Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

И Халзан улыбнулся, так же светло и блаженно, обнажил меч, взметнул к задымленному чёрному небу сверкающий клинок, салютуя её богу. Ведь он там, за тьмой, он, несомненно, увидит всё золотым своим оком, примет их жертву, обнимет жаркими лучами поле брани на рассвете.

– Демира навеки! – подхватил Бардаш.

– Демира! Навеки! – густым басом выкрикнул Корнил и опустился на колено, вознося свою последнюю присягу атаманше.

– Свет мой! – Мирон склонил седую голову, приложил ладонь к сердцу.

Они прощались с ней, объединившей отряд, давшей им надежду и несомненную веру в правду. Они склонялись перед её красотой, её первичной сущностью женщины, матери, начала, перед её дикой, сверхъестественной силой.

– К бою! – скомандовал Халзан.

С её именем на устах врубились они в ряды солдат, своими телами останавливая их, выигрывая для неё бесценные минуты, оплачивая своими жизнями её жизнь. Она должна выжить, она должна дойти до конца, она должна уничтожить того, чья алчная власть обратила прахом всё, что они любили.

Никто не верил в чудеса, все знали, что говорить с богами нет смысла, что мир устроен просто, подчинён извечному правилу «кровь за кровь», и всё имеет свою цену. Никто не задавал себе вопрос, чем они прогневали небеса, никому не нужна была чужая боль, за глаза своей хватало. Они спокойно и мужественно приняли окончание своего пути и бились, как никогда. Каждый стал берсерком; со смертельными ранами рвался вперёд, рвал, крушил, шёл по трупам, сам уже будучи мертвецом.

У них была жизнь. Были закаты и рассветы, но этим утром луч солнца не коснётся их волос, не обласкает теплом. Они напивались допьяна, но завтра хмельной кубок поднимут не они, а их товарищи в поминальной тризне, мешая вино со слезами. Они любили женщин и швыряли им под ноги горсти монет в сладком упоении полноты бытия. Другие отлюбят, споют, сыграют за них. Другие доживут до старости, и волосы их станут такими же длинными и седыми, как пройденные бесчисленные дороги.

Как много они успели изведать! Познали прохладу чистой воды и притяжение далёких звезд, весенние запахи и зимнюю стужу, бездумную негу под треск поленьев в очаге, упругий жар девичьих тел, отданных в щедром порыве, и ледяной блеск ненасытных острых клинков.

И у каждого была она, Демира, богиня, ярость, правда, вечная неутолённая жажда, ослепительный дивный свет. Каждый видел её перед собой в последние, самые яркие мгновения жизни.

Малая кучка пехоты, они сокрушили первый конный отряд, очарованные её прекрасным видением, но за ним шёл ещё один, и ещё. Большую армию бросил государь, не считался с потерями. Всех мятежников должны перемолоть эти жернова, но её, их волчицу, он требовал взять живой. Солдаты обшаривали крепость, заглядывали в каждый уголок, но нигде не находили её.

Они рычали в бессилии, поджигая пустые комнаты домов, сараи и баню.

– Где она? Где? – орали в трусливой злобе, а верные её волки, умирая, смеялись им в лицо.

Булат, поднятый на копья, хохотал, кровью плевался и всё жил, жил, и никто не решился оборвать последнюю его нить, отступили в суеверном страхе, бросили пронзённое многими остриями тело и смотрели, как раскинул он руки, глядя в небо, улыбаясь светло и чисто и шепча: «Демира!» А потом просто закрыл глаза, и солдатам казалось, что они видят, как от бездыханного тела поднялся сияющий абрис воина и пошёл ввысь по прозрачным золотым ступеням к подножию престола Кроноса.

Халзан, взятый в кольцо, неистово рубил врагов, покуда меткий удар не выбил из-под него землю. Но он поднялся и продолжил бой. Он был один против десятка, они хотели поставить его на колени, били, смотрели, как он падает, но он вставал, всякий раз вставал. И тогда в бешенстве они швырнули его наземь, и каждый вонзил меч в его грудь, ставшую кровавой ямой. Халзан умер лишь с последним ударом, с такой же тихой, светлой улыбкой на устах и именем этой клятой солнцепоклонницы.

Демира никогда не узнает, как погибли братья, волки её фланговые, крылья её укрывающие, стены её несокрушимые.

Сначала, когда выбрались из подземного хода, она просто ждала остальных, и все ждали. Потом они начали понимать. Потом отказывались верить. Потом она рванулась назад в переход, молча, без слёз и крика, но Далер схватил её, удержал.

– Их нет больше, – проговорил жёстко и неумолимо.

Она вскинула голову, посмотрела туда, куда смотрели все. Чёрный густой дым поднимался из-за деревьев, зарево пожарища окрасило алым их кроны. Пылала мятежная крепость, и в её огне обращались пеплом те, чьи сердца горели для неё при жизни.

– Нет, – тихо сказала Демира, – не оба сразу. Нет.

– А как? – бесстрастно спросил Далер. – Кто из них должен был остаться в живых, а кто погибнуть? Кто жизни достоин, а кто смерти? Как определишь ты? Ведь ты не выбирала между ними. Они были для тебя равны и едины.

– Потому что братья, – Демира смотрела на него пустыми, мёртвыми глазницами. У неё не было глаз, они не сияли живым светом, вместо них стали глубокие чёрные ямы. – Кто может быть более равен, чем брат? – спросила она, отстранила руки Далера, сделала несколько шагов вперёд и рухнула, как подрубленная, на колени. Глядя на пламя пожара, подняла руки и завыла страшно, истошно, как воет волчица, чьё логово разорили, чьих детёнышей поклали в мешок и унесли, а её охранителей-волков перебили.

Один за другим, охваченные болью, отчаянием и суеверным страхом, последние оставшиеся в живых опускались на колени, склоняли головы, безмолвно служа вместе с ней эту жуткую тризну. Лишь Далер стоял прямо, не опуская головы, смотрел на огонь, мечущийся за вершинами деревьев, и держал ладонь у сердца, молча вознося благодарность тем, чьими жизнями была оплачена та жизнь, что была для него дороже собственной.

Потом Демира поднялась и молча показала направление. Она больше не произнесла ни слова, она утратила способность говорить. Она молчала весь день, когда они переходили по броду ручей, когда шагали по журчавшей по камням воде, когда измотанные, опустошённые, шли в никуда и к вечеру отыскали укрытую кустарником сухую пещеру на склоне горы, вошли в неё и упали на песчаный пол, прижались к нему, как приникают к груди старой матери долго странствующие обездоленные дети. Разбойники рыдали, громко, безнадежно, проклинали правителя и его солдат, проклинали богов, проклинали себя за то, что остались в живых, а товарищи их пали.

Атаманша молчала. Лежала, разбросав руки, смотрела в каменный потолок. И тогда они поползли к ней, коснулись, прижались. Каждому нужно было ощутить её тепло, каждый хватался за неё, они оплели её своими телами, с боков, с головы, с ног. Она лежала неподвижно, не отвечая на их вопросы, на их мольбы. Потом закрыла глаза. Тогда Далер подошёл к сплетению грязных, измученных тел и простёр над ними руки. Тихий тёплый свет полился из его ладоней, окутывая изломы рук, ног, искажённые болью лица, истерзанные души. Белая, почти прозрачная во мраке рука Демиры поднялась, потянулась навстречу. Разбойники расступились, давая ему место. Он лёг головой ей на грудь, и она опустила ладонь ему на лоб. Так провели они ночь.

Весь следующий день шли, не чувствуя голода и жажды. Один раз им попался на пути родник, они напились, наполнили фляги. Обрывали на ходу терпкие дикие яблоки, кислый барбарис и горькую калину, жевали и не чувствовали вкуса, одинаково пресными казались плоды. Демира вела отряд к деревне, где можно было найти тёплый ночлег и еду, если только государево войско не выплеснуло на селян всепожирающий огонь бессильной ярости.

Десять мятежников, чудом уйдя от смерти, не знали, как вернуться к жизни, куда идти, что делать. Их души были подобны выжженным полям, и чья рука ниспошлёт благодатный дождь, что смоет с них пепел?

Их предводительница продолжала хранить скорбное молчание. Никто ни о чём её не спрашивал, не заговаривал с ней. К ночи добрели до крайнего домика на отшибе деревни, где жили смешливая Белка и её отец, всегда сердитый, ворчливый плотник. Он вечно пропадал в сарае, занятый своим ремеслом, мастерил для селян столы и лавки, колыбели для младенцев, лари для зерна, оконные рамы и ставни.

У калитки остановились разбитые мятежники, и все посмотрели на Демиру.

– Как ей сказать? – спросил хмуро Раскол то, о чём все думали, да спросить не решались.

– Я скажу, – прозвучал в ответ тусклый, безжизненный голос атаманши, впервые за два дня горького пути.

Она первая вошла во двор, постучала в окно. В доме не спали, в глубине виднелся тусклый свет лучины. Почти сразу отозвались на стук, тонкая рука отдёрнула занавеску, показалось востроносенькое личико Белки, она всмотрелась в темноту, беззвучно охнула и показала знаком, чтобы заходили.

Демира первая переступила порог низенькой хаты и глазам своим не поверила, увидев бросившегося навстречу мужика, бледного, растерянного, придавленного горем.

– Силан! – прошептала она.

Он пал ей в ноги, обхватил колени, рыдал в покаянии. Он с дозора утёк к Белке, товарищи отпустили, разве могли они знать об облаве? А знали бы, разве сумели бы удержать лавину конников, остановить, стой в дозоре ещё один воин? Один из лучших воинов Демиры, дерзкий, бесстрашный, смеющийся в лицо богам, сейчас будто сломался Силан, как дерево от удара молнии, и даже голос его звучал надломлено. Он говорил, как на рассвете вернулся и увидел изрубленные тела товарищей. Как помчался к форту и не сразу понял, что дорога истоптана сотнями копыт. А когда понял, отпустил коня и пошёл осторожно, хоронясь за деревьями и кустами.

Ещё не скрылась с небосклона жёлтая чахоточная луна, скучающе поглядывала, что там творится внизу, когда задрожала земля от конского топота, и государево войско промчалось мимо залегшего в волчеягоднике Силана. Он смотрел, как скачут солдаты в железных доспехах, как упряжи тяжеловозов волокут телеги с баллистами, и вцеплялся в ветви кустов, корчась в немом крике, понимая, что против такого натиска не выстоял никто.

Страшное пожарище он увидел издалека и подошёл так близко, как позволил жар, стоял, смотрел. Потом будто невидимый меч подсёк его, ноги подломились, он упал на колени и кричал проклятья равнодушным небесам, а после молился. Жалким утешением осталась слепая надежда на то, что земная жизнь – другой жизни преддверие, и его товарищи обретут в ней покой.

Разбойники молча слушали его, вновь проживая то страшное утро, а их атаманша ещё и утро казни солнцепоклонников, навсегда отсекшее от неё мирную жизнь и чистый свет. Никому не пришло в голову упрекнуть Силана за то, что посчастливилось остаться в живых, потому что побежал к девчонке. Она беззвучно плакала, тянулась к нему, в бессознательном порыве закрывая, заслоняя возлюбленного худеньким своим телом. Ведь уже получилось один раз отвести его от смерти, он с ней был в ту чёрную ночь!

– С тобой и останется, – с усилием выговорила Демира. – Великий дар, когда можешь обнять того, кого любишь.

«Я здесь! – чуть не закричал Далер. – Позволь мне обнять тебя!»

Она будто услышала крик его души, повернулась, взглянула на него, протянула руки, и он подхватил её в объятия. Разбойники видели, как смешались их волосы – её черные, его белые, как переплелись руки. Они стояли, смотрели, стиснув зубы, удерживая в груди вопль невыносимой боли. Утрата её невосполнима, Ведьмак не заменит ей братьев, но поможет устоять на кромке, не слететь в бездну отчаяния. Она дойдёт, добредёт, доползёт, ударит мечом, кинжалом, камнем, голыми руками, зубами вцепится и отправит в ад правителя Киммерии.

Потом в тусклом свете лучины они вечеряли хлебом и сыром, ели медленно, еда казалась безвкусной, как сено. После легли на пол вповалку и остаток ночи провели, вздрагивая в некрепком тревожном сне. До рассвета Белкин отец вывел их из деревни, показал тайные тропы, и они простились друг с другом навсегда, чтобы развеяться по миру частичками серого пепла, разлететься неприметными птицами с опалёнными крыльями.

Никто не хотел уходить, но Демира больше не могла видеть ничьих смертей, рисковать ничьими жизнями.

Она подходила к каждому, подолгу смотрела, обнимала, гладила по волосам, по лицу, осушала поцелуями слёзы, и они тоже, волки её, верные её воины, смотрели на неё в последний раз, принимали её благословение и расходились в разные стороны, в новую эру своей жизни.

Она долго стояла на перепутье, глядя им вслед. Потом повернулась к тому, кто остался с нею. Им оставалось пройти последний короткий путь вместе.

Глава 39

Свет не померкнет

Они шли к домику Кабарги. Ему некуда было больше идти, ей было всё равно, куда идти, а ещё ей было важно, чтобы он дошёл и остался там в уплату отцовского и простого человеческого долга.

Они молчали. Понимали, что нужно говорить, ведь скоро расстанутся, но не могли разомкнуть уста. Изредка брали друг друга за руку и какое-то время шли так. Ни разу не остановились, их несло, будто ветром подхваченные облетевшие листья.

Под утро выпал первый снег, покрыл саваном сожжённую крепость и прах дозорного отряда. Силан вернулся в тот день на дорогу, снёс подальше тела товарищей, уложил, укрыл ветками, сотворил знамение, отслужил прощальную тризну и поджёг гигантский костёр. Он не думал о том, что огонь с дороги заметен, что может привлечь солдат, если новый отряд пойдёт по ней. Единственный выживший, он был обязан вознести последние почести погибшим и похоронить их по-человечески.

Уцелевшие мятежники помнили о павших дозорных и тяготило их, что тела лежат неубранными. Поутру, прежде чем разойтись, хотели похоронить, но Силан всё сделал раньше.

Далер думал о том, о чём спрашивает себя всякий человек. На каких звёздах, какими богами и по каким меркам раздаются людские судьбы? Почему из всех так щедро Фортуна одарила Силана? Почему спаслись из пылающей крепости только десять отрядников? Потому что остальные заплатили за их жизни своими? Почему цена столь высока? Почему он должен принять чуждый жребий, а не тот, что жаждала душа? Почему ему нельзя идти с Демирой? Что есть судьба – дар богов или божий суд? Он не находил ответов, как и все живущие до него не находили, и не найдут те, кто придёт в этот мир после него.

Солнце взошло и растопило лёгкий снежный покров, скрыло следы. К полудню дошли до избушки старой знахарки. Дымилась печная труба, подле дома на верёвке болталась нижняя юбка, утирки сохли, чуть покачиваясь под слабым ветром.

Вышла из хаты Кабарга с ведром в руке, в подоткнутой за пояс с двух сторон юбке, раскосмаченная, сбился на спину старый, выцветший, красный когда-то платок. Она не увидела нежданных гостей, не смотрела в их сторону. Прошла за угол, выплеснула из ведра и поспешила обратно. Демира и Далер переглянулись. Оба увидели, что вылила в сухие листья бабка. Вода была красна от крови.

Они бросились к избушке, Далер первым вломился, за ним Демира. В полумраке они увидели Форельку, стоявшую на коленях, приникшую лбом к печи, с рассыпанными в беспорядке мокрыми белыми волосами. По подолу её нижней рубашки расплылось алое пятно, она держалась дрожащими руками за круглый свой живот и сдавленно мычала, потом упёрлась головой в печную стену и зарычала, сгибаясь в новой схватке, сорвалась на болезненный крик.

Бабка стояла рядом, придерживала её плечи, выжидала.

– Рано же! – ахнула Демира. – Месяц ещё!

Кабарга обернулась, признала их, кивнула сердито.

– Боги не спросили! Значит, пришёл час! Коль их воле угодно будет, выживет!

Про кого она сказала, они не поняли, про дитё или про мать, но переспрашивать не стали.

Далер бросился к роженице, отодвинул бабку, обхватил узенькие плечики Форельки, прижал к своим коленям, давая опору. Она длинно, протяжно выдохнула, когда отпустила боль, повернулась, откинула волосы с белого лба, смахнула капли пота. Глаза её казались тёмными, как вишни, она посмотрела будто сквозь Далера, а потом улыбнулась искусанными распухшими губами и обвисла в его руках.

– Поднимай её тихонько! – велела Кабарга. – До кровати веди. Родит сейчас. А ты воды ещё принеси! – приказала атаманше.

Демира подхватила пустое ведро и выбежала из хатки. Бабка ничего умнее, чтобы спровадить её, не придумала, воды в избе полная кадка стояла. Или не хотела добивать её новой смертью, если дитё неживым родится или Форелька, не дай боги, преставится. Или напротив, не хотела, чтобы в миг прихода новой жизни рядом была она, несущая смерть.

Демире всё равно было. В ней замолчало всё, откричало и оглохло. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, познал её наивысшую, все её острые грани. Она поставила ведро на приступку у домика и пошла к ручью.

Встала на берегу и смотрела, как бежит по камням серая вода, как треплет жухлые бурые водоросли у берега. Громко, мучительно вскрикнула в избушке Форелька, потом на короткий миг наступила тишина, такая, что, казалось, все звуки в мире замерли, замолчали птицы, стих ветер, и даже вода умерила свой бег. А потом роженица испустила истошный крик, и почти сразу же завопил писклявый, керхающий голосишко пришедшего в мир нового человека.

Из глаз Демиры потоком хлынули слёзы.

– Спасибо! – прошептала она. – Спасибо!

Кого благодарила? Беспощадных богов, забравших столько жизней и бросивших вместо них одну, вот эту, недоношенную, слабенькую, жалкой подачкой, малой крохой? Но если жизнь рождается, значит, продолжается жизнь! Ей, обречённой выжить, это было понятно, как никому другому.

Она склонилась к воде, умылась чисто, утёрлась подолом рубахи, постояла ещё сколько-то у ручья и вернулась в дом. На пороге столкнулась с бабкой, несущей узелок из кровавого тряпья. Понесла закопать, догадалась Демира, место всегда земле отдавали, ибо из земли и начиналось бытие. Глубокие морщины на старухином лице будто разгладились, уменьшились, стали похожими на сетку трещин на доньях старых глиняных горшков. А глаза из запавших глазниц смотрели молодо, весело.

– Хвала богам, благополучно! – доложила Кабарга. – Ступай, теперь можно!

Демира приникла лбом к плечу старой знахарки, неловко, будто чего-то стыдясь, обняла её и вошла в дом.

Родильница лежала на кровати, укрытая овчиной, улыбалась белыми обескровленными губами, смотрела на Далера. Он сидел в изголовье на лавке, держал в руках крошечное спелёнатое дитя.

– Девочка, – голос его дрогнул, – моя дочь.

Форелька выпростала из-под овчины руку, показала на Демиру. Далер понял и осторожно подал ей новорожденную. Она приняла махонькое невесомое тельце, всмотрелась в красное личико с белым пухом на щёчках, белыми прозрачными бровками и ресничками, белыми, как первый снег, тонкими длинными волосиками.

– Как назовёшь? – спросила отца.

– Света, – ответил он.

– Света, – повторила Демира и легонько качнула кроху, – сияй, Света! – благословила дитя. – Далеко-далеко сияй!

Новорожденная сморщила бусину носишки, распахнула беззубый ротик и заревела жалобно, тоненько. Форелька завозилась на постели, сложила брови испуганным домиком, достала из выреза рубахи налитую острую грудь, протянула руки. Демира бережно передала ей малютку и кивнула Далеру:

– Мне пора.

– Куда же ты? – встрепенулся он. – Уже близится вечер! Останься, поспи, утром уйдёшь!

– Нет-нет, – с усилием улыбаясь, ответила она, – сейчас. Ещё так долго идти.

– Но куда? Куда ты пойдёшь, Демира? – с болью воскликнул он. – Где завершится твой путь?

– Там, где я найду своё королевство, – ответила она. – Я верю, что где-то оно есть – моё королевство. Но сначала я убью Аль Магруфа.

– Ты приговорила, но не твоя рука приговор исполнит, – проскрипела за спиной Кабарга, войдя в избушку и услышав её последние слова.

– Кто же? – Демира обернулась и смерила старуху холодным, презрительным взглядом. – Уж не волк ли, что ты тогда мне напророчила?

– Истина – волк! – Старуха подняла руку и сотворила знамение.

– Из ума ты выжила, – твёрдо сказала воительница, – бредишь как дышишь.

Кабарга коротко расхохоталась, будто ворона прокаркала.

– Дай хлеба кусок да пойду я, – попросила Демира.

Бабка подошла к печи, отыскала котомку, отрезала половину вчерашней, чуть подсохшей краюхи, бросила пласт вяленой зайчатины, шарик сухого солёного сыра, затянула верёвку, подала ей.

– Око Сварога да осветит тебе путь! – напутствовала странницу. – Морана да остудит изжигающую тебя ненависть! Паллада да утвердит твою руку в каждом бою! Ступай! Долгим будет твой путь, но ты дойдёшь! Так угодно богам!

– Так угодно мне! – дерзко усмехнулась Демира. – Прощайте! Оставайтесь с миром! Дитя пусть на радость растёт! Храните свет, и да осияет он вас до конца дней ваших!

Она кивнула и вышла из хатки. Не успела и до ручья дойти, Далер догнал её.

– Постой! – воскликнул. Подбежал, схватил её в объятия. – Ведь не так всё должно закончиться! – вскричал с мольбой. – Не так!

– Так, Далер, – с тихой светлой печалью проговорила Демира. – Тот свет, что отдала я тебе, навсегда с тобой будет. Ты много добра принесёшь людям. Я не знаю, станешь ли ты редким целителем или другое подвижничество примешь. С бабкой, Форелькой и своей дочерью жить будешь или нечастым гостем в их дом являться. Но ты пройдёшь длинный путь и обретёшь душевный покой. Ты поймёшь то, что было прежде недоступно разуму. Наши дороги расходятся здесь и никогда не пересекутся более. Но я буду знать, что ты жив, что у тебя всё хорошо. И ты будешь знать обо мне то же.

– Нет, Демира, нет! – вскричал он. – Я же люблю тебя!

– И я тебя, – спокойно и просто призналась она. – И всегда любила. Ты же знаешь. Но тебе нельзя со мной, Далер, – повторила с горечью в голосе. – Никому нельзя. Все, кто сближались со мной, сгинули в бездну Тартара. Удел мой одиночество. И корона. Прощай.

Она потянулась к нему, коснулась губами его губ, раскрыла их в последнем поцелуе, застонала, не в силах справиться с накатом леденящей боли, прижалась к нему так крепко, будто хотела соединиться с ним, перелиться в него. И Далер поцеловал её так же, задыхаясь в муке, разрываясь сердцем, сознанием между явью и неверием в эту явь.

Демира отстранилась, ещё раз окинула его взглядом, повернулась и зашагала вдоль ручья. Она отыщет пристанище, будет зимовать, копить силы и ждать, чтобы довершить свою месть, сразить главного врага. Ничья жена, ничья мать, она верила в справедливость, она уносила в израненной, но несломленной душе искру вечного света. Последняя солнцепоклонница, она уходила туда, где отстроит свой храм и найдёт своё королевство.