Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 274 (всего у книги 282 страниц)

9

Мать Эдварда Ранни звали Селия. И фамилия у нее была уже не Ранни, а Баум. Она вернула девичью фамилию после того, как ее сына арестовали и он признался в убийстве пяти женщин. Селии Баум было пятьдесят девять лет. Она работала координатором в управлении школьного округа Хаслетт. Успела дважды побывать замужем и развестись. Кроме Эдварда детей у нее не было.

Мы с Ферн без труда отыскали эту информацию в своих экранах, остановившись прямо посреди тротуара. Эта идея пришла Ферн благодаря матери Лорел, той женщине с голубыми волосами: мы обратимся к Селии Баум и попросим ее уговорить сына на встречу с нами.

– Глянь-ка сюда, – сказала Ферн и показала мне экран с включенным видео.

Поначалу я не узнала Селию Баум, которой на видео было всего четырнадцать лет, – ужасно серьезную девушку с блестящим лбом. У видео было непривычно плохое качество, как у всех записей до эпохи голограмм: плоская человеческая фигура быстро движется под стеклом. Юная Селия рассказывала о любимом сериале, финал которого ее разочаровал. Ее руки то и дело мелькали в кадре, она тараторила так, будто опасалась, что режиссер вот-вот крикнет «снято!».

Я смотрела на эту девушку и понимала, что испытываю к ней неприязнь. Я отмахнулась от этой мысли, едва та возникла у меня в голове, но факт оставался фактом. Я ненавидела ее, потому что Эдвард Ранни тоже был там – ну или частичка его в виде крошечного шарика в одном из ее яичников, а сама Селия была всего лишь девчонкой, которая даже не догадывалась, что с ней случится, и пусть ее вины в этом не было, я все равно невольно ее винила.

Винить отца Эдварда Ранни мне в голову не пришло, ведь он бросил семью, когда Эдвард был еще младенцем, просто взял и зажил своей жизнью – мужчины такое умеют и практикуют.

– Прелестно, – сказала Ферн. – Материнская любовь.

Ты с собственной матерью вообще не разговариваешь, чуть не сказала я.

– Мне пора, – сообщила я Ферн, отвернувшись от ее экрана.

– Что? Уже?

– Нужно забрать Нову. – Я зашагала в другую сторону, в груди набухала ярость.

– Это хорошая идея! – крикнула мне вслед Ферн.

– Хорошая! – оглянувшись, бросила я.

– Годный план! – гаркнула Ферн.

Я вскинула руку в знак того, что услышала ее, но оборачиваться больше не стала.

За Новой действительно нужно было заехать – тут я не солгала. Мне впервые за несколько недель предстояло показаться в яслях. Сайлас всегда отвозил и забирал Нову, потому что ясли были в квартале от его офиса. Но сегодня он написал, что на работе возникли кое-какие дела – могу ли я захватить малышку по пути домой? Я, разумеется, могла.

Здание яслей – покрытый желтой штукатуркой куб посреди облезлого газона – напоминало кусок торта на блюде. Свет внутри был приглушен, всюду на полу лежали матрасики для дневного сна. Я явилась туда посреди тихого часа. В полумраке сморщенные лица спящих детей казались старческими, чуть ли не дряхлыми. Я попыталась отыскать Нову и даже вроде бы нашла, но оказалось, что это не она, а чужой ребенок.

Ко мне, прижав палец к губам, направилась одна из нянечек. Она шагала между матрасиками, не глядя, куда ступает. Я с замиранием сердца наблюдала, как эта женщина идет по комнате, усеянной маленькими телами, но волшебным образом ее нога всегда опускалась на участки пола между подстилками. На голове у нее был седой пух, похожий на комки ворса из сушилки в прачечной. В яслях постоянно толклись студенты факультетов социальной работы и педагогики, часами отрабатывая практику под бдительным оком задерганной руководительницы, которая, как шутил Сайлас, только и делала, что строгала на кухне яблоки.

Женщина с волосами-пухом шепнула:

– Я ее принесу.

– Я за Новой, – шепотом окликнула я ее. – Я ее мать.

Женщина закивала: да-да-да.

Но как она поняла? Я была уверена, что прежде не встречалась с ней. Сплетни – вот как, догадалась я, и все внутри сжалось. Я представила, как нянечки кивают в сторону Новы и тихо бормочут: «Вот она – та, у которой мать убили. Мать никогда сюда не заходит, только папаша. Впрочем, она девочке и не мать – не настоящая мать, правда? Скорее уж мачеха, если задуматься».

Нянечка подняла Нову с пола. Увидев меня, Нова потянулась в мою сторону, и я ощутила ответную тягу, будто внутри дернули за какую-то струну. И все воображаемые шепотки умолкли. Когда я взяла Нову на руки, она тут же уткнулась заспанным личиком мне в плечо – сонные глазки, влажный ротик.

– Не дали крошке доспать, – сказала нянечка, и я натянуто улыбнулась в ответ на ее шутку, убеждая себя, что в ней вовсе не кроется недобрый намек.

– Можете и матрасик принести? – попросила я.

– О-о. – Женщина оглянулась на пустующий матрасик, который так и лежал среди спящих детей. – Вы ее забираете?

– Я ее мать, – машинально среагировала я, и глаза нянечки расширились. – Я имела в виду, что мы домой поедем, – поправилась я.

– Я… Простите… Я решила, что вы ее только на прогулку сводите.

Женщина прокралась обратно и вернулась с матрасиком. Вручив его мне, она посмотрела на Нову и сказала ей:

– Везет тебе! Сегодня с мамой домой поедешь!

Я знала, понимала, что так она пытается развеять напряжение, сгладить сказанное, но внутри все равно возникло чувство, что меня осудили, сочли невовлеченной в уход за ребенком матерью, и я принялась объясняться:

– Ее папа работает в двух шагах отсюда. Вот почему он всегда ее забирает. Но сегодня забираю я. Мама! – сказала я Нове и легонько подкинула ее. – Мама!

…

Как только Сайлас вошел в кухню, я сразу поняла: что-то не так. Нова сидела в своем высоком стульчике, я кормила ее овощным пюре из пакетика. Пакетик сулил «Стать», хотя при виде Новы, размазавшей половину пюре по лицу, это обещание казалось пустым. Сайлас чмокнул Нову в макушку, меня – в щеку, от него пахло улицей. Когда он отстранился, я заметила некое напряжение в его осанке, в поджатых губах.

– Что с тобой такое? – спросила я.

– И тебе доброго вечера, – ответил Сайлас.

– Нет. Прости. Я имела в виду: что не так?

– Хм-м-м. Дай подумать. Аллергия на моллюсков. Кривой палец на ноге. – Он тяжело опустился на стул. – Экзистенциальный ужас.

– Ты забыл про склонность уходить от ответов.

Сайлас улыбнулся мне, но не сразу, и протянул пеленку для Новы.

– Серьезно, Сай. Что-то случилось?

– Не знаю. Нет? Да? Возможно?

– Расскажешь? – спросила я, стирая пюре с личика Новы. – Или мне поугадывать?

– Я пытаюсь понять, не проще ли будет показать это тебе.

– Показать это мне?

– Коллега на работе кое-что мне показал.

– О-о-о! Мне можно посмотреть ваше офисное порно?

Сайлас не ответил, и я проговорила:

– Погоди-ка. Речь правда об офисном порно?

Лицо у него стало такое, что я решила завязать с шуточками. Вид у Сайласа был совершенно несчастный.

– Нет… не порно, – сказал он, будто речь действительно шла о порно. – Это игра. Вроде как.

– Вроде как?

– Это игра про тебя, – едва выдавил Сайлас.

– Игра про меня? – переспросила я, а Нова пискнула. Оказывается, я застыла, не донеся еду до ее рта. Я сунула ей ложку с пюре, которое опять пролилось мимо, опять размазалось по лицу. – Я не понимаю.

– Про твое убийство, Лу. – Сайлас закрыл руками лицо. – Мне так жаль. Кто-то превратил твою гибель в игру.

Игра про мое убийство. Я мысленно повторила эти слова. Хотелось избавиться от ощущения, что к горлу приставили нож.

– Ты сыграл в нее? – спросила я.

– Мы их засудим, – сказал Сайлас.

– Мы не будем ни с кем судиться.

– Но что-нибудь мы им точно предъявим.

– Да, конечно, давай что-нибудь им предъявим. Проучим их.

– Да, черт подери! – Сайлас запустил руку в волосы, а малышка ошарашенно вылупила глаза, впервые услышав, как папа повысил голос.

– Эй, – сказала я. – Знаю, ты сердишься…

– Да, сержусь. Сержусь вместо тебя. Почему нас никак не оставят в покое?

– Пожалуйста, не сердись, – попросила я Сайласа.

– Не знаю, смогу ли…

– Сай, мне нужно, чтобы ты перестал сердиться. Ладно? Мне от этого не легче.

Он уронил руки – волосы у него теперь торчали во все стороны.

– Да, хорошо. Можно мне хоть расстроиться?

– Конечно. Расстраивайся на здоровье.

– Тогда я расстроен из-за того, что они сотворили. Игра. – Сайлас покачал головой. – Сраная игра.

– Я хочу сыграть в нее.

– Лу.

– Мне нужно в нее сыграть. – Я встала. – Хочу увидеть это своими глазами.

– Я… хорошо. Я позвоню Прити. Можем вместе поиграть.

– Нет. Сай. Я хочу сыграть в нее одна.

В кладовке было тепло, а в шлеме виртуальной реальности и перчатках стало и того теплее. Пахло пылью и пряностями. Я раскинула руки и медленно повернулась вокруг своей оси, дабы убедиться, что не задену полки с консервами. Макароны почти закончились, отметила я про себя. И описала еще один круг. На душе почему-то было спокойно, мирно, казалось, что я парю в паре дюймов над собственной макушкой, что я свой собственный игровой аватар. Вперед, сказала я этому аватару. Подняла руку и открыла меню виртуальной реальности; кладовка пропала. Я нашла иконку игры, загруженной Сайласом. Я ткнула пальцем в воздух – ткнула в иконку. И вошла в игру.

Передо мной была дверь. На ней – латунный дверной молоток и рядок прямоугольных окошек, сквозь которые на крыльцо лился теплый свет. Стояла ночь, дверь вела в чей-то жилой дом. Что такого ужасного может быть в игре, которая начинается со входа в подобную дверь? Но, опустив взгляд, я поняла, что дверной молоток отлит в форме женской головы – латунные глаза испуганно распахнуты, она скалится, в зубах у нее кольцо. На пластинке, прикрепленной чуть выше, там, где указывают имена жильцов дома, было выбито: Ранний Вечер.

Ранни. Это имя отдалось у меня в запястьях и шее. Оно всегда отдавалось в этих местах, словно кто-то прижал пальцы к точкам, где чувствуется пульс, и дожидается следующего удара моего сердца.

Наверное, можно было в ту же секунду снять шлем, сорвать с рук перчатки, выйти из кладовки и вернуться в кухню к Сайласу, Нове и детскому пюре. Вместо этого я рефлекторно дотронулась до пластинки над молотком – Ранни. В поле зрения показалась рука моего игрового аватара – тонкая, голубоватая в свете луны, ногти выкрашены в ярко-красный. Рука женщины. Женщины с ярко-красным маникюром. Я опустила руку. Я не собиралась использовать по назначению этот ужасный молоток, прикасаться к кольцу, торчащему изо рта латунной женщины. Кроме дверной ручки, иных вариантов не было – та с легкостью провернулась. Я вошла внутрь.

И оказалась отнюдь не в доме, а на шумной городской улице в полдень: прачечная, пекарня, продуктовый магазин и алкогольный минимаркет. В отдалении, как волдырь, вздымался купол ратуши. Я узнала место: это был квартал в центре Лансинга. Узнала по вывескам: сами надписи расплывались, но цвета и очертания были те же. Когда-то я жила в этом районе. Наша с Джессап квартира находилась всего в паре шагов оттуда.

Я тряхнула кистью, и мне открылся вид с высоты птичьего полета на улицу и на саму себя. Я была Анджелой. Что меня не удивило – вероятно, из-за красных ногтей. Программисты уделили куда больше внимания прорисовке Анджелы, а не ее окружения. Это точно была Анджела: правда, Анджела в белом топе и брюках карго – классическом прикиде женского игрового персонажа. Ее внешность немного изменили типичным для игр образом: увеличили глаза, грудь и задницу, сузили талию и плечи, уменьшили ступни.

Аватар Анджелы вздернул нос и поджал губы – программный сигнал для игрока: пора начинать. Выглядело это поразительно, потому что точно так же Анджела вела себя и в группе: поглядывала на всех нас свысока, словно гордая гусыня. С другой стороны, ничего поразительного в этом не было, согласитесь? Гейм-дизайнеры явно срисовали манеру гримасничать с реальной Анджелы, потому что это, вне всяких сомнений, и была та самая работа, которой она нам тогда хвалилась. Я снова тряхнула кистью, вернулась в тело Анджелы и зашагала вперед.

Не успела я пройти и квартал, как он меня убил. Вышел из подворотни и пырнул в живот. Боли не было, только игровое ощущение удара, словно кто-то провел ногтем от пупка к груди. А потом я упала на тротуар, и тот рассыпался на пиксели.

Регенерировала я на том же месте, с которого начала, и снова вышла сквозь дверь на улицу. На сей раз я зашагала в другую сторону. Я с осторожностью заглядывала в переулки и преодолевала перекрестки бегом, но никто на меня не нападал. В прошлый раз я не разглядела убийцу, заметила только быструю возню и блеснувший на солнце нож. Но я знала, кто он. Интересно, насколько он схож с Эдвардом Ранни? Меня вдруг пронзила мысль: неужели разработчики игры заплатили за участие и ему, как заплатили Анджеле? Вряд ли, такого никто бы не допустил.

Городские улицы почти опустели. Я видела только несколько Анджел, разгуливающих неподалеку. Это были другие игроки. Одна из Анджел помахала. Другая шмыгнула в подворотню, словно испугалась меня. А потом что-то в настройках игры переключилось, и город быстро, словно полотном, накрыла ночь, в небе вспыхнули луна и звезды. Я все шла вперед. Дошла до парка, которого в реальности не существовало. Впереди, за газоном, росли деревья, между ними вилась тропинка – знакомая мне тропинка. Я туда не пойду. Ни за что.

Но когда я развернулась и зашагала в противоположном направлении, передо мной опять возник тот же зеленый пейзаж. Я вновь развернулась и пошла в другую сторону, и вновь парк преградил мне путь. Деваться было некуда. Стоило ступить на газон, как сзади послышались шаги – кто-то бежал. Я обернулась – и нож описал в воздухе дугу.

В третий раз я регенерировала у входа в тот же парк. Лишь тогда до меня дошло: эта игра – хоррор, созданный, чтобы пробуждать в игроках чувство страха, и мне должно быть боязно. Но почему-то не было.

Не понимаю. За последние три месяца у меня не раз перехватывало дух, не раз казалось, что сама я не дышу и дышит за меня весь мир вокруг, не раз я чувствовала себя мотыльком, застрявшим в легких какого-то гигантского существа. Мне было страшно читать письмо, которое я выкрала из квартиры Ферн. Было страшно, когда Нова вопила у меня на руках, словно я ей чужая. Было страшно просыпаться с криком посреди ночи и обнаруживать мирно спящего Сайласа рядом. Но сейчас я ничего подобного не чувствовала. Возможно, потому, что игра эта была ужасно предсказуемой – призванной напугать женщину самым предсказуемым образом.

В третий заход я сразу направилась в парк, села там на скамью – на скамью Анджелы – и принялась ждать его. Не прошло и минуты, как он вышел из-за домов и, занеся нож, помчался по газону в мою сторону. Я смирно сидела, сложив руки, и ждала, когда меня убьют. Что он, конечно, и сделал.

Когда я вышла из кладовой, в кухне никого не было. Я обнаружила Сайласа и Нову в гостиной: Сайлас читал ей книжку с картинками про медведицу, которая пытается испечь торт. Я остановилась на пороге комнаты, и Сайлас поднял на меня взгляд – в нем читался вопрос. Я пересекла гостиную и устроилась рядом с мужем.

– Давай просто дальше читать? – попросила я, прежде чем он успел что-либо сказать.

Мой муж, любовь моя, даже не ответил «хорошо». Просто перевернул лист и продолжил читать своим обволакивающим низким голосом историю о медведице, ее торте, досадах и глазури. Я прижалась щекой к рубашке Сайласа, к пушистой фланели, к его сильной руке, к его мышцам, кости, костному мозгу где-то глубоко внутри. Нова залопотала и дотронулась до меня – моя голова была в пределах ее досягаемости. Они – настоящие. Все это – настоящее. Женщина с кольцом во рту – всего лишь пиксели.

Поисковики

Иногда я смотрю новости о собственной пропаже. Съемки с мест, где среди опавших листьев нашли мой экран, а чуть дальше, в паре ярдов посреди тропы – мои беговые кроссовки. Смотрю, как ряд незнакомцев, будто гигантская расческа, прочесывает парк, ищет меня в зарослях.

В день, когда я исчезла, похолодало. На поисковиках яркие куртки – коралловые, кобальтово-синие, золотисто-желтые, – словно эти люди намеренно оделись так, чтобы их безжизненные тела смогли различить издалека, если пропадут и они. Периодически я кого-то узнаю: вот парикмахерша, которая плохо меня постригла, вот парочка с курсов по подготовке к родам, вот коллега Сайласа. Гадаю, действительно ли они меня запомнили или просто увидели мое лицо в новостях и крикнули кому-то в соседней комнате: «Откуда я знаю эту женщину?»

Иногда в новостных сводках мелькает и Сайлас – Сайлас в тройном экземпляре: одно новостное издание снимает его, два других используют те же снимки. Сайлас подрагивает. Его голос, глаза, силуэт, весь он подрагивает, словно его скопировали откуда-то и вставили сюда, хотя люди позади него – журналисты, следователи, волонтеры – выглядят четко и реально. Когда Сайлас потирает горбинку на носу, он выглядит еще неестественнее – как отпечаток пальца на экране, который можно стереть манжетой.

– Мне жаль, Сай, – говорю я ему. И мне действительно жаль. Правда.

Иногда я включаю режим виртуальной реальности и прочесываю парк вместе с поисковиками, плечом к плечу, бедром к бедру. И хотя я знаю, что поисковики меня не найдут – мой труп обнаружат через два дня в нескольких милях оттуда, совсем в другой стороне, – ступни покалывает от напряжения, будто в любой момент я наткнусь на тело в траве, наткнусь на саму себя.

10

– Вы поиграли в нее? – спросила у нас Лейси.

Мы все закивали. Поиграли все.

Лейси остановила проницательный взгляд на Анджеле, которая сидела рядом со мной и скрывалась за полотном баклажановых волос. На шее у нее красовалось тонкое красное ожерелье, чокер[685]685
  Choker (англ.) – в буквальном переводе «удавка».


[Закрыть] – невыносимое теперь для меня название. Невероятно идиотский выбор украшения – для такого-то дня, – самая дурацкая вещь, которую можно было достать из шкатулки с побрякушками, но, как обычно в случае с Анджелой, я не могла понять, намеренная это провокация или просто тупость.

Женщины, призывавшие клонировать нас, те тысячи женщин и даже некоторые мужчины, рисовали помадой красные полосы у себя на шее. Акцию с помадой начали после третьего убийства – после Язмин, за две жертвы до меня. Я – прежняя я – замечала подобные полосы, когда бывала в центре – в продуктовых магазинах, в ожидании авто, в кофейнях, в Приемной, – эти алые восковые полоски, этот протест, это высказывание. После того как убили меня, все это многократно усилилось, превратилось в движение.

– Вы все в нее сыграли? – уточнила Лейси.

Мы снова закивали.

Мы все в нее сыграли.

Лейси сложила руки на груди.

– А вот я туда ни ногой. Как только вы заходите в игру, вы увеличиваете им число запросов. Все равно что денег даете. А ей даете внимание. – Лейси мотнула головой в сторону Анджелы. – И то, ради чего она, мать ее, во все это влезла.

– Лейси, – предупредила Герт, – не переходим на личности.

– Ладно. Хорошо. Ты права, Герт. Вообще ничего личного. На этой совершенно безличной ноте хочу поинтересоваться: Анджела, ты хоть представляешь, как это повлияет на наши жизни?

– Это же игра, – пробормотала Анджела.

– Что ты сказала? – Лейси подалась вперед.

– Она сказала, что это игра, – повторила я за Анджелу. Я услышала ее слова только потому, что сидела рядом и ее лицо было повернуто в мою сторону.

Я вообще не собиралась раскрывать рот. У меня был план отсидеться молча и выждать, когда весь этот спор пройдет мимо меня, когда все их аргументы будут исчерпаны, а все негативные чувства по этому поводу уйдут в прошлое. Но я вдруг осознала, что Анджела вызывает у меня раздражение и в то же время желание ее защитить, что я одновременно ошарашена гневом Лейси и разделяю его. Сплошные противоречия.

– Игра? – Лейси покачала головой. – Игра!

– Вообще-то, – подала голос Ферн, – технически…

– Ты представляешь, сколько угроз изнасилования мы получим из-за этой игры?

Никто не ответил. Когда нас вернули к жизни, всем нам изрядно досталось этого добра. Угрозы исходили от мужчин, которым казалось, что к нам проявили особенное отношение, которые считали, что нужно вернуть нас на место. То бишь, видимо, в гробы? Угрозы исходили и от женщин, в основном от набожных – тех, что считали наше существование осквернением Божьей воли. Вас бы поразило их количество. А может, и нет.

– Такое уже случалось? – спросила Герт. – Вы получали подобные угрозы?

В последнее время мне угрозы не приходили, это было только в первые несколько недель. В новостях наше возвращение превратили в историю победы, комиссию по репликации – в героев, а нас самих – в дамочек, нуждавшихся в спасении; знакомая всем история, привычная история. После этого угрозы иссякли.

– Скоро получите, – предрекла Лейси. – Дайте насильникам собраться с мыслями.

– Лейси, – произнесла Язмин.

– Что?

– Притормози.

Лейси скорчила презрительную гримасу, но все же откинулась на спинку стула.

– Знайте, что я сообщу об угрозах – о любых угрозах – комиссии, – сказала Герт, – и они примут соответствующие меры по обеспечению вашей безопасности.

– После того как клонируют очередного насильника, – буркнула Лейси – достаточно тихо, чтобы Герт ее не услышала.

Никто из нас не испытывал большого доверия к комиссии по репликации. Не считая периодических проверок, которые состояли преимущественно из оценки наших медицинских показателей, ей было на нас наплевать, и вся забота о нашем восстановлении легла на плечи Герт. Я слышала, что недавно комиссия вернула к жизни профессионального футболиста, который умер от передозировки наркотиков; он был известен благодаря своему уникальному таланту забивать голы.

Лейси повернулась ко мне.

– А ты что думаешь?

– Я?

– Ты, Лу. Ты сказала, что сыграла в игру.

Я покосилась на Анджелу.

– Ничего особенного.

– Да ладно тебе, – сказала Лейси. – У тебя должно быть свое мнение.

– Я считаю, мнения – это личное, – встряла Ферн.

– Лейси… – заговорила Герт.

Но тут голос подала Анджела:

– Вообще-то его можно убить.

И тут же завладела всеобщим вниманием.

– Вы можете убить его, прежде чем он убьет вас, – пояснила Анджела.

– Это правда, – подтвердила Язмин. – У меня получилось.

Теперь все мы уставились на Яз. Она наморщила лоб, захлопала глазами, выражение которых было трудно различить за очками.

– Я не говорю, что это легко, – сказала Яз. – Получается где-то один раз из пятидесяти. Но если у вас получится отнять у него нож, вы сможете его убить.

– Ты сыграла в эту жуткую игру пятьдесят раз? – изумилась Лейси.

– Сотню раз. Я не могу оторваться от этой игры. По вечерам, между ужином и сном, я возвращаюсь туда, где умерла, – я имею в виду, в то же место в игре. Останавливаюсь под светофором и жду, когда он найдет меня там. Чаще всего он меня, конечно, убивает. Но дважды мне удалось убить его. – Яз пожала плечами. – И теперь я сплю спокойно. – Она бросила взгляд на Анджелу. – А раньше не могла.

В этот миг в центре нашего круга возникла еще одна Анджела. Эта Анджела лежала на скамье в парке: голые руки, голова запрокинута, длинные волосы картинно ниспадают к земле. Это была Анджела из игры. Горло у нее, разумеется, было перерезано.

Я перевела взгляд с реальной Анджелы на стуле рядом на убитую Анджелу. Реальная Анджела сидела не шевелясь, лицо было скрыто за волосами. Проекцию второй Анджелы запустила со своего экрана сидевшая напротив нас Лейси; взгляд у нее был ледяной. Игровую Анджелу окутывал драматический свет: бархатные тени, голубоватая кожа. Разрез на горле был темно-синий, словно вместо крови у нее чернила, ее рана – это потеки от пера, и во всем этом должна просматриваться некая красота. Анджела из проекции действительно была красива – кожа, волосы, свет, выгнутая спина. Я догадалась, что разработчики изучили ее со всех ракурсов.

– Лейси, – снова сказала Герт, и на сей раз в ее голосе прозвучало предупреждение.

– Что? – спросила Лейси.

– Никаких экранов во время групповых встреч.

– Но это же относится к разговору. Это рекламный ролик. Для ее игры.

– Откуда это у тебя? – спросила Анджела. – Он же еще не вышел.

– От друга.

– От хакера.

– Да, от хакера, – с довольным видом подтвердила Лейси.

– Не уверена, что нам сейчас стоит это смотреть, – сказала Герт.

– Стоит, Герт, стоит. Всего тридцать секунд. Очень даже стоит. Мы имеем право увидеть этот ролик, правда? Узнать, как подают наши смерти? Как наши смерти рекламируют?

Напряженно выпрямив спину, реальная Анджела пристально смотрела на проекцию самой себя. Она вцепилась пальцами в края стула, вонзила ногти в обивку сиденья, словно была готова вскочить и выбежать из комнаты.

Из проекции зазвучал сбивчивый сердечный ритм. Исходил он не из груди Анджелы, осознала я, а из парка вокруг. Удар. Еще один. С каждым ударом рана на шее Анджелы сужалась, кровь возвращалась в тело, поверх жил и трахеи нарастала гладкая кожа. Наконец девушка сделала вдох. Села. Живая. Волосы у нее были взъерошены, вокруг век размазался темный макияж, отчего белки казались такими большими и яркими, что мне захотелось попросить ее зажмуриться, поскорее закрыть глаза, чтобы он не заметил их блеск. Едва я поймала себя на этой мысли, как Анджела вскочила и побежала по парку. Сердцебиение превратилось в стук подошв по земле – он ее нагонял.

И вот в кадре появились его бегущие ноги. Где-то в углу мелькнула мужская рука с ножом. Камера сдвинулась влево, вправо, а затем перешла на Анджелу, мчавшуюся по лужайке. Геймплей был от лица персонажа, вот только персонажем этим была не она. А он.

В проекции всплыла надпись: «Ранний Вечер».

Затем «8 апреля».

А потом «Станьте им».

Проекция погасла. Все мы уставились на Лейси, которая вальяжно развалилась на своем стуле, сцепив руки и скрестив лодыжки.

– Там можно играть за него? – спросила Ферн. Она повернулась к Анджеле. – Появится возможность сыграть за него?

Ей ответила Лейси:

– В рекламе так и говорится. На следующей неделе выпустят обновление. Так ведь, Анджела?

Через секунду Анджела коротко кивнула.

– Думаю, самое время сделать перерыв, – сказала Герт.

Никто не шевельнулся.

– Никому это не нужно, – сказала Яз. – Никто не захочет играть за серийного убийцу.

– Эм-м-м, Яз? – кашлянула Ферн. – Ты с человечеством вообще знакома?

– Это же игра, – повторила Анджела.

– Да, – произнесла Лейси. – В том-то и проблема.

Как только Герт объявила, что встреча закончена, Ферн вскочила с места, подбежала ко мне и схватила за руки.

– Пойдем! – сказала она.

Остальные женщины, снимая пальто со спинок стульев, поглядывали на нас, и я ощутила прилив стыда и умиления, которые переплелись друг с другом, как наши с Ферн пальцы.

Закутавшись в шарфы, мы обошли квартал вокруг клиники, словно школьницы, которым больше нечем заняться. Ну или те, кто играет в серийных убийц.

– Смотри-ка, – сказала Ферн.

Она что-то перекинула со своего экрана на мой. Я рассмеялась, когда увидела файл, но, осознав, что это не шутка, проглотила угасший смешок. Ферн купила подарочный сертификат на сеанс со мной в Приемной. Сертификат был оформлен от имени адвокатской фирмы, которая защищала Эдварда Ранни, «Смит, Пинеда и партнеры». И выдан на имя Селии Баум.

– Ты его купила? – спросила я.

– Да.

– Ты оформила его от лица адвокатов. – Я постучала по названию фирмы.

– Это было нетрудно. У меня ведь есть образец их бланка. Ну тот, из письма, в котором они нас послали.

– Ради чего это все?

– Это же наш план! Селия получит сертификат от адвокатов сына. Явится на встречу с тобой. А ты убедишь ее договориться с Ранни.

– Не проще было бы лично к ней наведаться?

Ферн яростно замотала головой, нос у нее порозовел и потек от холода.

– Она сменила имя.

– И что?

– А то, что она стыдится. Или скрывается. Если даже мы получаем угрозы, представляешь, сколько их сыпется в ее адрес? Ее сын убил несколько человек. И винят в этом всегда мать.

Тут не поспоришь.

– Если мы объявимся у нее на пороге, – продолжала Ферн, – она просто захлопнет дверь у нас перед носом. Но если она придет на сеанс к тебе… – Ферн ухватила кончик моего шарфа и пощекотала мне нос. – То поначалу она не будет знать, кто ты. И вы с ней окажетесь в одной комнате.

С момента возвращения к работе в Приемной я действительно использовала другое имя. Это был вынужденный шаг: слишком много чудаков, слишком много фанатов тру-крайма. Кроме того, для клиентов я всегда принимала рабочий облик – собирательный образ уюта во плоти, вид пожилой женщины-кресла. Если Селия придет на сеанс, она меня не узнает.

– Это глупая затея, – сообщила я Ферн. – Ты с ума сошла.

– Это суперидея, – возразила она. – Я гениальна. Ты разговоришь ее. Обнимешь ее или что ты там делаешь.

– Это называется терапевтическим касанием.

– Ты терапевтически прикоснешься к ней. А потом, когда она расслабится, когда почувствует, что может тебе доверять, ты обратишься к ней с просьбой.

– Ни за что. У меня и так уже проблемы на работе.

Ферн распахнула глаза.

– Что ты натворила?

– Кое-что глупое. Нечто похожее.

Мы обошли весь квартал и опять оказались у входа в клинику. Там было безлюдно. Остальные уже разошлись по домам. Мы с Ферн отражались в стеклянных дверях: две женщины, стоящие лицом друг к другу, одна держится за кончик шарфа другой. Мне пришла мысль покружиться, вывернуться из шарфа, чтобы у Ферн в руках осталась лишь длинная полоса красной материи. А потом я бы завернулась обратно, так чтобы ткань шарфа натянулась, а я почувствовала дыхание Ферн у себя на лице.

– Проблемы, – повторила Ферн. – Как ты не понимаешь? У нас и так уже проблемы. Все это время у нас сплошные проблемы.

Она заткнула кончик шарфа обратно мне под подбородок. Дело в том, что она была права. Она была права, и я это знала. Проблемы у меня уже давно. С тех пор, как я вернулась. И начались они еще раньше.

– Она им даже не воспользуется, – сказала я.

Ферн начала приплясывать на месте.

– Спасибо! – воскликнула она. – Спасибо тебе, Лу!

– Не за что, – вздохнула я. Разумеется, Ферн распознала «да», как бы тщательно я его ни скрывала.

…

На следующий день я попросила Прити посидеть с Новой. И поблагодарила няню за то, что она моментально откликнулась.

– Я ненадолго, – сказала я ей. – Пара мелких дел. Ну знаешь, продукты для ужина купить, туфли выбрать.

Прити посмотрела на мои ступни – сделала именно то, чего я опасалась. Я переусердствовала с объяснениями.

Беговую форму – одежду, похожую на ту, в которой меня убили, – я не надела, поскольку не хотела, чтобы Прити или кто-то еще меня в ней видел. Однако влезла в кроссовки – старую пару: ступни уютно легли в мягкие углубления стельки, подошвы у кроссовок были стершиеся, полупрозрачные, как тянучка. Я минут десять провела, ища новую пару, пока меня, как электрическим разрядом, не пронзило осознанием, что те кроссовки, вероятно, хранятся где-то на полках с вещдоками.

– Нова уснула примерно час назад, – сказала я. – Еще немного, и можно будить. Я оставила для нее перекус.