Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 85 (всего у книги 282 страниц)

Фото, на котором молодой папа целует маму перед Эмпайр-стейт-билдинг.

Коробочка с медалью «За доблесть». Статья из «Даллас морнинг ньюс», где его хвалят за то, что он задержал двоих подозреваемых в тяжком убийстве, которые по пути из Теннесси заехали в наш городок съесть по гамбургеру.

Пачка «Лаки страйк» без одной сигареты.

Серия из пяти датированных снимков, сделанных в разные годы. Я убираю золотистую скрепку.

На всех изображениях дядя окунает отца в озеро. Нет, не в детстве из шалости, а в сознательном взрослом возрасте.

Дядино белое облачение посерело от воды. Ключ на голой груди отца висит прямо под красным солнечным бликом в форме треугольника, напоминающим клеймо.

Каждый раз после того, как отцу приходилось стрелять в кого-то на поражение, он просил дядю провести обряд очищения от грехов. Я сама была свидетелем двух таких омовений. Отец хотел, чтобы младший брат, которого он когда-то из вредности держал под водой, пока тот не начинал задыхаться, теперь таким же образом спас его душу.

Эти фотографии кажутся мне хронологическим свидетельством того, как зло постепенно подтачивало отца изнутри: мышцы становились все более вялыми, живот расплывался как квашня, волосы седели – невидимая рука готовилась сжать его сердце.

Дядя же и произнес надгробную речь на похоронах отца. На кладбище он положил руки мне на плечи. По моим щекам текли слезы, и я видела только бисеринки пота на дядином носу. Розы на крышке гроба за его спиной сливались в сплошное желтое пятно, которое постепенно уменьшалось, как солнце в последние мгновения заката.

– Он прожил хорошую жизнь, – успокаивал дядя.

А что значит «хорошая жизнь»? Беру сигарету из пачки. Подношу ее к носу и вдыхаю запах отца. Зря. Дыхание перехватывает. Я снова стою в его любимом месте на берегу озера и задыхаюсь. Пепел из пригоршни, которую я только что развеяла, из-за ветра летит мне в лицо, застревает в горле.

Засовываю сигарету обратно в пачку. Папа любил то место. Там он обретал душевный покой, даже после того, как прошарил все озеро в поисках Труманелл. Там учил меня нырять с двумя ногами. И с одной.

«Не бойся достать до дна», – наставлял он меня в последний раз.

Я стояла на коленях на краю мостка, подняв руки над головой, будто в молитве.

Он думал, что нога дрожит от страха.

Да, я боялась.

Но не из-за отсутствия ноги. Я никогда особо не сомневалась, что сумею выплыть. Руки крепкие. И воля тоже.

Глядя в мутную воду, я думала, что, возможно, там лежит Труманелл и рыбы обкусывают ее красивые губы.

Меня вдруг пронзила мысль: что, если отец этому поспособствовал?

А потом я нырнула.

Несчастье в доме Брэнсонов. Такой анонимный вызов отец, по его словам, принял 7 июня 2005 года.

В участке он был один, записи разговора нет. Я читала протокол. Дом пуст, свет горит, следы крови ведут в поле. Папа запросил подмогу в 22:08, примерно через пять минут после прибытия на место.

Он обыскал дом и вышел в поле один, поскольку никто из Брэнсонов и коллег не появился. Его призыв утонул в хаосе ночи. Говорят, нет ничьей вины в том, что место преступления не кишело полицией еще два часа.

У всех копов и пожарных города была другая первостепенная задача: вытащить окровавленную, еле живую дочь товарища из перевернувшегося пикапа. Они отчаянно старались не выдать новость об аварии в эфир и сохранить жизнь моего отца такой, какой он ее знал, как можно дольше.

Эту историю я слышала десятки раз.

Теперь я знаю, что по пути в дом Брэнсонов отец проехал мимо меня, лежащей в темной канаве. Я истекала кровью, смиряясь с тем, что больше его не увижу, а он был одним из проблесков надежды – светом фар, промелькнувшим в зеркале заднего вида. Мы никогда об этом не говорили.

Только на четвертой неделе в больнице отец сказал мне, что Труманелл и Фрэнк Брэнсон пропали, и объяснил, почему Уайатт в психиатрическом отделении, а не у моего изголовья. Новость об Уайатте я приняла спокойно. Даже с облегчением. Мысль, что он увидит меня с культей, была невыносима. Я радовалась, что он жив, но не знала, хочу ли жить сама. Отец уверял, что Труманелл найдут.

Опиоидные обезболивающие тогда еще были моими лучшими друзьями, кнопкой, нажатие на которую по моему желанию размывало границы разума. Сейчас я думаю, что дверь к знанию о том, что случилось с Труманелл, захлопнулась еще до того, как я очнулась.

Для отца жить дальше означало не оглядываться на прошлое. Та ночь возвела между нами железную преграду. Смутно помню, как меня допрашивал агент ФБР, когда лекарства еще плавали у меня в крови, а отец кричал ему, чтобы он убирался, она ничего не знает, нам нечего скрывать.

Эта мысль возвращает меня к ящику стола. Зачем, ну зачем держать его под замком, если не запираешь даже дверь черного хода в доме, где спит твоя дочь?

Пора расчистить этот чертов ящик. Отмыть. Вытравить все запахи. Сложить в него ланч-бокс, тампоны, важные улики. Перестать искать там несуществующий папин ответ.

Захлопываю пустой ящик. Он выдвигается. Снова захлопываю. Опять выезжает.

Присмотревшись, замечаю возле замочной скважины царапинки, тонкие, как следы от коньков на льду.

13

На столе пляшет телефон – мигает и пищит. Еще раз. И еще. Что-то срочное. Или сообщения от Мэгги – она всегда присылает по три за раз, потому что пальцы не поспевают за мыслями.

Род осмотрел Энджел. Обезвоживание, несколько царапин, но все в порядке. Даже глаз. Травма старая. Все еще не говорит. Милая улыбка. Испугана . Какой план?

Лола и Энджел сделали себе по пиратской повязке. С пайетками.

Что делаешь??? Беспокоюсь.

Набираю короткий ответ и неуклюже опускаюсь на пол. Между стеной и столом тесно, спина плотно прижата к стене, нога не слушается. Включаю фонарик в телефоне и направляю его на царапины. Определенно, попытка взлома. Действовали впопыхах, вероятно, потому, что вокруг всегда полно людей, которым по долгу службы положено проявлять любопытство. Царапин не было, когда я открывала папин тайник в прошлый раз. Месяцев пять назад? Полгода?

Осматриваю всю переднюю поверхность. Отчетливый отпечаток пальца. Возможно, мой.

Коп бы его стер. Как и любой, кто смотрит телевизор.

Задвинуть ящик до щелчка не получается. Ложусь на живот. Теперь все ясно. В пазу белеет что-то крошечное, наверное одна из напоминалок, которые писал себе отец. Я дергаю – и бумажка отрывается.

На ней пять цифр: 3-5345. Выковыриваю оставшуюся часть. 3 – это половина восьмерки. В общей сложности десять цифр. Номер телефона? Имени нет. Направляю фонарик под столешницу. К ней что-то приклеено скотчем. Забытые запасные винтики?

Старый скотч прочно затвердел. Ломаю ноготь, пытаясь поддеть край. Как я раньше не увидела?

– Что за херней ты тут страдаешь?

Резко выпрямляюсь, сердце колотится. Мамаша Разрешите потягивает колу из одной банки, а вторую ставит мне на стол.

– Да обычной, – выдыхаю я. – Почти. Что-то с ящиком. Из пазов, что ли, выскочил. Спасибо за колу.

– Эта отцовская железяка – полный отстой. Я ведь говорила, скажи только слово, и я выбью тебе новый стол. Все уже старье поменяли. Ты на часы смотрела? Милая, тебе двадцать шесть, а не сорок. Давно пора домой, к мужу.

– Уже ухожу. Честно.

Дожидаюсь, когда Мамаша взгромоздится обратно на свой насест, и достаю из-под ноги маленький полиэтиленовый пакетик. Не винтики. Отец скрывал… траву? Я разочарована и немного растеряна. Открываю пакетик и принюхиваюсь к содержимому. Нечто бурое, измельченное. Пахнет затхлым. Очень старая трава.

Не все я про тебя знала, папа. Засовываю пакетик в карман, к бумажке с номером телефона. А что, возьму и покурю перед сном. Может, пообщаемся в каком-нибудь междумирье.

Культю сводит, внутри нарастает боль, которую обычно трудно унять. Вдавливаю пальцы в мышцу как можно сильнее.

На этот раз ящик задвигается. Надеюсь, только я нашла здесь нечто новое. Поднимаюсь с пола. Достаю из-под стола большой пластмассовый контейнер и складываю в него коробку с Сантой, водку, бумажный пакет с золотым шарфиком. Сбоку ставлю бутылку воды с ДНК Энджел, которые я аккуратно сняла с держателя для стаканов, предварительно надев латексные перчатки.

Никогда ничего не пейте в присутствии копа. И не говорите ни слова. По крайней мере, со вторым пунктом Энджел справилась.

Пью кока-колу, глядя в глаза Труманелл на противоположной стене. Я ежедневно смотрю на ее лицо и объявление о пропаже. Стоит поднять взгляд от стола – там Труманелл. Обернуться – отец. Без меня они смотрят друг на друга.

Отсюда кажется, что Труманелл вполне могла бы быть актрисой из рекламы нового ромкома. Красивая девушка. Непослушная копна волос, корона, сдвинутая набок, загадочная улыбка.

Если бы не надпись кричащими крупными буквами: «МЫ НАЙДЕМ ТЕБЯ». Угроза убийце и обещание Труманелл.

3 слова.

20 000 объявлений.

7478 звонков.

406 свидетельств «очевидцев».

52 ДНК-экспертизы костей.

11 раскопанных участков.

Никому не хочется множить цифры, которые ни к чему не ведут.

Ключ все еще в замочной скважине, цепочка свисает с ящика.

Повинуясь порыву, снова надеваю ее, прикосновение холодного ключа обжигает, словно клеймо.

На выходе задерживаюсь возле фотографии Труманелл.

Прощаюсь и провожу пальцем по стеклу, будто заправляю прядь волос ей за ухо.

В пяти минутах от дома резко сворачиваю с дороги. Достаю из кармана пакетик и рассматриваю в свете фонаря. Я снова ребенок, загадывающий желание в поле. Солнце печет голову. В ушах звенит сердитый голос Уайатта. Руку жжет в том месте, по которому он хлопнул.

Мутит меня сейчас от изнеможения. Было бы сумасшествием думать иначе.

Эта измельченная бурая трава, которую отец прилепил к ящику, одуванчики?

14

Я будто вижу себя шестнадцатилетнюю. Энджел напряженно застыла в кресле протезиста. Унижение, беззащитность, злость и желание исчезнуть.

Пятнадцать минут ушло на то, чтобы уговорить ее снять солнцезащитные очки. Я прихватила их дома из комода, перед тем как забрать Энджел у Мэгги этим утром.

Крупные линзы «кошачий глаз», черепаховая оправа, темное стекло – идеально, чтобы скрыться за очками во время поездки на машине.

И как оказалось, надеть на себя типичную подростковую маску крутости. Именно это Энджел и сделала, как только увидела очки на пассажирском сиденье. И как я раньше про них не вспомнила? В очках она заулыбалась.

Теперь же ее лицо снова ничем не защищено, пустая глазница подрагивает, а я – худший враг, который дразнит очками, как конфеткой.

Кто или что сделал ей так больно? Как? Зачем? Когда?

Наверное, ее сердце бьется в такт ноге, отстукивающей чечетку по кафельному полу.

Мне ужасно хочется сейчас же вытащить ее из этого кресла, пусть даже я сама ее туда и посадила.

Протезист обещает грандиозный результат. Преображение. Меня передернуло от этого слова. Мой протез подгоняли целый год – культя, заживая, уменьшалась, и я долгие месяцы мучительно училась снова ходить и бегать.

Как бы ни превозносили этого специалиста (один из пациентов назвал его «глазным Пикассо»), я в такое не верю. Хочется задрать штанину джинсов и сказать, мол, не парь мне мозги, все это я уже слышала.

Ты бирюза, которую изъян только украшает, сказала как-то тетка в очереди в продуктовом магазине, тыча мне в лицо своим кольцом.

Эмпуса – греческая полубогиня с медной ногой, меняющая облик (преподаватель по истории, который подкатывал ко мне в колледже).

Кинцукурои – разбитая японская ваза, которая становится еще ценнее с трещинками, подчеркнутыми золотом (моя двоюродная сестра Мэгги).

Ну подумаешь, слегка покоцанная (Расти, напарник).

Я помалкиваю. Напоминаю себе, что протезист мягко и аккуратно сделал слепок глаза и участливо предупредил, что протез необходим, чтобы мышцы глаза не атрофировались. Нам повезло, что такой талантливый профессионал согласился принять Энджел на следующий же день.

Он сидит к ней так близко, что едва не касается ее лица, и всматривается в дымчатые зеленые глубины здорового глаза. Его взгляд невыносимо пристален. А Энджел напряжена и всем телом вжалась в спинку кресла.

Рядом с протезистом – палитра, сияющая красками. В одной его руке тонюсенькая кисточка, в другой – предмет, который, по его словам, преобразит Энджел: акриловая основа, которая подгоняется таким образом, чтобы протез в точности имитировал здоровый глаз. После росписи и обжига эта штуковина встанет на нужное место, как огромная непрозрачная контактная линза.

Что бы ни произошло с глазом Энджел, травма давняя. Оставшиеся мышцы и ткани сохранил довольно умелый хирург. Кто-то уже однажды позаботился о ней. Воспаления удалось избежать. Очевидно, она уже носила протез раньше, иначе глазная мышца не была бы в таком хорошем состоянии.

Но сейчас она вжалась в кресло, щеки пылают, и ничто в ее поведении не выдает, что процесс изготовления протеза ей знаком. Мне – точно нет.

Я думала, что новый глаз сделают круглым, как стеклянный шарик, что будет 3D-принтер и мощный компьютер с цветоподбором, а не человек с тоненькой кисточкой, который попросил нас называть его Тушар, а не доктор, потому что он – не врач.

Тушар откатывается на стуле и кладет кисточку.

– Энджел, тебе нужно отдохнуть. Прервемся ненадолго. – Он нарочито медленно моет руки над раковиной.

Вытирает их бумажным полотенцем. Комкает его и бросает в мусорную корзину.

Плечи Энджел расслабились. Тушар возвращается и кладет ладонь ей на руку.

Его глаза, под которыми разбегаются морщинки, – совершенно одинаковые серо-голубые самоцветы, резко контрастирующие с карамельного цвета кожей и плоской шапкой седых волос. В каждом глазу сеточка красных сосудов. Когда мы пожимали друг другу руки при встрече, меня удивило, что у человека, который делает глазные протезы, свои глаза настолько красивые.

Он подносит руку к лицу. Одно веко опущено, как у Энджел. На ладони Тушара – голубая оболочка. Он дает нам возможность взглянуть на нее, потом возвращает на место. Моргает.

– Несчастный случай на охоте в шестнадцать лет. Ружье друга случайно выстрелило. Я собирался пойти в армию. Учился в академии Вест-Пойнт[102]102
  Престижная военная академия в городе Вест-Пойнт, штат Нью-Йорк; основана в 1802 г.


[Закрыть]. Мечта не сбылась. Я бы назвал это событие судьбоносным, поскольку в итоге стал помогать людям жить более счастливой жизнью, а не придумывать, как с ней покончить. – Он улыбается. – Ты доверяешь мне, Энджел? Вернемся к работе?

Энджел кивает. На этот раз она не съеживается в кресле, когда Тушар наклоняется к ней так близко, что наверняка чувствует ее дыхание на своей щеке. Он рисует, потом подносит заготовку к глазу Энджел и снова рисует. Окунает кисточку в золотой, голубой, коричневый, бормоча, что зеленый – это не просто зеленый и синий – не просто синий. Все на земле сложнее, чем кажется.

Он очень мягко поинтересовался у Энджел, что с ней случилось, но ответа не получил и принялся рассказывать, мол, некоторые клиенты никому не признаются, что у них нет глаза: лучший баскетболист колледжа, который не хочет, чтобы соперники оборачивали это знание против него, подбираясь со слепой стороны, знаменитая актриса, чье лицо нам точно знакомо, королева красоты Техаса, ближневосточная принцесса, чей муж счел бы ее порченой и никогда не женился бы на ней, если бы узнал, что невеста наполовину слепая от рождения. Она приезжает в Техас каждые несколько лет «за покупками» и увозит с собой множество драгоценностей, включая новый красивый глаз золотисто-карего цвета. После четырех таких поездок и двадцати двух лет совместной жизни супруг по-прежнему ничего не подозревает.

– Энджел, как думаешь, попал бы я в мишень так же точно, как когда был лучшим стрелком в Вест-Пойнте? – спрашивает Тушар.

Энджел снова кивает.

– А вот и нет. Теперь я стреляю еще лучше. – Он откидывается на спинку стула. – Почти закончили. Ты имеешь право хранить свой секрет, Энджел. Только мы с тобой решаем. Не позволяй никому убеждать тебя в ином.

Я же ему поверила! А что теперь? Какой опрометчивый и контрпродуктивный совет! Мы же поговорили заранее с глазу на глаз, он точно знает: надо, чтобы Энджел открылась мне, а не молчала дальше. Как может взрослый ответственный человек советовать подростку замкнуться в себе от стыда и утаивать жизненно важный факт?

Это во мне говорит коп. Но одновременно я – девочка в том кресле.

Если бы тебе дали ногу, которая по ощущениям и внешне была бы совсем как настоящая, разве ты не скрыла бы правду? Не была бы счастливее, если бы о тебе судили не по тому, что ты калека?

Тушар отъезжает на стуле.

– Закончили. Сходи пообедай. А когда вернешься, новый глаз будет готов. – Он улыбается Энджел. – А, еще кое-что. Иногда я рисую что-нибудь личное на внутреннем уголке протеза, что-то крошечное. Секретик. Его не увидит никто, кроме тебя, да и то когда будешь вынимать протез. Буква, слово, животное – что угодно. Сделать тебе такое? Нечто вроде подписи на картине?

Я предупреждала его, что Энджел не разговаривает.

И не сомневаюсь, что идея покажется ей ребяческой.

– Одуванчик, – отвечает она.

15

Одно тихое слово, произнесенное со слегка протяжным выговором.

Я сохраняю непроницаемое выражение лица. Стараюсь сполна ощутить всю странность происходящего.

Одуванчики в поле, где нашли Энджел, погубленные ради загадывания желаний. Бурая измельченная трава в пакетике из папиного стола. Желтые цветы и пушинки-семена, которые Уайатт уничтожает по весне с почти религиозным фанатизмом. Все это как-то связано?

Как только за нами закрывается дверь кабинета, Энджел выхватывает у меня солнцезащитные очки. Не говорит ничего в лифте, на улице, в машине, явно давая понять, что вновь вернулась к молчанке.

По крайней мере один факт становится понятен благодаря этому слову. Энджел не из Нью-Джерси.

Она кивает с облегчением, когда я не давлю на нее, а предлагаю взять по бургеру в автовыдаче и поесть в машине. Пока я не узнаю, чего именно она боится, лучше избегать открытых пространств.

Энджел наслаждается каждым кусочком бургера. Мэгги сказала, что после завтрака ее вырвало – так сильно она нервничала перед приемом. Показываю ей на себе, что у нее на губах осталась горчица, и она вытирает ее тыльной стороной руки.

Нерешительно наклоняюсь и салфеткой убираю остаток горчицы с щеки. Энджел не сопротивляется.

Мне хочется обнять ее за плечи. Задать тысячу вопросов. Умолять ответить.

Но и это уже прогресс.

Я чуть было не испугалась.

Энджел растянулась на полу, прижав ладонь к больному глазу. Очки с треснутой линзой валяются далеко под стулом. Виновницы – две одинаковые малышки с короткими светлыми кудряшками. Они играли в догонялки и бросились Энджел под ноги со слепой стороны, когда она входила в приемную.

Быстро подбираю очки и протягиваю их Энджел. Она торопливо их надевает.

Женщина лет тридцати с небольшим, тоже в солнцезащитных очках, отшвыривает журнал и с извиняющейся улыбкой вскакивает с места.

– Лиза, Рене! Говорила вам, прекращайте. Девочки, попросите прощения! А потом сядьте на место. – Она достает кошелек. – Я заплачу за очки.

– Не надо, – отказываюсь я. – Они нечаянно.

Энджел опустилась на стул в дальнем углу, пытаясь прийти в себя. Двойняшки устроились на стульях напротив и взялись за руки.

– Мы просим прощения, – говорит одна малышка, потом трогает себя пальчиком под глазом и спрашивает: – Что с тобой случилось?

– Рене! – Мать по-прежнему прячет глаза за темными линзами очков. – Помнишь, что мы говорили о личном пространстве?!

Девочки не отходят от Энджел.

Энджел медленно опускает очки на переносицу, чтобы малышки увидели глаз. Я знаю, что она делает, потому что сама проделывала то же самое – эпатажно отстегивала протез, являя грубую, уродливую правду незнакомцу, который на это напросился. Энджел хочет преподать девочкам урок вежливости. И правильно.

Только это не срабатывает. Сестрички совсем не удивлены. Пристроив очки на колено, Энджел наклоняется к девочкам почти так же близко, как Тушар, когда расписывал глаз.

Энджел поняла все раньше меня. Пациентка – не мать, которая достает из сумочки пачку двадцатидолларовых купюр.

Энджел касается девочкиной щеки под красивым карим глазом, будто беззвучно задавая тот же вопрос: Что с тобой случилось?

– Мячик от пинг-понга, – отвечает вторая сестричка. – Я попала мячиком.

Энджел снова сидит в кресле Тушара, слегка откинув голову. На этот раз от нее исходит еще большее напряжение, хотя куда уж больше. Тушар устанавливает протез на место. Мысленно обращаюсь к Богу, который не всегда отвечал на мои молитвы: Пожалуйста, пусть все получится. Тушар говорит и говорит.

Сосуды сделаны из тончайших красных шелковых нитей и при обжиге впечатаны в акрил.

Поворачивай голову, когда смотришь на что-то. Так люди будут думать, что искусственный глаз тоже двигается.

Протез на месте. Энджел часто моргает. Тушар ставит перед ней зеркало и закрывает мне обзор. Энджел не двигается, кажется, целую вечность.

Потом поворачивается, и я смотрю в два одинаковых зеленых омута с солнечными искорками, на лицо, с виду незнакомое не только потому, что глаза два, но и потому, что оно сияет от радости. С удивлением понимаю, что ее глаза напоминают… озеро.

– Это… чудо, – произношу я, запинаясь.

– Не чудо, – поправляет меня Тушар. – Красивая иллюзия.

Энджел зачарована своим отражением в зеркале. Минуты проходят в молчании.

Всхлип. Она бросается обнимать Тушара. Меня. Все вытирают слезы.

– На киносъемках режиссер бы сейчас возвел глаза к небу и вырезал сцену, мол, слишком наигранно, – говорит Тушар. – Но это не игра, это жизнь. И так каждый раз.

Далее он проводит получасовой инструктаж и вкладывает визитку в ладонь Энджел.

– Никто не заметит разницы, если сама не скажешь. Догадываюсь, что с прошлым протезом было не так. Но все же бдительности не теряй. Не забывай компенсировать потерю бокового зрения слева. Ты ведь понимаешь, что опасность повсюду. Тележка в супермаркете, невесть откуда взявшаяся машина, чей-то локоть… Смотри на тени. Малышам, которые сидят в этом кресле, я говорю, что большинство людей тени пугают. Но с такими, как мы, – разговаривают. Спасают жизнь.

Этому человеку не известно ничего о прошлом Энджел, но он знает достаточно. И понимает, что глаз – не просто красивая иллюзия. А маскировка. Если кто-то выслеживает одноглазую девочку, то теперь найти ее станет гораздо сложнее.

16

В три года я впервые увидела, как бабушка вытирает бурые следы с пола на кухне, будто это кетчуп, а не кровь с места преступления, которую папа принес домой на ботинках.

В семь лет – узнала, что преступник, которого отец помог упечь за решетку, вышел по условно-досрочному и в тот же день спрятал под нашим крыльцом самодельную бомбу. В десять я научилась взводить курок. А однажды в тринадцать лет была дома одна и, услышав шум, держала на прицеле входную дверь, пока не вошел папа.

Глушу мотор и опускаю стекло. Дом утопает в сумеречных тенях раскидистого старого дуба, на который в детстве лазили папа с дядей задолго до нас с Мэгги. Единственный фонарь освещает флаг Техаса с большой белой звездой на красно-бело-синем фоне. Легко нарисовать, и всем нравится. Так всегда говорил отец. Флаг висит над крыльцом этого дома с тех пор, как я, еще малышкой, научилась ему салютовать.

Мой родной дом известен всем как Синий не потому, что выкрашен в такой цвет (на самом деле он бледно-желтый), а потому, что в нем жили четыре поколения копов. Он стал моим после смерти папы. Мысль о продаже была невыносима, хотя мне и без всяких объявлений трижды предлагали за него деньги.

Пять лет назад я попросила мужа оставить частную адвокатскую практику в Чикаго и начать совместную жизнь здесь, и он уступил. А сейчас собираюсь с духом, чтобы войти в дом. Папы нет. Финна тоже. На кухонном столе, где раньше стояли их тарелки, теперь злобно ухмыляется Санта с картонной коробки.

Из кухонного окна на дорожку лился бы теплый свет, если бы Финн был дома. Он бы разложил содержимое коробки с Сантой на кухонном столе и предался воспоминаниям. Потягивал бы любимое местное пиво с одним из остроумных названий: «Секс в каноэ»[103]103
  Шутка из «Шоу Монти Пайтона»: «Американское пиво – что секс в каноэ: и там и там воды нахлебаешься».


[Закрыть] или «Кровь с медом»[104]104
  Пиво «Кровь с медом» на кожуре красного апельсина-королька и на меду.


[Закрыть].

Потом посмотрел бы на меня и спросил: «На сегодня у тебя все с работой?» Захотел бы заняться любовью без железяк: протеза и ключа. Он терпеть не мог, когда это крошечное холодное напоминание о моем отце ударялось об его грудь.

Финн вскрыл бы тот пакетик из ящика, и мы бы попытались словить кайф от содержимого, чем бы оно ни было. Он включил бы Black Eyed Peas[105]105
  Black Eyed Peas – американская хип-хоп-группа, образованная в 1995 г. и ставшая особенно популярной после прихода в нее певицы Ферги в 2002-м.


[Закрыть] и сказал, мол, а пусть в дыме растворится все: Труманелл, Уайатт, папа, Энджел с одним глазом и город, что превращает девушек в окаменевшие мифы.

Но нет, остался только дом, который давит на меня тяжестью своего прошлого и пустотой. Велит довести дело до конца. Разгадать все тайны. Будто говорит: «Финн ушел, и тебе больше нечего терять».

До дедушки и отца в этом доме вырастил пятерых детей первый шериф городка. В прихожей висит его портрет: угрюмый человек, который, похоже, и спал в форме. Он давно лежит на Уайторнском кладбище в пяти милях от города. Как и все остальные, кто рос под этой крышей, кроме нас с дядей. Я назначена последней обитательницей Синего дома. Дядя разорвал путы, уйдя из дома и став пастором.

Правильно, что не привезла Энджел сюда. Это было бы эгоистично. Когда я уходила, она снова свернулась калачиком на диване у Мэгги рядом с Лолой, которая положила на нее руку. Мы отметили новенький глаз пиццей, виноградной газировкой и бесформенными капкейками, в создании которых поучаствовала Лола.

Эта сценка на диване олицетворяла безопасность. Счастье. В Синем доме иногда ощущалось счастье. Но безопасность – никогда. В дверь могли постучать глубокой ночью. Папа всем открывал в полосатом халате, тапочках и с пистолетом.

Если он выходил на крыльцо и закрывал за собой дверь, я понимала: дело плохо.

Телефон на сиденье рядом оживает и принимается настойчиво мигать.

Впервые не хватаю его сразу же. Пропускаю звонок. Вновь откидываюсь на сиденье и погружаюсь в сожаления, не понимая, что я за человек такой.

Финн шел на компромиссы. По утрам ел хлопья в мрачном соседстве с репродукцией «Тайной вечери» на кухонной стене. Каждый раз ранился ржавой бабулиной овощечисткой. Занимался любовью на шаткой старой кровати, которую терпеть не мог и которая требовала большой осторожности, потому что от нее тряслось старое мутное зеркало на стене.

Уайатт бы сделал так, чтобы зеркало упало и разбилось, а не пытался бы примириться с его существованием. Не обращался бы со мной как с хрустальной вазой. Вытряс бы из меня все общие секреты, которые мы храним от других и друг от друга.

Я не говорю, что хотеть такого правильно и что я хочу. Но кажется, мне это нужно.

Рядом мигает экран телефона.

Распахиваю дверь, и свет от телефона прорезает темноту коридора.

На экране слово «Г… нюк». Напарник.

Подношу телефон к уху:

– Привет, Расти.

– Ты где была? Мы арестовали Уайатта Брэнсона.

– Когда? – Я замираю в дверях.

– Пять… шесть часов назад. Тебя зовет.

– А почему ты тогда не позвонил?

– Ты ему нянька, что ли? Я думал, ты в отпуске. И пять часов назад он не просил тебя позвать. Бухой был.

– Ты арестовал его за хулиганство? Или за вождение в нетрезвом?

– Да, но вышло случайно. Он следил за Лиззи Рэймонд, когда та шла домой с тренировки по чирлидингу. Да ты девчонку знаешь: вылитая Труманелл Брэнсон при определенном освещении. Еще в документалке снималась. На этот раз с ней была подружка, так что есть свидетель. Только заходи с черного хода. На месте поймешь почему.

17

У полицейского участка ревет воинствующая толпа. Расти ведет меня к камере Уайатта, позвякивая ключами, – мы в унисон шагаем по белому плиточному полу. На самом деле никакой слаженности между нами нет. Мы оба знаем, что, как только я переступлю порог камеры, это станет точкой невозврата, шагом за черту, и пути назад может не быть.

Расти всегда высказывался предельно ясно. Он убежден, что Уайатт – ходячее зло: смазливый Тед Банди[106]106
  Тед Банди (Теодор Роберт Банди, 1946–1989) – американский серийный убийца, действовавший в 1970-е гг. Его жертвами становились девочки и молодые девушки, точное число которых неизвестно.


[Закрыть], рыщущий повсюду в поисках жертв, Перри Смит[107]107
  Перри Эдвард Смит (1928–1965) – американский серийный убийца, приговоренный к смертной казни за убийство семьи из четырех человек.


[Закрыть], устроивший резню в идиллическом фермерском доме, таинственный Джек-потрошитель, торжествующе ухмыляющийся из могилы.

– Уайатт Брэнсон – дальновидный сукин сын, – сказал Расти пять лет назад во время нашего первого совместного дежурства. – Возомнил себя бродвейским гастролером (далековато отъехал из чертова Нью-Йорка) и надеется, что шоу будет длиться вечно. Ждать я умею. Знай: с делом Брэнсона я разберусь и лавочку ему прикрою. – Расти обожает изъясняться пространными метафорами.

Наша с отцом безоговорочная поддержка Уайатта ни для кого не была секретом. Закономерно было бы ожидать, что я и Расти не сработаемся и наши пути в итоге разойдутся. Однако оказалось, что только он вызвался пойти ко мне в напарники. Никто больше не хотел работать с одноногой неопытной девчонкой.

Спустя несколько лет, после нескольких рюмок текилы, я спросила Расти, не потому ли он меня выбрал, что рассчитывал с моей помощью прославиться.

– Думаешь, все ответы по делу Труманелл здесь. – Я постучала себя по виску, чуть не промахнувшись спьяну. – Поэтому согласился работать с калекой. И выбрал меня.

– Я тебя выбрал, потому что ты мгновенно звереешь, когда нужно, – протянул он. – И симпатичная. Полезные штуки в коповском арсенале.

Нет, разумеется, он устроил мне предварительную проверку. Пригласил на свой участок и наблюдал, как я дырявлю мишень из шести пистолетов, которые он передо мной выложил.

Потом сказал, мол, он слышал, что у меня олимпийский беговой протез, как у Оскара Писториуса[108]108
  Оскар Писториус (р. 1986) – южноафриканский паралимпийский бегун на протезах вместо обеих ног, шестикратный чемпион летних Паралимпийских игр. Использовал специальные протезы из карбонового волокна, которые давали ему преимущество перед остальными бегунами. В 2016 г. был признан виновным в непредумышленном убийстве своей подруги.


[Закрыть], и предложил вместе пробежать десять миль вокруг участка. На финише, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться, он отчитал меня за то, что давала ему поблажку.

– Я знаю, на что ты способна. Никогда не играй в поддавки. А если уж пытаешься обдурить кого-то типа меня, так хоть постарайся. Папа тебя этому не научил, что ли?

Уайатт ссутулился на скамье в тесной камере. Внутри дружные вопли протеста звучат еще резче и громче, усиленные эхом. Жители городка точно знают, как спроектирована тюрьма. Ненавистники Уайатта собрались на углу здания, как можно ближе к его камере.

Расти распахивает дверь. Уайатт все так же сидит, опустив голову и беззвучно шевеля губами. Расти, наверное, думает, что Уайатт прикидывается. Но я-то знаю. Молящийся Уайатт притягивал девушек как магнит. Не было никого сексуальнее, чем парень, который может уложить любого придурка на лопатки и при этом не считает себя центром вселенной. Только в своей вере в невидимого, но всевидящего и всемогущего Господа Уайатт всегда оставался искренним.

– Как я уже сказал, тебя попросил позвать, а дальше – молчок, – говорит Расти. – Давай только недолго. – Он наклоняется к моему уху. – Помни, что ты коп. И что девушки гибнут.