Текст книги "Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Кэтти Уильямс

Соавторы: Картер Браун,Найо Марш,Юкито Аяцудзи,Джулия Хиберлин,Эдмунд Криспин,Адам Холл,Ричард Осман,Джон Карр,Ромен Пуэртолас,Анго Сакагути
сообщить о нарушении

Текущая страница: 255 (всего у книги 282 страниц)

Суббота, 6 октября

21 неделя и 6 дней

1. Люди, которые задвигают стулья под стол, толкая их по деревянному полу.

2. Люди (когда в Твиттере кто-то умер): «Ох, какая грустная новость. Скорблю вместе с друзьями и близкими», – а полминуты спустя уже расставляют смайлики под фотками веселой вечеринки в честь нового сингла Гарри Стайлза (а именно – Скарлетт из клуба «Рожаем вместе»).

3. Люди, которые отвечают на звонки во время разговора со мной, а именно – Марни.

Кому нужна Жерико, если на твоей стороне Бог? Я тут читала «К римлянам» и наткнулась на главу 13:4: «…Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое».

Как вам такое? Я, оказывается, занимаюсь богоугодным делом. Ну типа того. В некотором смысле. Ничего себе у меня поддержка, а?

С утра получила еще одну записку от Призрака С Плохим Почерком: «Другому не стоит хеллоу». Это уже четвертая. Фотографов опять набежало целое крыльцо, и они сегодня как-то по-новому жужжали – ну прямо рой рабочих пчел. Вот только из всех пчел лишь одна знала, что я люблю пончики. И мне была вручена в открытом виде коробка «Криспи Крим».

– Привет, Рианнон, – сказал «Плимут Стар», протягивая коробку так, будто в руках у него подушечка, отороченная горностаем, а на ней корона. – Как насчет «Сверкающей Клубники»? Или «Лимонного Чизкейка»? А может, «Шоколадная мечта»? «Черничную Глазурь» я тоже взял, потому что знаю, что беременным полагается есть чернику.

– Классический, пожалуйста. Не стоит приукрашивать то, что и без того прекрасно.

Он посмотрел в коробку.

– Ой. Боюсь, как раз его кто-то уже съел.

Он быстро оглянулся на фотографа, который из-за его спины вовсю щелкал затвором, ничуть не заботясь о том, что я стою в грязной пижаме и с кремом от прыщей на подбородке. Но мне в кои-то веки было наплевать. Думаю, я достигла того предела в беременности, за которым чувство собственного достоинства покидает помещение и тебя больше не трогает, насколько оскорбительным для окружающих может оказаться твой внешний вид.

Я проигнорировала шум, который подняли другие журналисты, и поманила парня из «Плимут Стар» к себе.

– Так что на этот раз вас интересует? – спросила я, доставая из коробки «Шоколадный крем» и откусывая сразу половину.

Тюлевые занавески в гостиной шелохнулись. Элейн присматривала за мной из-за эркерного окна.

– Хотел узнать ваше мнение относительно двух последних обвинений. Есть у меня шанс?

– Я в смятении и шоке, это же ясно.

– Да? – спросил он, весь такой довольный и с блеском в глазах. – А Крейг ведь типа герой дня. Вы видели «Миррор»?

– Я в последнее время стараюсь по возможности обходить зеркала[656]656
  Название одной из старейших британских газет – The Daily Mirror – переводится как «Ежедневное зеркало». Читатели называют ее коротко Mirror – «Зеркало».


[Закрыть] стороной, – ответила я.

– Нет-нет, – воскликнул он, доставая телефон и разворачивая экраном ко мне. На первой полосе газеты «Миррор» значилось:

«МРАЧНЫЙ УБИЙЦА ОТЛАВЛИВАЛ НАСИЛЬНИКОВ: Новая теория о Психе Уилкинсе – благородном мстителе».

– А, класс, – сказала я, продолжая жевать пончик.

– Сегодня утром нация несколько изменила свое отношение к нему. Он теперь типа герой. По меньшей мере троим из предполагаемых жертв вменяют преступления на сексуальной почве. Сегодня все соцсети только о нем и говорят.

«Плимут Стар» открыл свою ленту в Твиттере. Верхние пять трендов посвящены Крейгу:

#Мститель

#МрачныйУбийца

#СинийФургон

#УилкинсНашСпаситель

#Декстер[657]657
  Декстер – центральный персонаж американского телесериала с одноименным названием, который работает в полиции экспертом по пятнам крови, а по ночам вершит самосуд над насильниками.


[Закрыть]

– Про женщину в карьере они, я смотрю, забыли, – сказала я.

– Ну, в «Мейл» уже написали, что ее, скорее всего, убил не он, раз она не вписывается в его схему, понимаете?

– Видимо, это в их схему она не вписывается.

– Люди им, похоже, поверили.

– Интересно.

– Ну так что, можно узнать ваше мнение на этот счет? – спросил он и сверкнул самой сияющей улыбкой из всех, что мне доводилось видеть. Даже лучше, чем в прошлый раз.

Я тоже послала ему улыбку. Не было еще такого, чтобы я сказала «нет» мужчине, который принес мне пончики. Он был классный и сексуальный, и, хотя, возможно, я ошибочно считывала сигнал «Я хочу тебя» там, где на самом деле было «Я хочу тебя использовать», мне было плевать.

– Хотите? – спросила я и протянула ему последний огрызок пончика.

Он сомневался не дольше секунды, после чего нагнулся и медленно, скользнув губами по кончикам моих пальцев, сомкнул челюсти вокруг огрызка. У меня уже несколько месяцев не было ничего, что могло бы сравниться с этим по степени сексуального накала. Что-то запульсировало в области пижамных штанов. Я и забыла, что у меня там что-то есть.

Он рассмеялся.

– Отлично. Ну тогда, может, зайдем?

– Нет, только не здесь. Мать Крейга этого не вынесет. Встретимся в кафе на пляже – «Бэй Байтс». Скажем, в час? Я только вымою быстренько тушу.

Он кивнул-улыбнулся и, удерживая мой взгляд, закрыл коробку с пончиками.

– Это я принесу с собой. Меня, кстати, Фредди зовут.

– До встречи, Кстати-Фредди, – проговорила я и, не сводя с него глаз, походочкой от бедра направилась обратно в дом – прямо не Рианнон, а Рианна.[658]658
  Барбадосская певица, актриса, модельер.


[Закрыть]

Я закрыла за собой дверь. Нет, с его сигналами никакой ошибки не было, вот только я никак не могла их себе объяснить. Может, у него сдвиг на беременных? А может, он из этих, «окормителей» – парней, которые держат дома огромную бабищу весом в четыреста фунтов и через воронку вливают ей в горло растаявшее мороженое? Я могла бы стать такой. Это одним махом решило бы две мои проблемы – отсутствие мужчин и страсть к убийствам. Я была бы слишком жирной, чтобы убивать, и заодно получала бы регулярный куннилингус. М-м-м, меня бы это вполне устроило, вполне.

– Кто это был? – спросила, заламывая руки, Элейн, едва мои тапочки коснулись линолеума в кухне.

– Местная пресса. Ничего существенного.

– Ты им что-нибудь сказала?

– Конечно нет.

– Рианнон, ты меня обманываешь. Ты каждый день разговариваешь с этим типом, я вас видела.

– Мне его жалко. Он младший репортер и очень надеется куда-то пробиться.

– Ты назначила ему встречу. Что ты ему расскажешь?

– Ничего. Он опять принес пончики. Я запаниковала.

– Пожалуйста, не ходи. Умоляю тебя. Разговоры с этими стервятниками ни к чему хорошему не приведут. Они переврут все, что ты скажешь, уж можешь мне поверить. Прошу тебя, Рианнон.

Я не знала, как быть. Разрывалась между возможностью еще одного сексуального момента с Кстати-Фредди в кафе, где мы могли бы слизывать крошки тоста с ладоней друг друга или что-нибудь еще такое, и жалостными мольбами Элейн.

– Конечно, я не буду с ними разговаривать, – вздохнула я, сжав ее в объятьях.

Она разрыдалась у меня на груди.

– Не дай им и тебя тоже упрятать!

С Патриком перестало быть весело. Он уже почти не орет. Я сижу на краю норы, поливаю его водой и периодически зашвыриваю ему печенье «Вперед!», которое мне все время покупает Элейн, но мне оно не нравится. А он только сидит там, тихонько хнычет и говорит, что у него нога позеленела.

Когда люди доходят до вот этой предсмертной стадии, с ними становится довольно скучно. Наверное, надо будет в ближайшее время что-нибудь с ним сделать. Я пока об этом еще не думала. Сегодня был стремный моментик, когда Джим заговорил о том, что надо бы сюда съездить.

– Да не стоит, – сказала я. – Там все в порядке. Я регулярно заезжаю проверить.

– Да я знаю, но, может, я бы захватил с собой инструменты и посмотрел, не надо ли там что-нибудь поправить к зимним каникулам. Может, тогда, если повезет, все-таки найдется арендатор, как думаешь?

– Может, и найдется, ага. Но честное слово, Джим, никакой нужды вам туда ехать нет. В доме порядок, лужайку я стригу, цветы поливаю.

– Ох, какая же ты умница, Рианнон. Не знаю, что бы я без тебя делал. Все эти месяцы от тебя столько поддержки.

– Ну зато я под присмотром и при деле!

Он приобнял меня одной рукой и прижал к себе.

Клуб «Рожаем вместе» сегодня был таким же шумным позорищем, как и всегда, но на этот раз ко всему прочему прибавились солнечные ожоги и зуд – спасибо аномальной осенней жаре, к которой привели климатические изменения. Мы встретились на пляже, чтобы устроить пикник. Каждой было что рассказать: Обен приходила в себя после «сильнейшей простуды, никогда такого не было», у Хелен кофейное утро на Справедливой Торговле прошло, я цитирую, «с развратным успехом». У свекрови Скарлетт диагностировали болезнь Паркинсона. Ох, она жутко долго рассказывала во всех подробностях, как об этом сообщили родным.

Я отключилась и воображала себе, будто чайки, которые клевали ломтики картошки на набережной у нее за спиной, на самом деле выклевывают из ее головы немногочисленные остатки мозга.

Марни я не видела с прошлой недели и, хотя мы поддерживали связь по Ватсапу, успела по ней соскучиться. Выглядела она ужасно: синяки под глазами, непричесанная. Свитер надела задом наперед, а на леггинсах на коленке – маленькое белое пятно. Я ничего не сказала.

Пин принесла с собой столько еды, что нам все это ни за что не осилить, – в основном, конечно, сладкое: домашние веганские брауни, безглютеновый кекс с финиками и грецким орехом, лимонный меренговый пирог, миндальные тарталетки с кремом и капкейки с апельсином и имбирем. И это как будто дало ей право два часа разглагольствовать на тему служебного повышения мужа и его зарплаты. Мы с Марни столько раз закатывали глаза к небу, что они в итоге даже разболелись. Я принесла с собой только бутерброды с «Нутеллой» и покупное печенье с джемом. А Марни вообще забыла что-нибудь принести.

– Может, если мы ляжем и притворимся спящими, она перестанет говорить, – прошептала она и расстелила на песке полотенце.

Я повторила за ней.

– Жаль, что и остальные три ничуть не лучше, – заметила я.

Марни сдавленно фыркнула.

– Да уж. Хелен такая зануда.

– А Скарлетт тупее, чем развернутый угол.

Она хихикнула.

– А у Обен такие сиськи, что мне страшно.

– И мне!

Скарлетт перевела разговор на фильм, который она смотрела накануне, с Руби Роуз[659]659
  Австралийская актриса.


[Закрыть] в главной роли.

– Ой не могу, она мне так нравится! – воскликнула Обен, наливая себе стаканчик лимонада из бузины. Вид у нее был такой, будто близнецы выстрельнут из нее в любую секунду. – Она мое тотемное животное.

– Так нельзя говорить, – заметила Хелен, и капля лимонной помадки сорвалась с ее подбородка на сарафан цвета плаценты.

– Как нельзя говорить?

– «Тотемное животное». Это культурная апроприация.

– Да так даже про курицу в «КиЭфСи» говорят. Мы ведь с вами просто болтаем, ничего серьезного.

– Обен, это дегуманизация.

– Дегуманизация кого?

– Ну, во-первых, коренных американцев.

– Ой, а ты что, коренная американка, Хелен?

– Необязательно быть коренной американкой, чтобы считать такие слова оскорбительными.

– Ох ты господи, уже ничего нельзя сказать, чтобы кто-нибудь не обосрался от возмущения.

– Я просто тебя воспитываю, чтобы тебя не заткнул кто-нибудь другой.

– Не надо меня воспитывать, солнце мое. Я думаю, куча народу так говорит.

– Это вовсе не значит, что они правы. Ты знаешь, что мы каждый день совершаем сотни расистских микрооскорблений… – И она принялась все их перечислять.

Пин уснула, Скарлетт заново намазалась кремом от солнца, а мы с Марни пустились в путешествие по песчаным дюнам с Рафом в слинге, оставив Обен наслаждаться лекцией без нас.

– Когда все это стало нашей жизнью? – со вздохом спросила я, когда мы опустились на песок.

Марни засмеялась.

– Она однажды прислала всем нам целый словарь терминов, которые не следует произносить. Все «дегуманизирующие» фразы, которые просочились в повседневную речь. Я уже буквально не знаю, что сейчас безопасно говорить.

Тут в слинге захныкало.

– О боже, Раф, не просыпайся пока, ну пожалуйста, пожалуйста.

– Итак… роды, – сказала я. – Рассказывай.

Она устремила взгляд за горизонт.

– Тебе лучше не знать.

– Кошмар?

– Хуже не бывает.

– А Адольф утирал тебе лоб и включал свою любимую пластинку Вагнера, чтобы ты под нее расслаблялась?

Она покосилась в мою сторону.

– Муж все время был рядом, да. Он плакал, когда перерезал Рафу пуповину.

– А твою он когда перережет?

Марни вздохнула и погладила Рафа по спине. Он стал брыкаться, она вынула его из слинга и прижала к себе так, чтобы он уткнулся головой ей в шею. Потом стала раскачивать его из стороны в сторону и закрыла глаза.

– Я бы сейчас и в самом деле поспала.

– Ну и поспи, – сказала я. – Я присмотрю за Рафом.

– М-м, – промычала она, передавая его мне и валясь на спину на песок. – Спасибо. Десять минуточек.

Вдоль моря в нашем направлении шла семья: чудаковатый Дедушка, демонстрирующий футбольное мастерство, беременная Мама, выполняющая роль подавальщика мяча, Бабушка, чьи удары ногой мимо мяча больше напоминали лечебную физкультуру, и Папа, который записывал это воспоминание на телефон, чтобы оно осталось, когда все они умрут. Маленький ребенок запищал и побежал за мячом. Все улыбались. Однажды они вцепятся в это воспоминание и ни за что не захотят его отпускать.

Я уткнула младенца Марни себе в шею и погладила его по голове. Он был нежнее цветочных лепестков, и его ресницы щекотали мне кожу. Я качала его из стороны в сторону, как делала она, гладила его по спине, как она, представляла себе, что это мой ребенок. Представляла себе, что это нормально. Что это – мое предназначение. И хотя я, конечно же, бросилась бы его защищать от любой опасности так, будто от этого зависит моя жизнь, мне все-таки не хотелось держать его так вечно. Мне вообще не хотелось когда-нибудь еще его держать.

Порой я забываю, что одно из этих существ находится во мне, готовится там, как в духовке. Что это не просто комок теста, который Эй Джей затолкал в меня, и я теперь должна следить, чтобы он там не сгорел. Иногда я вижу просто выпирающий живот – не больше. Я не глажу его постоянно, как делала Марни и как делают (я видела!) другие «мамочки». Может, это бы мне помогло? Раф захныкал, и Марни в ту же секунду проснулась.

– Я здесь, – сказала она, усаживаясь и с трудом продирая глаза.

– Все нормально, – сказала я. – Я за ним присматриваю.

– О, спасибо, – сказала она и рухнула обратно. – Он случайно не покакал?

Я принюхалась.

– Не-а. Думаю, ему по кайфу немного потусовать с тетушкой Ри.

Она улыбнулась.

– Ты здорово справляешься.

– М-м, а если со своей справляться не буду?

– Справишься, – сказала она. – Ты будешь обожать ее до смерти.

– Этого-то я и боюсь, – пробормотала я.

– А?

– Нет-нет, ничего.

Она повернулась на бок, подложила под голову свернутый плащ.

– Ты уже обустроила детскую? Кроватка, пеленки?

– Нет.

– Можем опять походить по магазинам, выбрать разные штучки.

– Я, наверное, основное куплю онлайн. Или заплачу кому-нибудь, чтобы все купили.

– Но это ведь самое веселое – выбирать младенцу приданое. У тебя просто еще не наступила стадия гнездования, но все будет.

– Какой смысл в гнездовании, если нет гнезда?

– У тебя целый этаж в доме у Джима и Элейн, – фыркнула она. – И дедушка, и бабушка в полном твоем распоряжении. У тебя столько поддержки, Рианнон.

– Они не бабушка и дедушка.

– В смысле?

– Крейг не отец.

– Ой. Так.

– Парень с работы. Он уехал на год путешествовать.

– А он знает?

– Да. И не хочет иметь к этому отношение.

Фу. Интересно, мамочка, тебе не стыдно самой на себя в зеркало смотреть?

– Ты собираешься признаться Джиму и Элейн?

– Если я им признаюсь, то куда мне деваться? У меня ведь больше никого нет. В идеальном мире они бы на самом деле были бабушкой и дедушкой. В идеальном мире это на самом деле был бы ребенок Крейга. И он не бегал бы по бабам, и мне не пришлось бы…

– Не пришлось бы – что?

– Не пришлось бы к ним переезжать, – сказала я. – Не знаю. Я смотрю на других мамочек, смотрю на тебя, как ты делаешь все, что положено мамам: вытираешь отрыжку, целуешь его в лоб – и у тебя все это получается как будто само собой.

– Это инстинкт. Мы их просто любим и невольно постоянно демонстрируем свою любовь.

– Ну а что, если я не смогу ее полюбить?

– Сможешь. Говорю тебе, это происходит на уровне инстинктов.

– Но мои инстинкты не такие же, как у других людей.

– Такие же. Просто ты решила, что они другие.

– Мы с Джимом вчера смотрели документальный фильм – очень такую научную штуку про то, как рождается человек. И там сказали, что младенцы крайне восприимчивы к страхам и тревогам матери. Они их наследуют.

– Звучит логично, – сказала Марни, переводя взгляд на качающиеся на волнах лодки.

– А что, если у матери нет никакого страха? Это означает, что и ребенок тоже ничего не будет бояться? Тогда как он будет понимать, что от некоторых вещей лучше держаться подальше, потому что они могут ему навредить?

– Это от каких, например?

– От горячей духовки. Высоких деревьев. Педофилов. Для маленького ребенка в мире миллионы разных опасностей. Как мне уберечь ее от всей этой херни?

– Рианнон, у тебя все получится, я уверена.

– Откуда такая уверенность? Ты же меня толком не знаешь, мы познакомились совсем недавно. В этом их фильме были подопытные крысы, так вот, крыса-мать кусала ученых, которые пытались забрать у нее малышей. А в какой-то момент она просто взяла и съела одного из крысят, потому что решила, что так ему будет безопаснее. Она предпочла убить собственного ребенка, лишь бы его не убил кто-нибудь другой.

– Ты противоречишь сама себе, – сказала Марни. – Из тебя получится фантастическая мать. Ты уже сейчас беспокоишься о том, как будешь ее защищать, – тебе это ни о чем не говорит?

– Нет.

– Может, ты и не осознаешь свою любовь к ребенку, но она в тебе уже есть. Она приходит сама собой.

– Но я читала статью про матерей, у которых не возникает привязанности…

– Ну так перестань читать статьи, – сказала она. – Говорю тебе, ты справишься. Уж если у меня это получается, значит, получится у любого идиота. А если тебе понадобится помощь, я рядом.

У меня в груди произошло нечто странное, будто там что-то засверкало. За спиной у нас загремел, останавливаясь, вагончик фуникулера.

– Правда?

– Конечно, – сказала она и одновременно взглянула на часы.

Меня это задело.

– Может, прокатимся? – предложила я, кивнув на вагончик. – Посмотрим на залив с высоты?

Она оглянулась, посмотрела на фуникулер и рассмеялась.

– Ты с ума сошла?!

– Да ладно! Он тут ездит с викторианских времен. Ни разу не ломался.

– Нет, Рианнон, я не могу. Мне на него даже смотреть страшно. Я в девять лет упала с ручной канатной дороги и с тех пор до смерти боюсь высоты.

– Ага, значит, Раф тоже будет панически бояться высоты. Он единственный из всех своих друзей будет бояться американских горок в Олтон-Тауэрс. Никогда не сядет на самолет, не отправится в путешествие…

– Этого не будет, я не допущу.

– А ты ничего не сможешь с этим поделать. Ведь у него всегда перед глазами будешь ты со своим страхом высоты, поэтому он тоже станет ее бояться. Ты передашь ему это по наследству.

– Нет, не передам.

– Передашь. Не думай об этом, а просто делай. Не позволяй страху подчинить тебя, подчини его сама. Прикончи его к черту, этот страх.

– А ты чего боишься, Рианнон?

– Ничего, – соврала я.

Она улыбнулась.

– Как бы я хотела ничего не бояться. Я такая трусиха.

– Ну так возьми и не будь ею.

– Может, и не буду, – сказала она, снова оглядываясь на фуникулер, который начал медленный спуск. Она повернулась обратно и закрыла глаза. – Но не сегодня, ладно?

– Заметано.

– Слушай, у меня есть к тебе новый вопрос, – сказала Марни, глядя мимо меня куда-то вдаль. – Почему эта женщина за нами наблюдает?

Я проследила за ее взглядом – ярдах в двухстах от нас на скамейке с видом на залив сидела инспектор Жерико, лицом к нам. Она не читала, не махала – просто смотрела в мою сторону. И туда, где совсем недавно у меня в груди что-то сверкнуло, теперь опустилось нечто тяжелое, как будто ничего сверкающего там сроду и не было.

Четверг, 11 октября

22 недели и 4 дня

Сегодня мы с Джимом ездили в Бристоль на свидание с Крейгом. Явиться надо было за полчаса до назначенного времени, и нас проводили в отдельно стоящее здание, чтобы проверить документы и осмотреть сумки. Какой-то пузатый прилипала в форме злобно на меня поглядывал, ощупывая рюкзак, который мне все равно надо было оставить в камере хранения. А потом мне пришлось еще и сфотографироваться, оставить им отпечатки пальцев и показать паспорт. Серьезно. Нет, слушайте, какого хрена?

Короче, когда со всем этим бредом было покончено, мы перешли в главное здание тюрьмы. Там нас еще раз ощупали, по мне поводили чем-то вроде металлодетектора, а потом нас заставили пройти через рамку, как в аэропорту, и все предметы, которые были у нас с собой, – телефоны, кошельки, сумки, плащи – отправили по конвейерной ленте на рентген. Двери были сплошь биометрия и суровый металл. Ни малейшего шанса на побег.

А еще там не было абсолютно ничего живого. Ни цветов, ни хоть какой-нибудь растительности. В коридорах пахло потом и сигаретами. И еще гудроном – горячим гудроном.

Пока мы сидели за столиком в главном зале, насквозь провонявшем вареной капустой, и ждали заключенных, меня, как плащом, накрыло клаустрофобией. В одном из углов, за киоском с разной мелочовкой, была устроена детская игровая зона с крошечными пластмассовыми стульчиками, ведерками лего и большим квадратным ковром для игр с изображением оживленного города. Шестеро детишек сразу же направились туда и принялись вываливать на ковер детальки лего и машинки.

Крейг выглядел ужасно. Похудел фунтов на тридцать, кожа стала такого же серого цвета, как здешние стены, и одет он был в дешевый серый спортивный костюм без завязок, казенный, как у всех тут, и в кроссовки на липучках. И одежда, и обувь, похоже, были сильно ему велики.

Я испытала жутко странное ощущение. Мы не обнялись, и первые пять минут он на меня вообще не смотрел. Как будто это просто случайный незнакомец, а не парень, с которым я прожила последние четыре года. Время от времени он бросал взгляд на мой живот, пока Джим что-то говорил, но в остальном меня с таким же успехом могло там просто не быть. Джим пытался сначала завести разговор на тему дежурств Элейн в церкви, потом заговорил про новую обходную дорогу, которую построили в городе. Про Дом с колодцем. Про то, как я мастерски управляюсь с компьютерами.

Крейг по-прежнему на меня не смотрел.

– Я разговаривал с адвокатом, – сказал Джим. – Похоже, суд назначат на июнь.

Крейг покачал головой, сжав губы в узкую полоску.

– Я здесь столько не просижу. Я удавлюсь.

– Сынок, не смей о таком даже помышлять! – сказал Джим. – Ты теперь связан обязательствами, – он указал на мой живот. – Ты должен каждую секунду помнить об этом – и о ней.

Крейг впился в меня прищуренным взглядом.

– Во время последней беседы адвокат показал мне фотографии. Фотографии того, что я «сделал». Эту несчастную Джулию… У нее пальцы отрезаны. Волосы из головы повыдраны. Шея рассечена до кости.

Я сослалась на беременное недомогание и сказала, что мне нужно немного подвигаться. Джим помог мне отодвинуть стул, и я пошла к киоску. Стоя в очереди, оглянулась на наш стол. Крейг впервые смотрел на меня – через отцовское плечо. В глазах стояли слезы.

Он в чем-то убеждал отца, понизив голос и пригнувшись к нему поближе. Джим все качал головой, отворачивался и глубоко вздыхал.

Когда я вернулась к нашему столу, подошел полицейский и Джим встал.

– Я отойду в туалет, детка, – сказал он мне. – Побуду там какое-то время. А вы тут поговорите с глазу на глаз.

– Хорошо, – сказала я, опуская на стол «КитКат» и стаканчик чая, к которым он не прикоснулся.

Полицейский вывел Джима через ту дверь, в которую мы вошли. Крейг невозможно долго молчал. Склонив голову набок, он теребил низ спортивной кофты, накрывая ею край стола.

– Папа показал тебе снимок УЗИ ребенка? Он уже размером с грушу. Не знаю, какого сорта. Наверное, такую маленькую желтую.

– На меня вешают еще два убийства, – сказал он.

– Я знаю, – отозвалась я.

– Те мужики из карьера. Там где-то в грязи нашли след от резинового сапога, он совпал с моим. А еще на моей черной худи нашли кровь.

Его нога под столом начала бешено трястись, как будто включили двигатель. Он тяжело дышал. Не поднимал глаз.

– Я знаю, – снова сказала я.

И тут он на меня посмотрел.

– У них есть записи мобильного оператора, которые указывают, что на месте преступления был мой планшет, но я прекрасно знаю, что меня-то там не было. Я в ту ночь был дома. Ты говорила, что поехала к подружке на ночевку.

– Так и было.

– Да не пизди!

– Милый, тише…

– Я тебе не милый! Мои следы. Моя ДНК. И эта… дрянь, спрятанная в моем фургоне. На всем белом свете есть только три человека, которые могли это сделать: ты, я или Лана.

Я решила, что он, пожалуй, заслужил, чтобы в ответ на эти его слова у меня взлетели вверх обе брови одновременно.

– А в ту ночь, когда их чертов фургон полетел в карьер, Лана была со мной. И знаешь, откуда я это знаю? Потому что я тогда трахал ее на нашей постели. Так что из нас троих остаешься только ты.

Я моргнула. Втянула носом воздух. Моргнула еще раз. И пожала плечами.

– Это вся твоя реакция? – заорал он, бешено моргая глазами. В него прямо как будто дьявол вселился.

К нашему столу с разных сторон направились два полицейских. Крейг соединил перед собой ладони, изображая покорность, и они, сделав ему замечание, отступили.

– Скажи что-нибудь, Рианнон, – процедил он сквозь стиснутые зубы. Слезы у него в глазах задрожали. Казалось, он сейчас на меня набросится. Каждая жила напряглась от желания меня придушить. – Я жил с тобой четыре года. Мы собирались пожениться. У нас было будущее.

В игровой зоне назревал скандал: два мальчика не поделили коробку с конструктором. У одного был ирокез и новенькие «найки», у другого – комбинезон с Баззом Лайтером и малышовая версия «мартенсов». Они принялись орать друг на друга, и «Базз» выдрал у «последнего из могикан» ведерко, после чего с оглушительным воплем шмякнулся на задницу. Появились взрослые и растащили их, но после этого уже оба стали рыдать и пинаться ногами, а взрослые – ругаться матом, и мама «Базза» дала ему по жопе за то, что он так ее позорит.

– Скажи. Мне. Что-нибудь. Рианнон.

– Тебя тут уже насиловали?

Он посмотрел на меня так, будто из него вышел весь воздух.

– Но вообще, когда тебя подозревают в убийстве насильников, в местах вроде этого к тебе, наверное, относятся как к герою, да? Ну признайся – наверняка стало полегче, когда тебя начали называть не извращенцем, а благородным мстителем?

Он смотрел на меня не мигая.

– Лана отказалась от своих показаний, и у тебя больше нет алиби – проблемка, да? Но давай, в порядке дискуссии, предположим, что она тебя подставила. Так ведь будет проще, да? Подбросила тебе в фургон член того парня. А сама убила мужика в парке и полила его пальто твоей спермой. Что же до Джулии Киднер, то ее она изнасиловала посмертно при помощи искусственного члена, вымазанного в твоей сперме. Но почему? А потому, что ты ее бросил. Вот и все. Преступление на почве ревности. Крышу у нее уже настолько перекосило, что мама не горюй, так что ничего невозможного в этой версии нет, правда?

Он не сводил с меня своих огромных глаз. Рот раскрылся, чтобы что-то сказать, но, сколько я ни ждала, оттуда так и не вырвалось ни звука.

– Кстати, я почти уверена, что если поеду сейчас к ней домой, то найду баночки с твоей спермой где-нибудь у нее в шкафчике. Скажем, в кухонном, под раковиной. Худи твою она одолжила. И сапоги твои взяла поносить. И за все это просто раз – и подставила тебя. Потому что она тобой одержима, понимаешь?

Он покачал головой, пристально глядя мне в глаза.

– Когда ты бросил ее ради меня и нашего малыша, ты ее едва не погубил. До тебя у нее была целая череда неудавшихся отношений, и она решила, что вот ты-то наконец Тот Самый. Все на работе говорили, что она чего только не пережила. Даже покончить с собой несколько раз пыталась. У нее на руках застарелые шрамы от порезов. Я это все к тому, что если кто и мог натворить такое, то ведь это наверняка Лана, правда?

По его левой щеке скатилась одинокая слеза.

– Но зачем?

– Видимо, от злости. Это очень разрушающее чувство. Какое-то время порыв еще удается сдерживать. Но потом наступает день, когда происходит что-нибудь такое – тяжелая утрата, или сокращение на работе, или ты вдруг узнаешь, что твой возлюбленный вылизывает другую девушку, как пончик с начинкой, – и удержаться уже невозможно.

– Боже… – проговорил он, и мне показалось, у него начинается приступ панической атаки.

– В общем, так: все это сделала Лана, несчастная женщина с разбитым сердцем, шрамами на руках и странными баночками под мойкой. Слетела с катушек. Как только подозрение падет на нее, тебе останется только ждать. Сделай так, чтобы адвокаты сменили направление защиты с «Клянусь, я этого не делал!» на «Я этого не делал, но знаю, кто сделал». И – оп! – все сразу пойдет на лад. Возникнут какие-нибудь неопровержимые улики, и ты снова вне подозрений и снова свободен. Снова можешь смотреть в окно, на котором нет решетки. Снова можешь танцевать босиком на траве. Смотреть, как растет твой ребенок.

– Я не могу так с ней поступить.

– Можешь. И ты это сделаешь.

– Нет.

– Да.

– О боже. Зачем ты все это творишь? Ведь я с ней просто спал. Любая другая женщина на твоем месте изрезала бы в клочья мою одежду или пырнула меня ножом – и дело с концом.

– Ну, если ты вдруг до сих пор не заметил, я не «любая другая женщина».

– Я не позволю тебе это сделать. Ты психопатка. Ревнивая сука, как Гленн Клоуз в том фильме[660]660
  «Роковое влечение» – фильм режиссера Эдриана Лайна 1987 года, где героиня актрисы Гленн Клоуз в приступе ревности кидает в кастрюлю с кипятком домашнего любимца – кролика.


[Закрыть].

Я чуть не задохнулась от возмущения.

– Как ты можешь меня с ней сравнивать! Я бы ни за что в жизни не стала варить кролика живьем! Но, если ты предпочитаешь действовать по-другому, хорошо. Твой выбор. Но потом пеняй на себя.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, Крейг, что… я вообще-то живу с твоими родителями.

Он сглотнул.

– И вынашиваю твоего ребенка.

Теперь по второй его щеке скатилась слеза, и голова окончательно свалилась на грудь. От дерзкого взгляда не осталось и следа, лицо напоминало серую размытую акварель. Он откинулся на спинку стула и с трудом ловил ртом воздух. Последний раз я видела его таким посеревшим, когда отбросил коньки Ходор в «Игре престолов».

Для усиления эффекта я посмотрела на свой живот.

– Крейг, я способна на все. Ты мог бы уже и сам это понять.

Упала еще одна слеза. Он снова поднял на меня взгляд.

– Ты, наверное, хочешь моей смерти.

Я отрицательно мотнула головой.

– Нет, не хочу. Иногда мне больше нравится смотреть, как люди корчатся.

Возвращался Джим.

– Все это сделала… – промычал Крейг.

– Что-что? – переспросила я и приложила ладонь к уху, чтобы лучше слышать.

– …Лана.

Когда Джим дошел до нашего стола и увидел лицо Крейга, он нахмурился. Крейг смотрел на него так, будто молил, чтобы отец прочитал его мысли.