Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Господин Черчилль пришёл в бешенство: это означало только одно: маршал Сталин не станет следовать согласованным ранее договорённостям по Финляндии. Каких-либо иллюзий об исходе военного противостояния Советского Союза и Финляндии он не испытывал. Финны будут разгромлены и, вероятно, в назидание другим очень жестоко.

Ни о каком возвращении к условиям мира 1940 года не могло быть и речи. Потери Финляндии будут огромными, и если она будет включена в состав Советского Союза, то вынуждена будет принять такие условия мира, которые сделают её безвольной марионеткой в руках Советов.

Источники на финской стороне докладывают, что потери от непрерывного артиллерийского огня русских уже катастрофические. Когда те перейдут в наступление, сопротивляться на финских позициях будет практически некому. Ударами русской авиации все фронтовые резервы практически уничтожены. Попытки перебросить что-либо из тыловых районов приводят только к мощным авиационным ударам по тылам.

После двух авианалётов на Хельсинки в городе началась паника, население просто побежало. Уже видно, что город постепенно пустеет.

Попытки обратиться к русским через Александру Коллонтай, посла СССР в Швеции, ни к чему не привели. Она просто сказала: «Нет, ни о каких переговорах с финнами сейчас не может быть и речи».

Посольство в Москве докладывает, что некоторое благодушие и расслабленность, появившиеся у русских уже в этом году, исчезли. Опять везде жёсткость и собранность, которые были в тяжёлые месяцы сорок второго, когда им удалось совершить чудо: переломить ход войны в свою пользу.

У господина премьер-министра даже случилась небольшая истерика, когда ему доложили, что мощности применяемой на фронте артиллерии больших калибров оказались значительно больше, чем предполагали военные разведки союзников. Он даже кричал и требовал объяснить, откуда у русских такое количество артиллерийских стволов больших калибров и, самое главное, боеприпасов. Столь массированное применение русской артиллерии стало полнейшей неожиданностью для всех: и для союзников, и для противников.

Английские адмиралы в этом вопросе, правда, оказались на высоте и доложили, что ещё Императорский Балтийский флот создал такие запасы взрывчатых веществ, что их гарантированно хватит русским для разгрома Финляндии. Тем более что в осаждённом Ленинграде ещё в начале войны наладили переработку флотских порохов из этих запасов в необходимое для сухопутных войск. Так что, по их мнению, снарядов у русских на Балтике хватит и на разгром Финляндии, и на долю Германии останется. И самое главное, запасы от этого не иссякнут.

Все, кто был связан с русскими в Великобритании, отмечают, что те резко, буквально в течение суток, поменяли стиль работы: всё строго официально, никаких неформальных контактов. В посольстве и других советских представительствах, началась необычайно массовая и быстрая ротация кадров. Прибывающие новые сотрудники, судя по всему, имеют фронтовой опыт и все без семей. Каких-либо подходов к ним у британских специалистов нет.

Параллельно с этим внезапно, как по команде, снизилась активность в просоветских и прокоммунистических кругах Великобритании. Дэвид Петри, генеральный директор Секретной службы МИ-5, доложил, что создаётся впечатление, будто коммунистическая партия Великобритании прекратила свою деятельность. Он в это конечно не верит, и объяснение только одно: более строгое соблюдение требований конспирации.

Интересные известия приходили и из-за океана, особенно из Канады. Своё посольство в Оттаве русские чуть ли не в буквальном смысле перевернули вверх дном. Там ротация кадров оказалась ещё более масштабной и быстрой, и русские сменили двух ключевых фигур: самого посла и военного атташе. Причём второй тут же убыл в Москву и, по непроверенной информации, вроде бы сразу был арестован.

Раздражением и недовольством британского премьер-министра воспользовались деятели польского эмигрантского правительства. Армия Крайова, действующая на территории оккупированных немцами Польши и Советской Белоруссии, получила приказ перейти от нейтралитета, который в большинстве случаев соблюдался между ней и советскими партизанами, к по возможности противодействию.

Но оказалось, что русские были готовы к такому повороту. Фронтовые органы контрразведки заблаговременно усилили, как и партизанские формирования, действующие в немецком тылу. Органы НКВД в освобождённых районах тоже оказались готовы к усилению борьбы с пропольскими элементами на освобождаемых территориях и буквально за считанные дни зачистили всю эту публику.

Десятого июля Красная Армия наконец перешла в долгожданное наступление против финнов на Карельском перешейке. Организованное сопротивление противника сломили в течение первых суток, и в течение одиннадцатого июля началось отступление финской армии с занимаемых позиций. Сначала в пятидесятикилометровой полосе наступления под Выборгом вдоль побережья Финского залива, а затем оно распространилось на весь фронт на Карельском перешейке. Через трое суток началось неорганизованное отступление финнов и на других участках фронта.

Семнадцатого июля передовые части Красной Армии вышли к окраинам финской столицы, не встречая не то чтобы какого-либо более-менее организованного сопротивления, а вообще никакого. Перед наступающей Красной Армией финны просто в панике бежали все: и армия, и население.

В полдень к одному из передовых подразделений Красной Армии на окраине Хельсинки подъехал Эрнст фон Борн, который в настоящий момент не занимал никакого поста в финском правительстве, но был министром внутренних дел в 1939–1941 годах. Он сам вызвался начать переговоры с русскими.

Все командиры Красной Армии имели чёткие инструкции на этот счёт, и фон Борна без промедления доставили в штаб дивизии, где его уже ждал уполномоченный советский представитель. Тот сразу же огласил окончательные условия Советского Союза: немедленные капитуляция финской армии перед Красной Армией и начало боевых действий против немецких войск в Финляндии и Норвегии. Будущий мирный договор будет предусматривать значительные территориальные потери, постоянное размещение советских войск на территории Финляндии, огромные репарации, арест и передачу Советскому Союзу практически всего нынешнего политического и военного руководства страны, фактический запрет на национальную армию и флот в будущем.

До заключения мирного договора размещение советского военного контингента на территории Финляндии, его численность и дислокация исключительное право советской стороны, а финнам лишь право содержать его.

Услышав эти требования, фон Борн облегчённо вздохнул: он явно ожидал более тяжёлых условий.

Восемнадцатого июля новым президентом Финляндии стал Густав Маннергейм, который тут же приказал финской армии прекратить сопротивление частям Красной Армии и выехал на фронт.

Вечером в Выборге он подписал полную и безоговорочную капитуляцию Финляндии. Параллельно с этим подписали обязательство Финляндии разоружить и интернировать на своей территории немецкие войска.

Советские представители в союзных странах были заранее подготовлены к трактовке такого неожиданно жёсткого исхода советско-финского противостояния. В общественное пространство тут же вбросили мысль, что это произошло из-за самих финнов, которые зачем-то много раз палкой тыкали в спящего русского медведя, проявили чёрную неблагодарность к Советской России, подарившей им независимость, и в итоге получили за все гадости, которые делали русским в течение двадцати с лишним лет после этого.

И в умах некоторых поселилась мысль: а не получим ли мы каким-нибудь образом «благодарность» за неоднократный обман русских с открытием второго фронта?

Получив прямое указание от товарища Сталина решить внезапно остро вставшую проблему в США со связной одной из своих агентурных сетей, руководитель советской разведки Павел Михайлович Фитин решил действовал жёстко и быстро. Ему сказали прямо: «Или – или». Но устранять Элизабет Бентли не пришлось.

Всё сложилось неожиданно иначе. Дама после смерти своего любовника Якова Голоса с каждым днём всё сильнее страдала от депрессии и лечилась крепким алкоголем. Она поехала в Техас по делам вице-президента Корпорации обслуживания и судоходства США, в которой была вице-президентом. Оказавшись там в одиночестве, Бентли чтобы справиться со своими страхами и внезапным обострением депрессии, решила «лечиться» своим самым надёжным средством, крепким алкоголем.

В итоге однажды утром в гостиничном номере нашли её холодное тело.

После этого, во избежание повторения подобного, товарищ Фитин представил Верховному рапорт со своим анализом случившегося и предложениями о совершенствовании работы внешней разведки. Все его предложения товарищ Сталин одобрил, ведомству выделили достаточные финансовые и материальные средства и усилили кадрами.

Ведомство товарища Фитина в ускоренном режиме начало переходить от «сетевой» структуры к жёсткой «ячейковой», когда агент знает только один-два контакта. Начали проводить регулярную ротацию, усилили контроль, личные контакты свели к минимуму, внедрили более безопасные методы связи: тайники, шифры и радиосвязь вместо частых встреч.

Побочным эффектом этой работы стала полнейшая неэффективность американского проекта «Венона», так как перестали повторно использовать некоторые страницы одноразовых шифровальных блокнотов. Это иногда делалось во время войны из-за их банальной нехватки. Но об этой случайной победе советской разведки станет известно очень нескоро.

В советской резидентуре ГРУ в Канаде просто навели порядок: всех, кто нарушал правила работы, отозвали. «Виновников» торжества, шифровальщика Игоря Гузенко и его начальника в Канаде полковника Заботина наказали. Несостоявшийся перебежчик на следствии признался в своих намерениях, но так как предать не успел, то поехал на лесоповал, а полковника за его заслуги пощадили и отправили преподавать в разведшколу. Разбрасываться такими кадрами не захотели: слишком много он сделал через свою канадскую агентуру в области атомного шпионажа. Шифровальщиков в критически важных резидентурах после этого стали менять каждые полгода.

Важным побочным результатом всего этого стало улучшение качества разведывательной работы в Северной Америке, что сказалось очень быстро, особенно в области как раз атомного шпионажа.

Ничего этого товарищ Хабаров не знал и даже не подозревал, только очень удивился, что Финляндия вышла из войны не так, как ему было известно из памяти Сергея Михайловича.

Глава 18

Лето пролетело как один миг. У меня не выдалось ни одного свободного дня, и даже свободного часа. Спал я строго по пять часов в сутки, а иногда добирал недостающее в машине, когда предстояла дальняя поездка в область. Например, в Михайловку, Урюпинск или к геологам. Дороги были разбиты, но мы привыкли.

Даже величайшее событие нашей семейной истории, а именно Машины первые роды, оказалось совсем не таким, как нам хотелось. Мы ждали этого дня с трепетом и волнением, но реальность всегда вносит свои поправки.

Первого августа, естественно ночью, у нас родились близнецы. Акушеры оказались правы: двое мальчиков. На белый свет они появились с интервалом в полчаса. Старшего мы назвали Василием, а младшего Ильёй.

Вес старшего составил две тысячи шестьсот граммов, а рост сорок восемь сантиметров. Младший родился на сто граммов легче и на сантиметр ниже. Но оба выглядели крепышами, с крошечными кулачками и тёмными пушком на головках. Так их описала Маша в одной из записок. Её выписали из роддома только на десятый день. Доктора, на мой взгляд, просто перестраховались, но спорить с ними я не стал.

Выписка случилась почти ровно в полдень. Я стоял у дверей роддома и вдруг поймал себя на мысли, что не могу стоять спокойно, просто не находя себе места, Внутри у меня словно поселился целый рой тревожных пчёл. Сердце колотилось, а ладони вспотели.

Два дня назад у нашей старой «эмки» что-то застучало в моторе, и мне выделили новую машину. Она только пришла с завода, сверкала чистотой и новизной, и пахла краской и кожей. В ней ещё не сидели пассажиры, и я чувствовал себя почти именинником.

Сегодня у нас большой праздник, поэтому я надел свой парадный офицерский мундир. На нём все мои регалии: ордена, медали, нашивки. На плечах майорские погоны. Удивительно, но даже уволенному подчистую мне продолжают присваивать очередные воинские звания. Виктор Семёнович объяснил это так: секретарям обкома теперь положено по рангу. Он сам, например, стал полковником.

Я решил не забивать себе голову этими тонкостями. Положено – значит положено. Майорские погоны смотрятся на мне неплохо, особенно в сочетании с моим иконостасом. Кстати, в нём недавно прибавление. Первого мая учредили новую государственную награду – медаль «За оборону Москвы». Я, конечно, заслуженно её получил. Ордена и медали ослепительно блестели на утреннем солнце, а Золотая Звезда переливалась так, что больно смотреть.

В левой руке я держал большой букет цветов, а правой привычно опирался на трость. Мой протез несколько дней назад прошёл капитальный ремонт в протезном цеху «Красного Октября». Мастера сделали чудо: он отлично подогнан, почти не чувствуется. Но я всё равно ловлю себя на том, что контролирую каждый шаг, каждое движение. Мне захотелось стоять прямо, безупречно, будто на параде. Я выпрямил спину и расправил плечи.

Машу выписали последней. Случайность это или нет – теперь уже не важно. Но кроме нас с Верой Александровной, возле роддома никого не было. Тишина, только где-то далеко лает собака и слышен гул грузовика.

Наконец дверь роддома открылась. И в этот миг всё исчезло: город, ещё идущая где-то далеко война, чужие заботы, боль в ноге. Осталась только Маша, показавшаяся на пороге. Она вышла, моя родная и любимая. Ей всего двадцатый год, а она уже мама двоих малышей. Это казалось невероятным, но её лицо светится спокойствием и усталой радостью.

Маша шла медленно, чуть неуверенно, как будто заново училась ходить. В руках она держала два одинаковых свёртка, туго перевязанных голубыми лентами. Оказывается, традиция дарить такие ленты на выписку существовала и сейчас. У Веры Александровны в старом сундуке хранился целый десяток таких лент, припасённых ещё до войны. А вместе с ними несколько комплектов пелёнок и распашонок, крошечных шапочек и прочего необходимого маленькому человеку, только что появившемуся на свет.

И очень ценное, но мало заметное. В сундуке оказалось ровно пятьдесят марлевых подгузников. Все они были ровными, аккуратно подшитыми вручную, словно музейные экспонаты.

Теща этим меня сразила наповал. Оказывается, эти запасы она сделала задолго до войны, когда Маше исполнилось шестнадцать. Она всё хранила для внуков.

Позади Маши стояли две акушерки в накрахмаленных халатах, готовые в любую секунду прийти на помощь. Рядом с ними кто-то из докторов. Маша сделала шаг вперёд, останавилась и посмотрела прищурившись на яркий свет. Я понимал: сейчас для неё всё новое, даже этот воздух. После палаты он наверное казался невероятно сладким и свежим.

У меня в груди что-то обрывалось. Я сделал шаг навстречу на секунду боясь оступиться, будто снова учулся ходить. Земля уходила из-под ног, но я справлился.

– Ты… – только я и выдохнул. Слова внезапно куда-то изчезли, язык будто прилип к нёбу.

Она устало улыбнулась. Улыбка у неё добрая и немного устало-счастливая, хотя выглядела Маша неожиданно хорошо. Даже не подумаешь, что всего несколько дней назад она родила двоих сыновей. Мне захотелось встать по стойке «смирно» перед этой улыбкой, отдать честь, как самому дорогому командиру.

К Маше тут же подошла её мама. Вера Александровна сдержанна и строга, но в глазах у неё блестели слёзы. Она сразу же склонилась над свёртками: что-то поправила, одёрнула и проверила. Как, собственно, ей и положено как бабушке и как женщине, знающей в этом толк.

– Ну что ж, – сказала она негромко, но твёрдо. – Справилась. И чего боялась?

Я протянул цветы: изумительные белые гортензии, такие пышные и свежие, словно только что из рая. Их раздобыл, конечно, Николай Козлов, наш незаменимый товарищ по снабжению. И вдруг я понял, что руки у Маши заняты свёртками с малышами и стоял как мальчишка, не зная, что делать дальше, нелепо себя чувствуя.

Тёща без лишних церемоний забрала букет и ловко устроила его у Маши под локтем.

– Держи, – сказала она строго, но тепло. – Отец старался, цени.

Отец. Я даже не сразу осознал это слово. Оно прозвучало так непривычно, но так весомо. Я сделал ещё шаг, наклонялся и осторожно, почти не дыша, посмотрел на малышей. Два крошечных носика, два пушистых затылочка, два сладких беззвучных сопения. Это мои сыновья. Моя кровь и наше будущее.

И тут же всё стало на свои места. Война, боль, потери, бессонные ночи – всё это было ради них. Ради этого мгновения. Ради того, чтобы они могли жить, расти и никогда не знать ужасов, которые пережили мы.

Не понятно откуда он появился, но возле нас уже стоял фотокорреспондент из нашей «Сталинградской правды», щёлкая затвором и пританцовывая от нетерпения.

– Товарищ Хабаров, несколько снимков для вашей семейной истории!' – тараторил он, сдёргивая с плеча тяжёлый фотоаппарат.

Мы фотографируемся сначала отдельно с Машей. Она прижимает свёртки к груди, я обнимаю её за плечи. Затем я ребятами на руках, затем один у Маша, второй у меня. Потом вместе с Верой Александровной. Наконец я открываю дверь машины.

– Домой, – мечтательно произнесла Маша, и в голосе её столько покоя, что у меня сжалось сердце.

Мы вместе сели на заднее сиденье. Я осторожно придерживал один из свёртков с малышом, пока Маша устраивалась с другим. Вера Александровна заняла место впереди, рядом с водителем.

Дома нас уже ждали. Анна Николаевна, мой ангел-хранитель, тётя Маша, которая в честь такого события впервые за многие месяцы взяла выходной, и наши соседи-квартиранты. Они приготовили всё, как положено для встречи новорождённых. На столе – пироги, а в комнатах – чистота и порядок.

Николай Козлов, оказывается, где-то раздобыл крепкие детские кроватки довоенного выпуска и два пеленальных столика. Наши трестовские умельцы их немного подремонтировали, подкрасили, подтянули винтики. Теперь эта детская мебель выглядит почти как новая, будто только с фабрики.

Но самое удивительное ждало нас в спальне. Кроме пелёнок, распашонок и прочего детского белья, у Веры Александровны в сундуке оказалось ещё много нужных вещей: детские матрасы, простыни, маленькие одеяла, даже вязаные носочки и чепчики. Маша была потрясена до глубины души. Она стояла посреди комнаты, смотрела на всё это богатство и не могла вымолвить ни слова.

– Мамочка, миленькая! – голос у Маши дрожал, а в глазах стояли крупные слёзы. Они катились по щекам, но она не вытирала их. – Никогда бы не подумала, что в твоих сундуках хранится такое сокровище. Как ты всё это сумела сохранить?

– А вот это, Машенька, было не сложно, – ответила Вера Александровна спокойно, даже буднично. – Немцы до нашего дома не дошли. Опасность была только в том, если бы какая-нибудь бомба накрыла. А так, всё цело. Я берегла для внуков.

Никакой вечеринки мы устраивать не собирались. Мальчики оказались категорически против любого веселья. Через полчаса после приезда домой они начали вредничать. Сначала тихонько похныкивать, потом плакать в голос, потом снова вредничать, но уже с двойной силой. Делали они это то вместе, создавая невероятный дуэт, то по очереди, словно сговорившись не давать нам передышки.

Так что до поздней ночи, а успокоились они только после полуночного кормления, всем в доме нашлось занятие. Я менял подгузники, Маша кормила, Вера Александровна кипятила бутылочки, кто-то стирал, а Анна Николаевна гладила пелёнки, которые на ветру и солнце сохли моментально. Дом гудел, как большой муравейник.

К сожалению, всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Даже такое великое событие, как рождение первенцев, не повод давать себе поблажки. Я прекрасно понимал, какое значение в Сталинграде имеет мой личный пример. Люди смотрели на меня, равнялись. ждали решений. Поэтому уже на следующий день я должен выйти на работу как обычно, без скидок на бессонную ночь и счастье отцовства.

Надеюсь, что после нашей общей Победы, которая уже не за горами, у всех появится возможность работать в нормальном, человеческом ритме. А не каждый день в режиме постоянной ручной остановки курьерских поездов, ночуя урывками в кабинетах и не глотая холодный чай на ходу.

Воплощение моего плана развития области началось без какой-либо раскачки. С редким, даже для нынешнего Сталинграда, энтузиазмом. Люди устали от войны и разрухи. И когда я предложил конкретные дела уже полностью мирные дела, ухватились за них обеими руками. Неудивительно, что дела сразу же по всем направлениям пошли как надо.

Пока я ни разу не ошибся с расстановкой кадров. И только это позволяло мне эффективно тащить такой тяжёлый управленческий воз. У меня словно срабатывал какой-то внутренний индикатор, чутьё, которое редко подводило. Вдобавок для перестраховки все мои кандидаты в начальники проходили дополнительный фильтр.

Этот фильтр назывался Анна Николаевна. Она видела людей насквозь, и ещё ни разу я не пожалел, что посоветовался с ней в кадровых вопросах.

После моего «воцарения» в горкоме, а затем и в обкоме, принципиальных изменений в моём стиле работы не произошло. Я по-прежнему в первую очередь опирался на коллектив нашего треста. Часто, как и раньше, работал в кабинете, который остался у меня в его управлении. Там мне спокойнее, там я чувствал себя как дома м полностью на своём месте. Поэтому очень многие вопросы решались через Анну Николаевну. Благодаря ей я трижды избавлялся от ошибочно назначенных товарищей. Двое просто не тянули, не хватало знаний или характера. А третий, скорее всего, начал бы воровать. Анна Николаевна учуяла это за версту.

Благодаря такому тщательному подбору руководящих кадров я мог сосредотачиваться на тех направлениях, которые считаю приоритетными в данный момент. Сейчас это сельское хозяйство и газификация. А также, естественно, развитие высшей математики и медицины. Всё остальное пока просто под контролем, но без ослабления внимания.

Самым активным товарищем оказался наш начальник областного земельного отдела Валерий Павлович Чухляев. У него чуть ли не в буквальном смысле на лице появилась надпись: «Дождались! Наконец-то наше время пришло!». Он ходил по кабинетам сияющий, раздавал указания, строил планы. Большая умница, молодец и редкий по нынешним временам руководитель. Не бюрократ, не очковтиратель, а настоящий хозяин.

Чухляев сумел грамотно расставить по хозяйствам имеющиеся скудные кадры. В некоторых местах он пошёл на нестандартные решения: один и тот же человек возглавлял два хозяйства. А один из председателей и вовсе руководил тремя. Осенью все эти хозяйства объединили в одно, более крупное и устойчивое. Своей широкой грудью Валерий Павлович закрыл своих председателей и директоров от большого количества руководящих товарищей, которые вечно желают порулить в нашем истерзанном войной сельском хозяйстве. Он брал удары на себя, спорил, доказывал, убеждал.

Возможно, ему бы это не сошло с рук. И никакое заступничество даже товарища Чуянова не спасло бы его. Но благодаря его организаторским талантам вся техника, поступающая с кошеловского завода после восстановления, была грамотно распределена между машинно-тракторными станциями области. Каждый трактор, каждый грузовик пошли в дело. И только это дало большой эффект.Я помог ему наладить рабочие контакты с промышленными предприятиями города. Наши директора, скрепя сердце, согласились оказывать шефскую помощь этим МТС. Выделяли и людей, и запчасти, и горючее.

Сорок третий год был, наверное, одним из самых тяжёлых за прошедшие годы войны для сельского хозяйства страны. У нас в Нижнем Поволжье в целом случился неурожай. Солнце выжгло поля, дождей почти не было. Но наша область, неожиданно для многих, показала очень приличные результаты. В среднем собрали почти по пять центнеров с гектара. Это оказалось выше среднего показателя по всему Советскому Союзу. И все признали, что это заслуга товарища Чухляева.

Валерий Павлович продолжал гнуть свою линию и в этом году. Судя по всему, нынешний урожай будет ещё лучше. Огромным подспорьем в решении кадрового вопроса стал приток в область инвалидов, вернувшихся в строй благодаря моему протезу. Эти люди, потерявшие ноги, но получившие возможность ходить и работать, оказались невероятно мотивированными. Они трудились в буквальном смысле от зари до зари.

На следующее утро после заседания бюро обкома, Чухляев приехал ко мне и выложил свой личный план работы. Он был очень простым, но, наверное, самым правильным из всех, что я видел. Без суеты продолжать уже начатое. И начать формирование крупных хозяйств, минимум по одному в каждом районе области.

За образец он предложил взять два уже существующих хозяйства. Первое, наша областная опытная станция, гордость местной науки и практически идеал к которому надо стремиться. Второе, совхоз «Светлоярский» в Красноармейском районе. Это детище первого секретаря местного горкома партии Василия Капитоновича Семёнова. Совхоз является вторым подшефным хозяйством нашего треста. Но пока основная помощь – это техника, её обслуживание и, по возможности, выезды сотрудников треста в порядке шефской помощи. Люди ехали туда по выходныи, которые появились в Сталинграде в конце прошлого года, помогать ремонтировать комбайны, сеялки и прочую технику.

Но даже этого оказалось достаточно. У совхоза сейчас лучшие производственные показатели в области после нашей опытной станции. По её образу и подобию там уже строится с помощью треста новый свинарник. В конце лета его можно будет ввести в эксплуатацию.

Поэтому совхоз «Светлоярский» это реальный ориентир для всех хозяйств области, показатель чего можно добиться своим самоотверженным трудом.

После создания аналогичных крупных хозяйств в других районах везде начнут строить современные свинарники и коровники, такие же, как на опытной станции. Мясные фермы крупного рогатого скота и птичники – это следующий этап. Но до него ещё дожить надо.

Кроме того, Валерий Павлович настаивал на форсированном строительстве областного комбикормового завода в районе Сталинградского элеватора. Комбикорм – это основа основ.

План товарища Чухляева я, конечно, одобрил. И поручил ему составить подробное поручение районным властям по его выполнению.

Вторым важным направлением, которым я решил заниматься лично, стала газификация области и разработка газовых турбин. Прибывший к нам товарищ Коляда сразу же принял моё предложение. В помощь ему отрядили его родственника Петра Ивановича Карпухина, который пока будет совмещать это дело со своей работой на СталГРЭС.

В строящемся здании политеха, которое уже частично начали использовать по прямому назначению, им выделили светлую комнату с большими окнами. Там сразу же закипела работа: чертежи, расчёты, споры. Василий Алексеевич Коляда представил мне список тех, кого он хотел бы привлечь немедленно. Все эти люди были его коллегами по довоенному Ленинграду. Он достоверно знал, что они живы и где примерно находятся.

Я направил этот список товарищу Маленкову с просьбой откомандировать этих людей к нам в Сталинград, подробно объяснив зачем они нужны. Через неделю эти товарищи начали приезжать. К концу июля у нас сформировалась группа разработчиков из десяти человек. Трое из них оказались сталинградцами, которых привлек Петр Иванович. Это было особенно приятно, опять опора на местные кадры.

Наш геолог товарищ Сирота тоже принялся за дело без раскачки. Уже через неделю организованная им Сталинградская геологическая партия начала полевые работы в окрестностях Фролово. Геологи ходили с молотками и картами, брали пробы, искали выходы газовых пластов.

Всё лето я работал по плотному графику «область – город». Чаще всего это значило день через день, а то и сутки через сутки. Я побывал во всех районах области, в том числе и в самых отдалённых, заволжских, куда дорога занимала в лучшем случак полдня. Но пока чаще я бывал в тех районах, что поближе к городу, а также во Фроловском районе, где началось разведочное бурение. Там первая вышка стояла как часовой, и буровики не прекращали работу ни в дождь, ни в зной.

Параллельно на заводе «Красный Октябрь» налаживали производство труб необходимого диаметра. В Советском Союзе образца 1944 года производство стальных труб, пригодных для использования на нефтяных и газовых месторождениях, было огромной проблемой. Бесшовные трубы, конечно, выпускались, но почти все они уходили на военное производство.

Сварных стальных труб тоже катастрофически не хватало. ГКО даже выпустил отдельное постановление по этому поводу. В нём ставилась задача на 1944 год обеспечить нефтяную и газодобывающую промышленность асбестоцементными трубами. Но это была полумера.

В январе этого года под Саратовом получили мощный фонтан газа с дебитом около миллиона кубов в сутки. Поэтому уже принято решение о строительстве первого в СССР магистрального газопровода «Саратов – Москва». Постановления ГКО ещё не было, но это вопрос решённый. Вся загвоздка в уральских заводах, которые пока не дали точного и однозначного ответа: смогут ли они начать дополнительное производство стальных сварных труб необходимого диаметра, не меньше 325 миллиметров. В свете этого рассчитывать на какие-либо централизованные поставки нам не приходилось. Мы были сами по себе.

Эти безрадостные перспективы сразу доложил мне Павел Петрович Матевосян, директор «Красного Октября», когда я впервые приехал на завод, чтобы навести справки. У меня всё внутри опустилось, когда он начал говорить.

Но мучить меня Павел Петрович не стал. Без всякой паузы он начал излагать свои мысли на эту злободневную тему. Голос у него был спокойный, уверенный.

– Перед войной на «Красном Октябре» работало пятнадцать мартеновских печей, – сказал Матевосян, бросив на меня вопросительный взгляд, словно проверяя, понимаю ли я, какой мощью обладал завод до войны. – А всего в стране их было не больше сорока. Мы производили почти десять процентов всей стали для советской оборонной промышленности. Такого уровня у нас уже не будет никогда. Но мы восстановили производство всей довоенной номенклатуры и готовимся выпускать продукцию, которую раньше не выпускали. Пойдёмте, я вам всё покажу на месте.

Павел Петрович сделал широкий приглашающий жест, и мы отправились на экскурсию по заводским цехам. Грохот, жар, запах металла и гари. Рабочие в промасленных робах кивали нам, не прекращая работы. Следы войны на «Красном Октябре» ещё виднелись кое-где: выщербленные стены, новые кирпичные вставки, свежая штукатурка. Но развалины давно разобрали. Сразу бросались в глаза достаточно большие свободные производственные территории, залитые солнцем. Вполне возможно, что кошелевскому заводу, который мы планировали расширять, не придётся переезжать в другое место. Хватит места и здесь.