Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 335 (всего у книги 352 страниц)

Глава 26

Возврат к минувшему

Казнь Гир Сена насытила Демиру на два дня. Всего на два дня. Потом пришёл голод, безмерная жажда крови. Она по двое суток в дозоре пропадала, да бестолку, обезлюдела дорога. Возвращаясь в ставку, уставшая, замёрзшая, падала в тёмный каменный сон, чтобы среди ночи вскидываться и, разбрасывая одеяла и подушки, кричать, звать сестёр, дедушку.

Булат с Халзаном просыпались, будили её, отпаивали водой, силком укладывали обратно, измученную воспоминаниями, бьющуюся в рыданиях.

– Мне нужен их воевода, – твердила Демира, как заклятье, – сначала он, потом государь.

– Найдём! – обещали братья, а только уходили последние осенние дни, а дорога оставалась пуста.

Далер с подручным своим Миланом обвыклись к жизни в ставке, исправно выполняли любую работу, несли караульную службу. С Далером Демира за день едва двумя словами перекидывалась, в упор его не замечала, а Милашку взялась со скуки ратному делу учить. Иногда ристалась с братьями – сразу с обоими, и разбойники оставляли дела, собирались все посмотреть, столь захватывающим было зрелище. Крепко хлестались, всерьёз, с синяками и ссадинами, после умывались, разбирали промахи друг друга.

– Меня поучила бы, – раз обратился к начальнице Далер.

– Как-нибудь, – отмахнулась она.

Не до него было, ярость выжигала нутро, боль потери выматывала душу. Крепкая медовуха оглушала, гасила ночные кошмары, а новь дня возвращала к сумраку будней.

По первому снегу дозорные притащили в ставку скальда.

– То божий человек, – с порога сказал Булат, – не обижай его, Демира.

– Как можно! – проговорила она, поднимаясь с лавки, вглядываясь в лицо полонника и не веря тому, что видит. – То ж Бойка! – прошептала, не удерживая хлынувших слёз.

Шагнула навстречу и крепко обняла растерявшегося странника.

– Не в себе она малость, – пояснил Булат, снимая доху, – с горя рассудком тронулась. Родных её убили, деревню выжгли, теперь она всех солдат без разбору сечёт. А ты не солдат, тебя не тронет, я те сразу сказал: "Не ссы!" Обогреем, накормим, только потешь сказкой мою любушку полоумную!

– Иди ты на хер, Булатка! – отозвалась Демира, отпуская Бойку и вытирая слёзы. – Я, коли свихнусь, то после тебя только! То знакомец мой старый, скальдушка захожий. Последняя память о мирных днях моих. Ох, хлопцы, – потребовала, – всё на стол мечите, кормите его от пуза, поите допьяна дорогого гостя!

– Это ж ты, – прошептал изумлённый скальд, – жрица Солнца!

– Я, – она смотрела на него, а видела крыльцо родного дома, Зофью, сидевшую на ступеньках с миской рыбы на коленях, дедушку с охапкой рогоза в руках.

– Так как же... – Бойка договорить не смог, в голове не укладывая ту деву с отрешённым взором, в белом льняном платье, которой коснуться нельзя было, и эту женщину с резко очерченными скулами, тёмным обветренным лицом и волчьей яростью в глазах.

– Он правду сказал, – кивнула Демира в сторону Булата, – солдаты Аль Магруфа убили всех моих родных и сожгли деревню. Я одна осталась.

– И... – опять голос изменил скальду, слова в горле застряли.

– И Веснянку твою, вдовушку, и ребят ейных, – не пощадила его начальница. – Сказала же тебе: всех. Я одна осталась. Выпей, – она подошла к столу, налила в кубок медовухи, – выпей за помин душ их! – подала ему чашу в руки. – Пей! – велела, и опять потекли слёзы по лицу её. – И потешь меня, скальдушка, – попросила, – спой про того безумного, что вечную молодость обрёл, пройдя пустыню бога света! Как звать-то его? Запамятовала я!

– Арий Конрад! – тихо ответил скальд, поднёс к губам посуду с хмельным зельем, глотнул раз, другой, проливая на бороду, и отставил. Утёрся и вдруг заплакал, не стыдясь разбойников, так потрясло его то, что услышал и увидел сейчас.

Песок заглатывал ступни уставшего путника, шептал колыбельные, осыпаясь с потрескавшейся кожи сапог. Манил лечь, закрыть глаза, закончить долгую дорогу.

В раскалённом безоблачном небе парил гриф. Поймав поток жаркого воздуха, распахнув крылья, кружил над одиноко бредущей по белому песку человеческой фигуркой. Выжидал.

Но вечер сменил день, а путник всё так же упрямо брёл вперёд, лишь изредка останавливаясь и касаясь перемётной сумы. Улыбался растрескавшимися губами, нащупав через толстую кожу золотой сосуд с эликсиром вечной молодости, и продолжал свой путь.

Ему нужно было пережить ещё несколько часов, пройти последние мили в белой пустыне и дождаться рассвета, который он встретит уже на своей земле. И когда путь будет завершён, он достанет из мешка изящный узкогорлый кувшин, сожмёт его в тонких пальцах, выбьет пробку, прочтёт заклинание и, смеясь в лицо утренней заре, выпьет всё зелье до капли. Нужно лишь дождаться рассвета. Всё начинается там, где кончается ночь.

– Он человек ли? – проговорил шёпотом потрясённый Булат.

– Се человек, да, – ответил Бойка, – но обретя бессмертие, станет равным богам.

– А с лица какой? – спросила вдруг Демира.

– Да страшный, небось, как собака! – Булат наполнил свой кубок и подлил подружке.

Демира сидела, навалившись грудью на стол, опершись на локти, и в глазах её отражались отблески пламени очага. Выстриженные справа волосы стали отрастать, но до плеча ещё не доставали. Она просто зачёсывала пряди назад, от макушки вплетая узкую ленточку. Слева на грудь спускалась длинная коса, а справа убранные короткие волосы открывали её лицо по-новому, резко очерчивая тёмные от ветра скулы.

Далер, бессильный оторвать от неё взгляд, получил от Булата тычок под рёбра и добрый совет:

– Не пялься, ослепнешь!

– Слыхал я, ликом Последний из сов прекрасен, точно ангел, – вымолвил Бойка и огладил бороду.

– Ангел смерти, – мрачно усмехнулась Демира, – а я хотела бы взглянуть в глаза тому, кто осмелился бросить вызов богу света!

– И думать забудь! – Скальд махнул рукой, в которой держал кубок, и расплескал по столу медовуху. – Кто живым оставался после встречи с ним, так ума лишался от того, что видел!

– Нашёл, чем пугать! – загоготал Булат. – Нашей-то Демире безумие не грозит! Шибче, чем теперь, ей спятить не можно!

– Да пошёл ты! – пихнула его в плечо атаманша.

Халзан, слушающий молча, взял со стола кус хлеба, положил перед Демирой.

– Ешь! – велел. – Пьяна совсем!

Она взяла, отломила кусочек, пожевала.

– Бойка! – потребовала. – Помнишь ли ты дорогу в мою деревню?

– Отсель не найду, – после краткого раздумия ответствовал скальд, – заплутаю. Много вёсок прошагал, так не грех запамятовать. К тем, что в лесах затаёны, уж позабыты тропы.

– Я помню, – негромко сказал Далер.

– Что ты сказал? – Демира поднялась, потянулась через стол к нему. – Повтори!

– Что спросила! Говорю, помню путь в твою деревню! – Его серые глаза таили боль на дне своём, но голос звучал ровно.

– Отведи меня туда! – взмолилась Демира. – Завтра!

– Ты что удумала? – нахмурился Халзан.

– Мне надо! – отчаянно воскликнула она. – Пойти и поклониться пепелищу сродников и храму бога моего!

– Я с тобой пойду! – решил он, видя, что не отговорить, не остановить её.

– И я! – встрял Булат.

– Нет! – отрубила Демира. – Вы останетесь! Народу мало, а дел к зиме много! И в ставке, и на дороге караул нести! Мне лишь проводник нужен, а в пути я сама за себя отвечу, коль надо будет! Сколь дён поход займёт? – спросила Далера.

– Два, не менее, – прикинул он.

– Пошли спать! – велела она и встала. – Утром тронемся!

– Да ополоумела ты совсем! – Булат бросился к ней, но Халзан придержал его:

– Не надо, братка, – сказал, – пусть идёт. Ежели к утру пятого дня не вернёшься, Демира, – начал, но она не дала договорить:

– Вернусь! Светом солнечным клянусь, буду в срок!

Далер поднялся досветла. Сонный Буслай возился у печи, подбрасывал дровишек. Засиделись за полночь, печь остыть не успела, угольки ещё рдели, и пламя разгорелось сразу.

– Доброй раницы! – приветствовал Далер товарища.

Тот молча сунул ему в руки деревянную миску с остатками кулеша.

– Благодарствую, – кивнул бывший оброчник, – да в глотку с утра не лезет. Водицы бы испить.

– Ешь, путь не близкий, – услышал он негромкий голос Демиры.

Она подошла, одетая, собранная, взяла две ложки, одну ему протянула.

– Садись, – велела, – похлебаем с одной миски.

Ели молча. Она не голод утолить, а потому, что надо набраться сил, и ему кусок в горло не шёл, потому что она впервые оказалась так близко, вплотную, руку протяни и коснуться можно. Как тогда, когда сидела рядом с ним на ступеньках крыльца своего дома.

Та же Демира, но теперь далёкая, чужая. Резко очерчены скулы, ссадина на лбу – с Булатом давеча ристалась, оба пьяны были, едва на ногах держались. Разругались от безделья, она в него миской с тушёными бобами швырнула, да промахнулась, а Булат всерьёз обиделся, встал и надел ей на голову крышку от супового горшка. Демира тут же за меч схватилась, да рядом Халзан оказался так вовремя, оружие отнял, дал по черенку от лопаты обоим и выгнал во двор охолониться.

Поединщики постучали палками, поливая друг друга отборной бранью, потом Демира оступилась на мокрой земле, упала, приложилась лбом о выступивший из земли корень. Булатка тут же рядом оказался, поднимать стал и тоже не удержался, следом опрокинулся, да ладненько так, как раз на командующую. И забылись обиды, прижал её к земле, губами к губам приник, и она не противилась, обняла его крепко. Целовались долго, уж и дыхание у обоих сбилось, и рука Булата на всём честном обзоре под рубаху начальнице влезла.

Далер на крыльце стоял, видел всё. Да все видели, кто во дворе был. Демира с Булатом бы и не смутились прямо там, на утоптанной сырой земле в блудный грех впасть, да опять Халзан подоспел. Поднял обоих за шкирки, точно котят шкодливых, обругал по-чёрному и спать потащил.

Утром атаманша, смурная, с опухшими глазами, жадно хлебала разведённый водой капустный рассол, а потом заварила щёлок и пошла стирать изгвазданные мокрой землёй порты да рубаху.

Весело жилось, что и говорить. Редкий день не напивались в сопли. А лучше так, трезвая-то командующая злее медведя-шатуна. Хмельного зелья в достатке было, на вылазках случалось добывать, да и Миронка приладился бражку гнать из прошлогодней сахарной свёклы. Крепенькая, крупная, она хорошо сохранилась в сухом прохладном подполе, даже не задрябла, заботливо прикрытая листочками папоротника.

Далер смотрел не в миску с едой, а на ладони Демиры. В царапинах, в затвердевших мозолях, костяшки сбиты, кожа обветренная, сухая. Руки не девушки – воина.

Их пальцы случайно соприкоснулись, когда брали хлеб. Её не смутило это касание, а его аж в жар бросило, дрожь прошла по телу. Дотронулся до руки той, на которую лишь смотреть можно было. А теперь иным дозволено не то, что коснуться... Вон, с двумя мужиками живёт.

Братья спустились в трапезную, Халзан пристойно одетый, Булат в нижней рубахе и исподних портах, зевая на ходу, голову почёсывая. Подошли, обняли подругу. На Далера и не глядели, будто его тут и не было.

– Долгие проводы – лишние слёзы. – Командующая бросила ложку в пустую миску, утёрла губы и встала. – Не тревожьтесь, – успокоила, оглядев дружков своих, – вернусь в срок, – и крепко расцеловала обоих.

Не просто по-товарищески, прощаясь, а чувственно, как женщина целует мужчину. И видно было, не от безысходности она с ними, привязана искренне, любит их обоих. Может, это не та любовь, что бывает, когда сначала смотрят друг на друга, говорят, а потом понимают, что пришло притяжение. По-иному, по-родственному, но теплом наполнено её сердце, тут нет сомнений.

Когда из ворот выезжали, не сдержался Халзан, уронил напутствие:

– Береги её.

Демира лишь фыркнула, и Далер ничего не ответил. Она подумала тогда, что выскажет Халзану по возвращении, что роняет авторитет командующей, просит приглядеть за ней этого пришлого писаришку, который и с оружием-то толком обращаться не умеет. А как кони вскачь пошли, так и думать о том забыла, опьянённая ветром дороги.

Погода славная в то утро стояла. Дожди прошли, земля просохла, первый заморозок отступил, до снегов месяц ещё оставался, и тихая тёплая осень опустилась на землю.

Молча ехали по безмолвному осеннему лесу, за утро проскакали много и к полудню встали на привал.

– К ночи надо сделать стоянку там, где вода, – проговорила Демира, спешившись. – Не напоим коней, второго дня перехода не выдержат.

– Не тревожься, мы встанем на ночлег у реки, – ответил Далер, и досада послышалась в его голосе. – Что ж ты, Демира, совсем за дурака меня держишь? Здесь коня поменять негде.

Она обернулась, смерила его стылым взглядом.

– Нет, не держу, – отозвалась равнодушно, – Помню, ты много дорог прошёл и эту знаешь. А я не знаю, встретится ли нам вода в пути или нет, потому и сказала.

Она огляделась, подошла к поваленной ветром сухой берёзе, села, развязала свой дорожный мешок. Далер опустился рядом. Демира достала краюху хлеба, отрезала кус, подала ему.

– Вот сыра головка, бери, режь. Медовухи выпьешь?

– Не надо сейчас, – Далер отвёл её руку. – К ночи выпью, чтобы спалось крепко и не мёрзнуть.

– Добро, – она кивнула согласно, прибрала фляжку.

Поели быстро, попили чистой воды и продолжили путь. К ночи добрались до узкой речки. Остудили коней, напоили, уж совсем в потёмках наломали елового лапника, устроили лёжку. Повечеряли простенько, похлебали и медовухи.

– От реки сырым тянуть будет, – сказал Далер, глядя, как заворачивается в кошму Демира, укладываясь на сон, – придвигайся ближе, грейся об меня.

Она повернула голову, глянула через плечо. Не похоть сальную прочла в его взгляде, а гордое достоинство. Не станет он распускать руки, не потому, что её боится, по башке получить не хочет и не потому, что силу власти командующей ронять не посмеет. А потому, что не нужно ему с ней вот так, чтобы согреть или тоскливую ночь скоротать. Он бы желал, чтобы она сама, по доброй воле. А только не дождётся, есть ей, с кем вольничать.

Демира придвинулась ближе, он обнял её, затылком она ощутила тепло его дыхания и сжалось в груди. Одинокий, утративший надежду человек, как он прожил этот год, считая её погибшей? И как ему сейчас, с ней живой, но чужой, навек потерянной?

– Ты спи, Демира, – услышала она его шёпот, – не майся думами. Тяжёлый день у тебя завтра будет, до сумерек доедем до храма твоего бога.

– Храма-то нет больше, Далер, – отозвалась она, и боль в груди стала острой, колющей, поползла к сердцу.

Храма нет. Деревни нет. Мёртвые камни встретят её, пепел прежней жизни. Завтра ей смотреть на это. Переживать заново. Корчиться в немом крике, лишившись голоса. Молиться в отчаянии.

– Мне страшно! – она не успела понять, как сорвалось с губ это признание, и устыдиться своей слабости не успела.

– Я знаю, – его рука крепче прижала её к себе, – ты выдержишь. Я буду рядом.

– Далер! – Она хотела повернуться, в слепом порыве отыскать губами его губы, прижаться к нему, слиться с ним, унять эту боль, но он удержал её. Не хотел упиваться её мукой, пользоваться её горем.

– Спи, Демира, – повторил, – ночь коротка, нужен отдых. Спи, свет мой, ты должна быть сильной.

Она подчинилась, закрыла глаза, и усталость навалилась тёмной тучей, подмяла под себя, потащила в мутный сон.

Утром поднималась трудно, вяло, не чувствовала себя отдохнувшей, хотя мороки во сне не донимали. Далер с тревогой наблюдал за ней, смурной, молчаливой. Предчаяние того, что увидит, отнимало у неё силу, опускало руки. Седлая коня, Демира подняла голову, пересеклась с ним взглядом. Он успел отметить нездоровый румянец на её щеках и злой, влажный блеск в глазах.

– Справлюсь! – коротко бросила она в ответ на его думы. – До ночи только доехать надо! Поспеем? – спросила с надеждой.

– Сухое безветрие в подмогу нам, – ответил Далер. – Поспеем до сумерек, только слушайся меня, не рвись вперёд. Ты не знаешь здешних мест, и тебя подгоняет боль. Удержи разум от бездумных поступков, Демира.

– Справлюсь! – повторила она и привычным движением хотела вскочить в седло, но он удержал её, подтянул к себе, наклонился, быстро коснулся лба губами.

– Ты что? – Демира, всю ночь мирно проспавшая в его объятиях, сейчас оттолкнула его, будто чужака.

– Жар у тебя поднимается, – пояснил он и с сожалением покачал головой. – Не вернуться ли нам?

– Нет!

– Выдержишь ли путь? Ведь обратно столько же! Не свалиться бы тебе с хворью!

– Я в добром здравии! – уверила Демира. – Быть может, от волнения горит лицо, но не от жара! Тебе показалось!

– Дай боги, чтобы было так, – вздохнул Далер. – Поешь да поехали.

Не ошибся бывший мытарь. Когда за полдень перевалило, почувствовал, что отстаёт её конь, и остановил своего. Она подъехала, не спешилась, а свалилась, подошла к нему. Не дала спросить, обогнала просьбой:

– Мне нужно к храму! – и пояснила: – На то место, где прежде был храм!

– Путь в гору, Демира, – Далер видел, что её знобит, на лбу проступила испарина. – Ты хворая. Не одолеешь подъём. Остановимся здесь, день или два, пока поправишься.

– Нельзя, – она покачала головой, – Булат с Халзаном навстречу поскачут, могут и на засаду напороться. Большим отрядом незаметно не проедешь. Скажи, до храма далеко?

– До захода солнца должны поспеть, – прикинул Далер.

– Едем! – велела она.

Солнце спускалось к верхушкам сосен, и тревожился бывший оброчник, что сбился с пути, забыл дорогу. Коль так, на ночлег становиться надо, сделать лёжки, развести огонь, покуда не стемнело. Но дорога вдруг пошла на подъём, и всадник облегчённо вздохнул и остановил коня. Подъехала Демира, и он упредил её вопрос, показал:

– Если вот так ехать – поднимемся к храму, не той стороной, что на деревню смотрит, а оборотной. Если этак, путь окольным будет, полночи ехать, через вёску пройдёт дорога. Что там сейчас, я не ведаю. Ты говорила, рудник золотой недалече? Так, должно, люди там работают, и солдаты стерегут их.

– С деревни рудник не виден, – роняя каждое слово выдохом, проговорила Демира. – До него всего ничего пути, а только, не зная, не найти его нипочём! Туда мы тоже дойдём, Далер, но после. Прежде в храм мне надо!

– Да доедешь ли? – его взгляд был полон тревоги.

– Надо доехать! – невесело улыбнулась она. – Иначе зря всё. Если вертать назад, то до ставки не доскачу, лихоманка запечёт. А в храме есть то, что исцелит.

– Да сгорел же храм, Демира! – Далер хотел сказать спокойно, а не вышло, слова вырвались, будто искры из костра под ветром.

– Ежели сгорел весь, то и я сгорю, – отозвалась она. – Едем же! Нет назад пути!

– Водицы глотни! – велел Далер. – Пей, чтобы жар унялся!

– Пуста моя фляга, выпила всю.

– Возьми мою. – Он отстегнул тыквенную долблёнку, обшитую кожей, бросил ей. Демира потрясла её, покачала головой. Воды в сосуде плескалось меньше половины. Сделала три глотка, заткнула пробку, кивнула Далеру:

– Едем.

Добрались до подножия горы, родник средь камней журчал, пополнили запасы воды. Расседлали коней, обтёрли холстом, овса из перемётной сумы наземь сыпанули, поедят, попьют кони, отдохнут до утра.

– Волков нет здесь, – сказала Демира и саму себя поправила: – Раньше не было.

Подобрала палку, достала огниво, просмоленную тряпку, намотала, зажгла. По потьме поднимались в гору. Демира ступала медленно, останавливалась, унимала сбитое дыхание и опять шла вперёд. Далер шагал следом, хотел было придержать её, помочь, но она молча отстранила его руку. Он ни раз пожалеть успел, что проводником вызвался.

Кустарник обступил их, чёрен и густ, на ровное плато взошли, обогнули гору. Атаманша остановилась, сказала хрипло:

– Добрались. Не забыла место!

Чадивший факел осветил узкую дверь в каменном кряже.

– Погодь! Дай я! – Далер придержал рванувшую вперёд Демиру, нажал плечом, всем телом навалился, и поддалось старое дерево, вперёд качнулось.

– Теперь свети! – велел спутнице и шагнул внутрь, в глубь горы.

Там оказался тесный коридор, и лестница преградила путь, вниз вели ступени. Демира стала спускаться, Далер за ней последовал. Остановились подле другой двери.

Демира обернулась, сунула факел ему в руки и принялась читать молитву. И слушая её невнятный шёпот, не понимая и половины ею сказанного, Далер вдруг понял, что посветлело в горе, что видит он впереди стоявшую девушку, не светом огня освещённую, а тем светом, что будто из-за закрытой двери перед нею исходит. И в горле от волнения пересохло, когда осознал, что чудо зрит, как тогда, когда встречал с нею рассвет, не то год, а не то вечность назад.

Глава 27

На выжженной земле

А потом на мгновение помутилось зрение, и слух отнялся, как бывает, когда человек падает в беспамятство. Свет за дверью стал будто ярче и проник наружу, окутал Демиру, качал в золотом потоке, баюкал, заливал её волосы, лицо, руки. В самом деле видел это Далер или ему пригрезилось?

И время изменило ход, казалось бесконечно-долгим, но когда морок отхлынул, всё стало прежним. Далер поморгал растерянно, отёр лицо ладонью.

– Гаси пламя! – потребовала Демира. – С огнём туда нельзя!

Он затушил факел о камень.

Демира взялась за железное кольцо, и массивная дверь легко поддалась, открылась. Мягкое, ровное свечение шло из проёма.

– Идём. – Она обернулась, протянула Далеру руку. Горяча и суха была её ладонь.

Он повиновался, понимая, что происходит непостижимое. Они в глуби горы, на вершине которой прежде стоял храм её бога. И войти сюда дозволено лишь избранным. Демира была простой жрицей, даже не отслужившей назначенное время, не прошедшей испытание миром. Вернись она в храм по истечению лета, чистой телом и помыслами, не замаравшей себя касанием не только руки мужчины, но одежды его, посуды, из которой он ел, и то вряд ли ей был разрешён вход сюда.

А ныне такой, осквернённой насилием и добровольным желанием плотского греха, ей открылись эти двери. И не только ей, женщине, познавшей грязь чужих тел и смрад чужой крови, а и ему, мужчине, которого привела она с собой.

– Потому что я последняя осталась, Далер, – пояснила Демира. – Больше никто не знает о всепожирающем оружии моего бога, что очистит от скверны останки храма и покарает злодеев. Наверху, куда мы пойдём завтра, располагались жреческие кельи и три молельных зала с террасами. Они выходили на восход, на полдень и на закат. Жриц было тридцать всего. Две верховные и двадцать восемь на разных ступенях познания. Впервые сюда приходили девочками одиннадцати лет, возвращались после испытания миром двадцатилетней девушкой и оставались служить в храме до конца дней своих.

Жриц было всегда тридцать, по числу дней в месяце. Если боги желали удлинить годы жизни служительницам, тогда долго не было пополнения, по десятку лет иной раз. Если же боги забирали двух жриц в один год, то деревня давала двух новых девочек. В моё служение почти все были молоды, – длинно вздохнула она, – лишь верховные стары. Солдаты Аль Магруфа изнасиловали и убили их всех. А потом сожгли храм.

Она окончила говорить и потянула его за собой. Далер вступил в мягко освещаемую комнату, но не увидел источника света: ни свечей, ни лампад. Свет был, будто сам по себе, там, где быть его не могло.

– Подсоби мне, – Демира наклонилась, взялась за большое кольцо в полу.

– Я сам, – Далер мягко отстранил её, – последние силы растратишь.

– Ты не отворишь один, – возразила она, – двоим надо. Жрицы прежде вдвоём всегда отворяли и то самые крепкие только. Давай, взялись дружно и потянули!

Далер ухватил кольцо, дёрнул. В полу заскрипело, чуть сдвинулась тяжёлая каменная плита.

– Ещё разок! – выдохнула Демира. – Давай!

Рванули ещё и ещё, отошла плита, поползла в сторону.

– Всё, Демира, отойди, дальше я сам, – Далер рывками отволок плиту вбок, отверзнув дыру в недрах горы.

Опустился на пол рядом с Демирой, дух переводя. Её горячая рука легла на его руку, сжала благодарно.

– Что там? – спросил он. – Колодец?

– Да, – ответила она, – сейчас воду достанем. Дай бог Солнце, не ушла бы в глубину.

Демира пошарила рукой под плитой, подтянула и подала Далеру петлю верёвки.

– Держи, сматывай. – Принялась вынимать, бросая ему в руки виток за витком.

Долго вытягивала. Далер до колен уложил тугие кольца верёвок, а конца всё не было.

– Глубоко там, – пояснила Демира, – ты знай, мотай.

Он уже третью кучу колец накрутил на полу, когда она вынула из колодца и показала сырой тёмный камень, привязанный к верёвке.

– Не ушла! Не ушла! – Мазнула мокрой ладонью по щеке Далера, обняла его и счастливо засмеялась.

– Что это, Демира, кровь? – удивился он, коснулся лица и почувствовал под пальцами что-то маслянистое, пахнувшее тяжело и сладковато, как истомившееся по битве железо. – Это не вода же?

– Да, Далер, кровь! Кровь земли! Она не ушла, полна жила! И всё получится! – Демира опять мазнула его по щеке, затормошила, делясь своей радостью.

– Да поясни ты! – Он перехватил её руки.

– Вернёмся теперь, – велела она, – туда, где лошадей кинули. Переночуем, сколь уж осталось ночи той. А поутру пойдём наверх, поклонюсь пепелищу храма. И в деревню сходим. А после на рудник.

Она открыла дверь и пошла вверх по ступеням.

– А колодец-то! – спохватился Далер. – Не будем закрывать?

– Не будем, – отозвалась Демира, – идём!

Добрались до стоянки. Прежде, чем костёр развести, Демира оглядела лицо и руки товарища, велела умыться в роднике и вытереться насухо. Повечеряли наскоро, легли на ночёвку. Демира придвинулась к Далеру и, обнимая её, он коснулся её лба. Жара не было.

– Я сказала же, до храма дойду, хворь отступит, – сонно пробормотала она. – Там силы великие... И кровь земли. Спи, завтра всё узнаешь, – через миг он услышал её глубокое, ровное дыхание.

Далер лежал и думал, как много пережила она за минувший год, что на несколько жизней хватит. Мрия его несбыточная, фея из снов, она когда-то стояла перед ним на расстоянии руки, презрительно усмехалась уголками губ в ответ на его пылкие речи. В белом платье с красным солнцем, вышитом на груди, с золотым обручем в волосах. Будь проклято это золото! Что за сила в нём, что за страсть? Отчего люди разума лишаются, желая владеть им? Будь ты проклят, Гир Сен, алчный пёс! Страшную смерть ты принял, но и после смерти да не будет тебе упокоения!

Демира спала, он обнимал её со спины и вспоминал ту храмовницу в лучах солнца, светивших сквозь узкие духовые оконца под крышей амбара. Как ослепила она его своей равнодушной красотой, спокойствием и достоинством. "Довольно любоваться мной, оброчный писарь! – сказала тогда, как отрезала. – Идём, сочтём шкуры. День короток, дел много".

Потом ночью села рядом с ним на ступеньку крыльца, вымерив расстояние, чтобы не коснуться его ненароком. А сейчас спит в его объятиях, ни о чём не тревожась. Чего ей бояться? Если он захочет близости с нею, она, ставшая воином, быстро усмирит его пыл. А если она не против будет...

При этой мысли сон бежал прочь, горло стиснуло, жаром опалило виски. "Демира! Свет мой!" Всё бы отдал Далер, чтобы ощутить огонь её губ, порыв встречных объятий. "Не бывать этому никогда!" – остудило острой горечью правды. И тут же пришло успокоение. Что с того, что безумной мечте его не суждено сбыться? Разве мало того, что есть? Вот та, которую он целый год считал потерянной навсегда, жива и спит в его объятиях, говорит с ним, в глаза смотрит с теплотой, улыбается, смеётся. Да он сказочно богат! Далер потянулся вперёд и тихонько поцеловал Демиру в разлёт тёмных кос.

Рассвет он проспал. Когда Демира разбудила его, было уже светло. Пожевали хлеба с салом и пустились в путь. Близко ехать было, лишь гору обогнуть, и начиналась поскотина, а за нею деревня.

У выбеленных ветром и снегами, но крепких ещё брёвнышек околицы Демира остановились, спешилась. Рванула завязки плаща, сбросила капюшон. Ей воздуха не хватало, в груди пекло. Она смотрела на чернеющие на месте хат пятна пепелищ и не могла шагнуть, ступать по деревне, ставшей кладбищем.

Далер спешился тоже, опустил щепочку щеколды, отодвинул воротину, чтобы коню пройти места хватило. Обернулся к Демире, хотел руку подать, помочь взойти на истерзанную землю, усыпанную костьми и пеплом её сродников, увидел отражение огня тех пожарищ в её глазах и остановился. Сама она, сама сможет. Её эта мука, только ей задыхаться от боли и корчиться в крике. Он бессилен помочь, пройти её агонию и воскреснуть из праха, воссоединиться из осколков, воспрянуть птицей с опалёнными крыльями к померкшему от горя солнцу.

Он шёл за Демирой и вспоминал, как уезжал по этой дороге с обозом, как она провожала его, стояла и смотрела вослед. Он простился с ней в уверенности, что сдаст оброк и вернётся. Меньше недели, дён пять пройдёт, и он снова увидит её – непохожую на других девушек, далёкую от земных чаяний, наполненную тем непостижимым, что она называет светом.

Увидел лишь через год, когда считал её погибшей и грезил о встрече с ней у ступеней престола Кроноса. С болью потери жил, с обугленным сердцем, как во сне, и сейчас, будто не наяву. Не верилось, что она рядом, жрица, ставшая воином, израненная душой, сгорающая в огне неутолённой мести. Животворный свет погас в ней, истаял в чёрном озере отчаянья. Но сожжённый и обесчещенный храм впустил её в свои недра, и там был свет! И, быть может, он вернётся ещё в её душу!

Побачь дороги, где прежде гляделись светлыми окнами большие крепкие дома, ныне поржавелые бурьяны да пепел. Сухие стояли тогда дни, вчистую слизал пожар деревню, будто и не было её. Случись дождям в ту пору, быть может, остались бы хоть плетни заборов, коньки крыш, черепки посудин, что-нибудь, указующее, что жили здесь люди, и веками жили! Нет, ничего не осталось. Вот, значит, как это, когда стёрто с лица земли.

Демира остановилась, наклонилась, подобрала что-то и пошла дальше. Далер поравнялся с ней, глянул, что взяла она в руку, и качнулся, сбился с шага. Демира сжимала в ладони куколку-скрутку из соломы и тряпок, замурзанную, выхлестанную прошлогодними дождями, но обрывок алой ленточки в соломенной косице сохранил ещё яркость, трепетал, как лоскуток пламени. Опять пламя! Всюду огонь видится на многострадальной этой земле!

– Тут был наш дом, – голос Демиры прозвучал глухо, омертвело.

Она сошла с дороги, замедлила шаги, вглядываясь под ноги, ища останки убитого мира, прежней жизни, полной радости простого труда.

Выжженая земля хранила молчание. Солдаты, зачищающие селение, хорошо потрудились, чтобы и малого следа не осталось от жилища родоначальника племени. Пожар здесь лютовал особенно яро, слой жирной золы лежал повсюду, и даже бурьяны не росли. Но старый колодец со сгоревшими стенками сруба, полузасыпанный, грязный, остался последней памятью, последним вздохом погибшей деревни.

– Помнишь это место, Далер? – тихо, сдавленно спросила Демира.

– Помню, – ему тоже трудно давались слова, – ты тогда дала мне утирку. Я берегу её. И в эту дорогу с собою взял. На дне мешка лежит, как амулет на удачу. Может, потому и жив остался, простудившись в ледяной реке, что твоя подарёнка при мне была.