найдется хоть одного, который вас видел? – продолжила я. – Почему вы не сделали это на своем земельном участке? Зачем вам понадобилось убивать жену прилюдно? Признаюсь, этот вопрос не дает мне покоя.
– Значит, вы не поняли? Разумеется, для того, чтобы отвести от себя подозрения. Как, по-вашему, если бы труп Розы нашли у меня в садах, кто стал бы первым подозреваемым?
– Вы.
И вдруг я осознала, что ту же самую уловку он использовал, когда привел меня в пустое купе.
Кристиан кивнул.
– А то, что полиция получила фотографию того репортера и обвинила в убийстве Розы негра, всего лишь счастливое совпадение, знак судьбы и воля ее, восстановившая справедливость. Он украл у меня жену и в каком-то смысле сына, которого она могла бы родить от меня. – Кристиан покосился на Эдмона, который увлеченно листал страницы, рассматривая картинки, и жевал бутерброд. – Негр украл у меня всё, и я желаю только одного – чтобы он сгнил в тюремном аду.
– Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось, месье Озёр. А вы-то каким образом собираетесь жить с таким грузом на совести, как убийство жены? В следующий раз, когда будете поминать ад, подумайте о себе. И еще имейте в виду, что я никогда не забуду вот об этом, – указала я на свою шею.
Не знаю, что на меня нашло, но, почувствовав себя в безопасности оттого, что в этот момент мимо купе проходил какой-то мужчина, я с небывалой яростью влепила Кристиану пощечину, вложив в этот удар весь свой страх, всю ненависть и все эмоции, бурные, безудержные, которые всколыхнул во мне его поступок. И по моим щекам очистительным потоком хлынули слезы освобождения, радости и гнева.
Мужчина, видевший нас, должно быть, счел это безобидной семейной ссорой, потому что поначалу он озадаченно замедлил шаг, а потом понимающе усмехнулся. Убедившись, что «муж» не собирается давать «жене» сдачи, незнакомец продолжил путь к вагону-ресторану (хотелось бы верить, что в противном случае он все-таки вмешался бы и встал на мою защиту).
Я наконец-то полностью обрела свои силы, ярость, желание жить и сражаться, развернулась и пошла дальше под тяжелым взглядом убийцы, которого твердо вознамерилась уничтожить.
На вокзале города М. я некоторое время смотрела вслед Кристиану Озёру который удалялся от меня по перрону, держа Эдмона за руку. У меня защемило сердце при мысли о том, во что теперь превратится жизнь этого ребенка. Но какова бы ни была его приемная семья, все лучше, чем оставаться под одной крышей с таким извергом и душегубом, как Кристиан Озёр. Я окинула взглядом людей вокруг, поезд, голубей, пролетевших над моей головой к своему гнезду, устроенному между металлическими балками под крышей вокзала. Все вдруг показалось таким бессмысленным, после того как я разминулась со смертью, и вместе с тем таким волшебным, потому что мне в каком-то смысле заново подарили всю эту жизнь. Я чувствовала себя повзрослевшей и желала лишь одного – освободить Мишеля из заключения и увидеть Кристиана в камере на его месте.
Я сделала глубокий вдох, положив ладонь на горло. Да, отныне мне суждено оставаться жертвой попытки убийства и оплакивать свою судьбу – или стать воительницей, той, кого дыхание смерти лишь закалило, сделало сильнее, женщиной, которая нанесет сокрушительное поражение мужчине, потерявшему право на свободу. Я решила выбрать второе.
В контору я примчалась на такси, охваченная нервным возбуждением оттого, что возвращаюсь к своей жизни – во всех смыслах! И на этот раз – с победой!
– Мне удалось раздобыть адрес! – сразу сообщил Клод и помахал листом бумаги. – В городе М. живет только одна семья Бонито, но о том, кто нас интересует, больше ничего неизвестно.
– Как это?
– В записях актов гражданского состояния Базиль Бонито не фигурирует.
– Если он родился и женился не здесь или вообще не был женат, тогда это нормально, – заметила я, но почувствовала, как сомнение начинает закрадываться в мое сердце, подтачивая окрепшую было уверенность.
– В мэрии я сказал, что разыскиваю мужчину лет шестидесяти или старше, чтобы охватить как можно большее количество записей, но сотрудники канцелярии мне ничего не нашли. Сейчас они роются в других картотеках. Обещали позвонить.
– В других картотеках? Это в каких же?
Клод выдержал паузу, покосился на Катрину и снова взглянул на меня с некоторым смущением:
– В картотеке покойников, например.
– Покойников?
Я была так ослеплена своими маленькими победами на пути к Базилю Бонито, что совсем упустила из виду такую вероятность. Убийство Розы Озёр произошло почти два месяца назад. Если мой свидетель был стар и болен, вполне возможно, что он умер в этот период времени. Если так, это будет катастрофа. Я похолодела при мысли, что все затраченные усилия на пути к Базилю Бонито приведут меня в конце концов к трупу. Все мои надежды и оптимистический настрой лопнули, как мыльные пузыри, спустившиеся на землю. «Нет, – подумала я, – удача не может меня покинуть прямо сейчас, это невозможно, это слишком несправедливо!» Единственный свидетель, очевидец преступления, который должен был изменить ход расследования и на которого я сделала последнюю ставку, не имел права умереть, по крайней мере до того, как я с ним встречусь, никак не раньше, чем он расскажет мне все, что знает об убийстве Розы Озёр.
– Кстати, звонил твой клиент.
– Мишель? – воскликнула я, и в том, как из моих уст прозвучало это имя, отразилась вся радость, охватившая меня, едва лишь Клод его произнес.
– Он хотел с тобой поговорить, но я сказал, что ты уехала.
Теперь я была спокойна за Мишеля. Оставалось только встретиться с Базилем Бонито, уговорить его дать показания против Кристиана Озёра – и все уладится. Возможно, Мишеля освободят уже завтра, самое позднее – послезавтра. Мне не терпелось ощутить тепло его рук. Я хотела смеяться с ним дуэтом. Да-да, мы вспомним прошлое и вместе посмеемся над всей этой историей. В конце концов, если бы Кристиан не убил свою жену, мы с Мишелем никогда бы и не познакомились. «Спасибо, Роза, – подумала я. – Роза, я тебя обожаю. Ты заплатила за это собственной жизнью, но я так тебе благодарна!» А потом я выхватила листочек с адресом Базиля Бонито из руки Клода и запрыгнула в такси. По-моему, это у меня уже начинало входить в привычку.
Мишель не сомневается: она была на месте, когда он звонил. Она была у себя в конторе и просто попросила своего помощника солгать. Все ясно. Она не желает его видеть. Между ними все кончено. И в личном плане, и в профессиональном. Она исчезла из его жизни так же внезапно, как появилась. Несколько мгновений – и ее нет. Мишель вспоминает тот день, когда впервые увидел ее в полумраке своей камеры в следственном изоляторе. Словно солнце спустилось к нему в ад и рассеяло тьму. Он вспоминает ее красивый, нежный, усталый голос. Перед глазами возникает новая картинка: их сплетенные в объятии тела на постели. Ее молочно-белая кожа на фоне его, черной. Ее безупречная кожа. Вены на тонкой шее слегка вздуваются перед оргазмом. Кровь приливает пунцовым румянцем к щекам, звезды мерцают и падают в ее глазах. Он помнит каждый вздох, каждую ласку, каждое слово, произнесенное едва слышно.
