Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 321 (всего у книги 352 страниц)

Глава 7

В назидание непокорным

Громкий хохот пьяных глоток вернул пленнице сознание. Она почувствовала спиной холод твёрдой поверхности, застонала от боли в разбитой голове и заброшенных вверх руках, крепко связанных за локти. Опустила взгляд вниз и поняла, отчего ей так холодно.

Она лежала голая на трапезном столе казармы, вокруг стояли солдаты, похлёбывали вино, бранились, гоготали, толкали друг друга в грудь, споря, кто возьмёт её первым.

Догадались разрешить спор древним обычаем – побросали в шапку кусочки пергамента. Все были пусты, и лишь на одном значилась метка счастливчика – нарисованный углём крест.

И вот избран самый удачливый – здоровенный, наголо бритый мужик с золотыми колечками в мясистом ухе. Он, посмеиваясь, показал собранию помеченную бумажку, расстегнул перевязь, а дружки смеялись, подначивали.

– Не промахнись, Рамир!

– Не погни уд, замок ломая!

– Государем побрезговала, так солдат её на славу угостит!

Демира дёрнулась в отчаянной попытке вырваться, но твёрдые руки прижали её к столу, согнули ноги в коленях, развели в стороны.

– Лежать и не петюкать, шлюха! – проревел ей в лицо хриплый пьяный голос.

В нос ударила вонь грязного рта и прокисшего пива.

– Огонь Солнца сожжёт вас! – прокричала Демира. – Тяжёлой смертью умрёте, не успев увидеть детей и внуков!

Бессильная защитить себя, она могла лишь слать проклятия насильникам.

Издевательский хохот оглушил её, тонким звоном отозвался в голове.

– Чего ты тянешь, Рамир? – Донеслось издалека нетерпеливое. – Не томи! Бери её и отваливай! Мы все ждём своей очереди!

– Погоди, дай налюбуюсь вратами рая! – гоготнул счастливчик, заглядывая меж ног пленнице. – Ну, чисто роза! – заключил, довольный увиденным.

– Будь ты проклят, да ослепнут очи твои бесстыжие! – прорыдала Демира, уже не чувствуя холода за стыдом и отвращением. Умереть бы сей же час! Пусть бы били, душили, резали, хоть на куски рвали, только не позор, не бесчестие!

Грубые пальцы стиснули её грудь, татуировкой расписанную, и над собой она увидела другого солдата. Красный, вспотевший от вожделения, ощеривший в плотоядной ухмылке кривые жёлтые зубы, он не стал дожидаться своей очереди. Суетливо стащил штаны, зажал в волосатой пятерне короткий толстый член и затряс рукой.

Демира застонала от боли: шершавые пальцы схватили её за сосок и стиснули так, будто хотели оторвать. Она зажмурилась, чтобы не видеть перекошенной скотским удовольствием морды солдата, и вдруг горячая струя брызнула ей в лицо, густая жидкость потекла по губам, по подбородку. Резкий запах полежавшей на солнце рыбы забил ей ноздри, гортань стиснуло, и она едва успела повернуть голову набок, чтобы не захлебнуться рвотой.

Она ничего не пила и не ела уже несколько часов, нечем было и облегчиться, желудочным соком стошнило. Демира закашлялась, давясь слезами и сухими спазмами, такими сильными, что казалось, её вывернет сейчас наизнанку.

– Что, долюбовался на розу, Рамир? – веселилась солдатня. – Вон, тошнит её уж от твоей любви! Стоян, гляди-ка, и ждать не стал, сам опростался!

– Ну, боги в помощь! – благословился Рамир, и точно раскалённый кол вошёл в тело Демиры.

Она дёрнула головой, крик застрял в горле, боль не дала вздохнуть, отняла голос, и новая волна огня хлынула, заливая её до пояса, и ещё одна, и ещё.

Тяжёлое, мокрое от пота тело упало на неё, придавило, вцепилось в волосы. Другая ладонь зажала ей рот, и опять её стошнило, теперь зелёным, вонючая желчь потекла через пальцы насильника. Он ударил её по лицу и вжался в неё с такой силой, точно хотел разорвать изнутри.

Взвыл от наслаждения, подался назад, качнулся вперёд и затрясся в сладкой судороге, едва не задавив её своей тушей.

– Хорош пановать! – завопил истомлённый ожиданием толстопузый кривоногий солдат. – Сделал дело, слезай с тела! – и оттащил разомлевшего Рамира в сторону.

Жгучая боль утихла на миг, Демира чувствовала только, как горяча кровь, натекшая под неё лужей, а потом её колени ухватили другие руки, развели в стороны, и опять раскалённая пила заходила меж бедёр.

Это продолжалось бесконечно. Солдаты сменяли друг друга, брали её, не брезговали марать свои чресла. Хохотали, отирая окровавленные члены, показывали друг другу красные ладони, точно проходили ритуал первой охоты. Она теряла сознание, приходила в себя, кричала, слала проклятия, её били по лицу, щипали за грудь, выкручивали соски, кусали.

– Открой рот! Рот открой, шлюха! Тебе говорю, глухая дура! Открой рот!

С трудом она разлепила опухшие свинцовые веки. Тело ниже пояса горело, точно её колесом телеги переехали. Ног она не чувствовала, будто топором отсекли, а поднять голову, посмотреть, целы ли, не могла. Перед глазами маячило что-то большое, красное, воняющее застарелой мочой. Голова кружилась, и Демира не понимала, чего от неё хотят, что ещё задумали.

– Открой пасть, сказано тебе! – Липкие пальцы схватили её за волосы у затылка, в губы ткнулась шапка елды с детский кулак величиной.

– Не дури, Пуд, твоя дубина в её хлебало не влезет! – ржали солдаты.

– Впихну! – уверил Пуд. – Ну, давай, дура! Приласкай моего дружка!

Демира поняла. Послушно открыла рот и, когда солдат втиснул в него свой уд, что есть силы сжала зубы.

Бычий рёв оглушил её, солёное потекло в горло. Она мотнула головой, выплюнула вонючий кусок мяса и громко рассмеялась окровавленными порванными губами. Её кровь смешалась с кровью врага, и боль ушла, заглушённая отрадой мести. Столь малой, несоразмерной, никак не равняющейся с их злодеяниями, но принесшей ей подлинное утешение. Пусть один всего, пусть не убила, но смогла искалечить. Не мужчина больше, теперь огрызок. Хотя и прежде мужчиной не был.

Он исходил криком, кружил по комнате, зажимал рану, силясь остановить хлещущую кровь. Бестолково суетились его дружки, совали тряпки, а Демира хохотала и хохотала, пока не сорвала голос.

А потом они все разом замолчали, повернулись и посмотрели на неё.

И заорали, кляня её самыми чёрными словами, стащили со стола, бросили на немытый заплёванный пол. Пинали в голову, били в грудь, в живот, а она всё жила, всё не умирала.

Кто-то додумался засунуть в неё бутыль и разбить там, пускай знает дырка с глазами, как воле мужицкой перечить! Остальные заголосили обрадованно, побежали искать подходящую. А когда нашли, обсмотрели, покивали и одобрили, в казарму вошёл тот, кто командовал резнёй в деревне солнцепоклонников. Главный, отдавший Демиру в подарок правителю.

– Довольно! – остановил веселье. – Государь велел: не до смерти! Ещё пороть её будет в назиданье непокорным! Да жива ли она? – обеспокоился. – Уморили, небось?

Наклонился, вглядываясь в окровавленное лицо пленницы. Она лежала, не двигаясь, но, когда он опустился ниже, вслушиваясь, дышит ли, девушка открыла глаза, подняла голову и плюнула ему в морду.

Солдаты ахнули, замолчали, ожидая, что же будет. А главный невозмутимо утёрся, расстегнул штаны и под одобрительный хохот выслужников помочился на голову пленницы.

– К столбу эту падаль! – приказал, запоясался и вышел.

Истерзанную девушку схватили за руки и выволокли из казармы. Кровавый след потянулся за ней по полу.

– Хорошо отдохнули! – смачно причмокнул губами Рамир.

– Пуд вон так не думает! – усомнился Стоян.

– Ничё! – отмахнулся герой-первопроходец. – Не помрёт без залупы! Прежде бы зубы повыбил девке, а опосля уж хрен совал, а теперь-то поздно! Слышь, Пуд? – окликнул воющего в углу дружка. – Айда, посмотрим на порку! Уж как государь с неё дух вышибать будет, на это он мастер!

Пуду не до забав было. Кровь никак не унималась, тряпка насквозь промокла, на полу сырым красным комком валялась ещё одна. Он схватил третью, взмолился:

– Лекаря, лекаря позови!

– Ладно, кликну! – сжалился Рамир и потопал к двери.

Солдаты, поддёргивая штаны и допивая вино, потянулись на площадь.

Вся многочисленная дворцовая челядь собралась там: солдатня, башмачники, швеи, прачки, повара и судомойки, полотёры и садовники. Под приглядом служанок и евнухов стояли в сторонке государевы наложницы. Лишь некоторые посматривали на привязанную к столбу ослушницу с интересом. Лица большинства выражали скуку. Подмастерья заключали пари: до смерти засечёт правитель мятежницу или в живых оставит. Никто не сочувствовал Демире.

В первых рядах прошёл слух, что прежде порки её ступни будут окунать в кипящее масло – так нередко поступали с еретичками, требуя отречения от неправедной веры. Народ зашевелился.

Но котёл на площадь выносить не спешили, не суетились палачи, укладывая дрова и хворост, и челядь, обрадованная предвкушением необычного зрелища, опять заскучала.

Солнце к закату клонилось, когда на площадь вышел государь, разматывая длинный кнут с рукояти. Толпа обрадовалась, качнулась вперёд, чтобы лучше видеть происходящее, радостно загомонила.

Правитель обнажился до пояса, даром что вечерами уж прохладой осенней тянуло. Берёг себя, боялся употеть, кнутом махая. Подошёл к привязанной пленнице, оглядел её узкую стройную спину, круглые крепкие ягодицы, удобно перехватил в руке кнутовище из красного дерева, отошёл назад, примерился. Глаза его сощурились, полные губы увлажнились, он облизнул их, плотоядно улыбнулся. Дорогой шёлк его шаровар заметно оттопырился спереди. Жарко распалила государеву похоть привязанная к столбу обнажённая девушка. Не тем путём, так этим заполучит её тело.

Взлетел полукругом длинный тонкий ремень с узлом на конце, со свистом опустился на белую спину, скользнул вниз, оставив за собой багровую полосу. Голова Демиры откинулась назад, она дёрнулась, бессильно обвисла в верёвках, но не вскрикнула, не застонала. И продолжала молчать всё время наказания.

Аль Магруф бил с оттяжкой, ремень рассекал кожу пленницы, кровь забрызгала голую грудь и руки палача, дорогие штаны, вздыбленные вожделением. Правитель останавливался, переводил дух и продолжал порку. Страстно желал исторгнуть из её уст крик, мольбу о пощаде, но она молчала, выдерживая такие удары, что не каждому мужику под силу вынести было.

Государь утёр вспотевший лоб, перекинул кнутовище с руки на руку, остужая пылающие ладони, раскрутил ремень и стеганул со всей мочи. Просвистев в воздухе, кнут опоясал тонкую талию мятежницы, красные брызги разлетелись вокруг, глухой стон сорвался из её закушенных, спекшихся губ. И услышав его, Аль Магруф остановился, опустил обмякшие руки, качнул чреслами, раз, другой, и застонал от наслаждения, закатив глаза и обронив кнутовище.

Солдаты, ранее насытившие свою плоть болью мученицы, понимающе запереглядывались, закивали. Сладкая девка, что говорить, такую, что еть, что пороть – одна радость. Жаль, недолга утеха, ещё разок бы так порезвиться, да не выдержит, слаба, нынешней же ночью испустит дух. Вон, как иссечена спина, да по ногам всё течёт и течёт кровь, видать, чей-то могучий уд днище ей распорол. А поделом! Не перечь воле государя!

Так, переговариваясь, обсуждая развлечение, поплелись в казарму грозные вояки, готовиться ко сну да встречать завтрашний, ещё один день нудной службы. Редкий раз такая забава перепадает, теперь уж нескоро посчастливится!

Сумерки окутали столицу Киммерии, взошла луна, ветер подул, коснулся прохладным крылом изрезанной ремнём спины пленницы. Демира с трудом подняла голову, окинула пустую площадь мутным взором. Воды бы глоточек! Остудить пересохшее горло, смочить пылающие виски!

Сознание уплывало, и в последнем его проблеске обратилась она к Солнцу, прощаясь с ним, понимая, что рассвета нового дня уже не увидит.

Когда ночь укрыла город лиловым плащом, во дворец пробрался вор. Демира видела сквозь пелену горячки, как крадётся, прижимаясь к стене, проворный рыжебородый толстяк. Он бесшумно ступал босыми ногами, придерживая на плече связанные за голенища сапоги, вслушивался в тишину. Юркнул в нишу, вовремя спрятавшись от идущих дозором караульных, а когда шаги их стихли, быстро миновал освещённый квадрат площади. Остановился подле столба, оглядел избитую, полубеспамятную девушку, покачал головой, побежал вперёд и скрылся за углом.

Вскоре вернулся, таща на спине торбу. Опять взглянул мельком на умирающую и остановился. Подошёл ближе.

Чёрные глаза пленницы смотрели на него, но видели другое лицо. Кровавая корка рта шевельнулась в улыбке.

– Дедушка! – еле слышно прошептала мученица.

Вор озадаченно оглядел себя, поскрёб бороду.

– Вроде не седой, – изрёк степенно. – Это тебе блазнится в горячке, девка. На-кося! – Снял привязанный к поясу бурдючок, выдернул пробку и поднёс к её губам.

Демира жадно глотнула, поперхнулась, закашлялась, пролила на грудь.

– Эх, бедолага! – жалостливо вздохнул вор. – Пошли отседа, неча тут делать! – Снял с пояса кинжал, перерезал веревки, подхватил слабое истерзанное тело, шепнул в ухо: – Молчи только, не стони, не вздыхай, а то не выберемся, поняла меня?

– Домой, – прошептала она.

– Домой, – согласно кивнул он, перебросил её через плечо, подбежал к стене и прошмыгнул в арку, ведущую к старому, забытому потайному ходу за дворцовые стены.

Глава 8

Врачевание тела

– Ты очумел, что ли, Ливий? – Барсук присвистнул и покрутил пальцем у виска. – В такую пору злой хозяин собаку из дому не выгонит! Не пойду!

Агропу заливало дождём. Гремел гром, сверкала молния, ветер ревел, обрушивая на крыши домов мутные реки. Дерзко и стремительно вступала в свои права осень, сгоняла над столицей серые тучи, обрывала жёлтые листья с деревьев, омывала дома и улицы, к зиме землю готовила, как усопшего к погребению. Осень знала дело своё, в назначенный час приходя, студила холодной водою и передавала безмолвный безжизненный город Моране-Зиме. Облачала владычица стужи в белый саван жилища людей, укрывала на долгие месяцы, что проходили, будто скучные сны, и между утром и вечером не было разницы.

Барсук оглядел мокрый плащ гостя и покачал головой.

– Не пойду! – повторил.

– Помрёт ведь, – вздохнул Ливий.

– Хай подыхает! Баб на свете много! Одной больше, одной меньше! – отмахнулся Барсук. – Ступай восвояси, вон лужа от тебя уж натекла!

– А я говорю, идём! – Ливий схватил товарища за пояс и потащил к двери.

– Да отлезь ты! – взревел Барсук и оттолкнул его. – Я с тобой в расчёте с того раза, как срастил твою сломанную клешню! И нонешней весной, когда ты гноем харкался и в горячке бесов по горнице гонял, я тебя врачевал по старой дружбе! Довольно! Не пойду более!

– Я от костра тебя спас! – напомнил Ливий.

– Да ты один раз услужил, а сто раз плату стребовал! – фыркнул Барсук. – Убирайся! Спать хочу!

– Друженька любезный! – Ливий прижал к сердцу ладонь и проникновенно возвестил: – Словами не обсказать, как я тебя люблю!

– Деньгами покажи! – предложил Барсук и поскрёб родимое пятно, полосой сползающее со лба на переносье. За эту метку и получил своё имя.

– Ты зачем такой упырь алчный? – всплеснул руками Ливий.

– За спасибо подорожник привяжи! – от души посоветовал лекарь. – Обзываться мне ещё тут будешь!

– Да ни гроша ж нету! – Заморгал светлыми ресницами гостенёчек. – Бедняк я, сиротка!

– Вали с хаты вон! – Хозяин был неумолим.

– Падла ты жадная! – припечатал Ливий.

Полез за пазуху, вынул сверкнувший слезой русалки зелёный изумруд и положил товарищу в ладонь со словами:

– Подавись, скотина!

– Откуда богатство такое? – Барсук ухватил двумя пальцами драгоценный камень, поднёс к лампаде, разглядывая, как переливается свет в гранях кристалла, восхищённо поцокал языком. – Где взял?

– А! – махнул рукой вор. – Там уж нет! Пошли! – взмолился. Сдёрнул с гвоздя плащ, набросил приятелю на плечи. – Бери свои зелья! – поторопил. – Топай живее!

– Что ж за девка-то там у тебя, что таких богатств за неё не жалеешь? – Барсук покачал головой, взял обитый кожей лекарский сундучок и шагнул из тёплого дома в мокрую непогодицу. – Бр-р-р! – поёжился, запахнулся плотнее. – Принесла же тебя нелёгкая!

Харчевня «Коронованный таракан» удобно устроилась на перекрестии дорог в центре города. И солдатня туда похаживала, выпить вина и кинуть кости, и заезжие купцы ночевали, и жильцы в верхних комнатах надолго поселялись.

Хозяин Олаф Хрен налоги платил исправно, дом в чистоте блюл и бдел, чтобы постояльцы не беспокоили шумом почтенных горожан. Бранное прозвище закрепилось за ним с привычки ответствовать на всякую просьбу гостя обнадёживающим: «Хрен тебе!» Без разницы, чего хотел постоялец: налить в долг выпивку, подождать с оплатой комнаты, хлеба канючил, масла для лампады или ещё чего.

Потому и дела шли ладно, что сброд с дырявыми карманами из харчевни выметался с порога. На этот случай хозяйские сынки имелись, что вместо мётел махали пудовыми кулачищами.

А Ливий жил в «Таракане» на особом положении. Каким таким уговором он был связан с хозяином, у которого и снега зимой не выпросишь, прочие постояльцы не ведали, а только для него всегда находились комната, вино, хлеб и сыр. Нешто щедрее других оказался особый гость? Должно, так. А только случалось, по неделе и более медной монетки не болталось в его кошельке, а Олаф Хрен не прогонял его.

Давно приключилась та история, когда донёс соглядатай прежнему правителю Киммерии, Аврелу Исмагилу, о крамольной вывеске харчевни в самой серёдке столицы. Повелитель возжелал увидеть лично, а когда удостоверился, пришёл в бешенство и приказал повесить дерзкого хулителя.

Хрена схватили под микитки и потащили к растущему подле дома тополю, чего ходить-то далеко?! Уж и петлю изладили, набросили на шею, да выскочил к солдатам рыжий толстяк и завопил:

– Что ж это делается? Люди добрые, глядите все! Честного человека, верноподданного государя среди бела дня казнят! – Не дав солдатам опомниться, подскочил к Аврелу Исмагилу и сунул ему под нос карманное медное зеркальце. – Взгляни сюда, мой повелитель! – попросил и склонился так, что едва не подмёл бородой сапоги солтана. – Зришь лик свой, подобный солнцу?

– Ну! – сдвинул брови государь, соображая, куда клонит этот пройдоха.

– А на картинку взгляни, нешто на тебя похож?

На вывеске над входом в харчевню, подкручивая ус, красовался пузатый чёрный таракан в преогромной короне и сапогах на тощих лапках.

– Нешто это ты, отрада и опора края нашего? – возопил в неподдельном ужасе рыжий прохвост. – Да неужто у какого малеваки рука поднимется охаять государя, правящего милосердно и мудро? Ты превратил Киммерию в страну благоденствия, и этот человек на твоей земле построил сей дом, дабы мирно заработать кусок хлеба и уплатить налог в твою казну во славу и процветание государства!

– Он правду говорит, повелитель! – возопил насмерть перепуганный трактирщик, едва удерживаясь на шатающемся под ногами берёзовом чурбаке. – Вырви мне язык, если я посмею хулить тебя!

– Так кого ж ты над дверью повесил, пёс ты помоешный? – скривил губы Аврел Исмагил.

Жёлтый от страха Хрен метнул отчаянный взгляд на Ливия, и тот охотно пояснил:

– Так то ж царь Лемурии, пресветлейший! Аль не признал? Вон и усы его, и пузо его! Нешто у тебя, моё солнце, такие тощие да куцые усы? Да и живота тебе такого нипочём не нажрать, ты ж все дни в разъездах! Глядишь, как народ твой живёт, советуешь, помогаешь, до самой темноты в делах государственных, когда ж тебе такой мамон отрастить было?

Аврел Исмагил, перепоясанный широким шёлковым кушаком, удачно прячущим его круглое брюшко, распрямил спину, подтянулся. Взглянул в зеркальце, довольно усмехнулся, падкий на лесть, как всякий слабый, допущенный до власти человек.

Зевак к харчевне набежало отовсюду, молчком глаза пялили, рты разинув, ожидали ответа государя.

– Вон и корона-то его, Лемурийского царя-то, Кира Кризана, она самая! – продолжал разоряться Ливий. – Наш-то государь такую кастрюлю с зубцами на челе носить не станет! Уши и хвост отрубить тому псу, кто эту ползучую пакость сравнил с государевым ликом! Где тот смутьян, пресветлейший?

– Дык вон же он, Параска, он, лупоглазая лягва! – заорали с готовностью солдаты.

– Держи его, улизнёт, паскудник!

– Тащи его сюда!

Незадачливый шпион хотел спрятаться в толпе, да не вышло, схватили, вытолкали к ногам владыки.

– Стало быть, – метнули молнии очи Аврела Исмагила, – я тебе на таракана похожим кажусь?

– Пощади, пресветлейший! – возопил соглядатай, стуча зубами от страха, и бухнулся на колени, лобызая носки красных солтановых сапог.

– Повесить! – брезгливо сморщился правитель.

С шеи Олафа сняли петлю, стащили трактирщика с чурбака, а несчастного выслужника на деревяху поставили. Миг – и затрепыхался в петле холуй Параска.

– За что боролся, на то и напоролся, – степенно молвил Ливий и завопил так, что на другой улице услыхали: – Хвала государю нашему, творящему мудрый и справедливый суд!

Толпа подхватила здравицу, заорала что есть мочи, заскрипела, закряхтела, сгибаясь в истовых, суетливых поклонах. Аврел Исмагил оглядел подобострастно согбенные спины, скрывая торжество во взоре, сделал знак слуге, и тот швырнул в зевак горсть серебряных монет.

– Хвала государю! – Ливий, первым ухвативший на лету денежку, крикнул так, что чуть не порвал глотку.

Так и оказался он на положении особого постояльца харчевни «Коронованный таракан».

Хозяин в ту дождливую ночь сидел за столом, перекидывал костяшки счётов и записывал цифры пером на пергаменте, а хозяйка протирала кувшины и пеняла муженьку:

– Каких прибытков ждать, когда так выросли налоги? Разбавлять вино-то водичкой и не грех, Олаф, когда гости уж пьяны!

– Мозги бы тебе разбавить, дура! – заметил муж, выскрипывая пером двойку, похожую на хромого гуся. – Закисли совсем!

– А у тебя вот не закисли? – Жена подбоченилась, бросила на стол тряпку и, подойдя к супругу, ехидно напомнила: – Я тебя за репой на базар посылала!

– И что репа? – Олаф бросил писать, взглянул на супружницу. – Она вся червивая?

– Она вся брюква! – заявила благоверная. – Опростоволосился, дурень! Брюквы кормовой заместо репы сладенькой цельный мешок купил!

– Завтра поменяю! – не смутился рачительный хозяин.

– Если тоговца того сыщешь! – поддела заноза-зазнобушка.

– Куды ему деться-то? – пожал плечами Олаф. – У него цельный воз был репы этой...

– Брюквы! – сердито поправила жена.

– Ну, брюквы! Не успел бы всю распродать-то!

Распахнулась дверь, сырой воздух ворвался в харчевню, и вошли особый постоялец с гостем. Скинули мокрые плащи, закапала с них вода на выскобленный, натёртый воском пол.

– На гвоздочек вешайте, туда вон! – затрясла толстыми перстами хозяйка. – Только намыла повсюду!

– Доброго вечерочка! – возвестил Барсук. – Всё своритесь?

– Да как можно, что ты говоришь-то? – Женщина заграбастала Олафа в неуклюжие объятия и умильно чмокнула в плешивую макушку. – Это ж муж мой дорогой, надёжа и защита...

– От змея изворотливая! – Хрен дёрнул головой, отстранил бабу и поднялся. – Барсук, у меня зуб ноет, – пожаловался. – Давеча полночи промаялся!

– После погляжу, – отозвался лекарь. – Спервоначалу девку евонную. Хивря! – позвал бабу. – Воды нам дай, утирок чистых тож, да приходи, помогать будешь! Куда идтить-то, Ливий?

– Айда, – пригласил вор, взял со стола лампаду и потопал по скрипучей лестнице наверх.

Спас когда-то рыжий пройдоха от виселицы трактирщика, охранил от костра и Барсука-лекаря. Занедужил столичный судья, да такой хворью, что самому не видно, а другим показать стыдно. Прижало так, что хоть с обрыва в реку. Солтановому дохтуру довериться постыдился, зная, каким словоохотливым бывает он в компании друзей, нахлебавшись тёмного эля. И, прослышав про Барсука, исцеляющего чуть ли не от самой смерти, пришёл под покровом темноты в «Коронованный таракан». Сгорая от срама и пряча под платком лицо, шёпотом рассказал о своей напасти.

Барсук спокойно выслушал и велел к утру прийти за лекарством.

Таясь от горожан в рассветных сумерках, судья прибежал в харчевню и забрал глиняную кубышку, полную жёлтых пилюль. Каждая была размером с крупный боб, и лекарь велел принимать по одной перед сном.

Судья прилежно исполнял веленое, но кубышка опустела, а облегчение не наступило. И следующей ночью, совсем спятив от боли и уже никого не стыдясь, с отрядом солдат он ворвался в харчевню и призвал Барсука к ответу.

– Шарлатан! – орал судья, ухватив за грудки лекаря и тряся его, как грушу в вересень.

Только вместо плодов из дохтуровых карманов падали глиняные пузырьки и мешочки с порошками.

– Обманул меня, змеючье отродье! – Толстые пальцы судьи вцепились в жидкие волосёнки Барсука. – Что ты мне подсунул? Я их все сожрал, а легче не стало! Чуть глотку не порвал, глотая твои пилюли, твёрдые, как камни, и что?

– Так вы их ели, уважаемый? – Барсук сумел вырваться, оставив в судейской длани прядь волос, и изумлённо воззрился на служителя закона.

– Нет! – Вершитель справедливости издевательски развёл руками. – В задницу совал!

Барсук захлебнулся хохотом, не удержался на ногах и осел на пол.

– О-о-о, боги всесильные! – стонал, не в силах остановиться. – О-о-о, край света, матушка-земля! Он их ел!

– Ты ещё и глумиться будешь, окаянный еретик? – взревел судья и отвесил Барсуку такой пинок по рёбрам, что хохот разом застрял у лекаря в глотке. – Взять его! – велел солдатам. – На костёр чернокнижника!

– О нет, послушай, уважаемый! – напугался Барсук, но ему и слова сказать не дали, схватили, заломили руки за спину и потащили к двери.

Тут-то и появился на сцене Ливий, имеющий талант оказываться в нужное время в нужном месте.

– Дозволь слово молвить, справедливейший судья! – смиренно поклонился он и указал на воющего под солдатскими кулаками лекаря. – Отпусти этого человека! Он не обманывал тебя и не желал тебе зла!

– Заступаться за шарлатана? – Морда блюстителя закона побагровела. – За ним захотел?

Но Ливий склонился к судье и что-то быстро-быстро зашептал ему на ухо.

Сперва служитель Фемиды слушал с недоверием, потом складки на лбу его разгладились, и он спросил, понижая голос:

– И помогло?

– Жизнью клянусь! – уверил Ливий. – Вот истинно говорю тебе, сесть на задницу не мог, а как по нужде, так с кровью. А энти бобы повставлял…

– Тихо ты! – Судья зажал ему рот ладонью и оттащил в сторону, чтоб солдаты не слышали.

– В них пчелиный воск, свиное сало, облепиховое масло и настой целебных трав, – принялся перечислять вор, – чистый бальзам! И кишка обратно утянется, и шишки уйдут, и срать без слёз будешь! А названье твоей хворобе – почечуй, и всякий человек, кого боги могутностью не обделили, той напасти подвержен!

Судья ещё раз оглядел его, гася последние искры ярости в глазах, и протянул серебряную монету:

– Бери да помалкивай! Узнаю, что языком трепал…

– Что ты, что ты, справедливейший, как можно! – Ливий проворно спрятал в рукав денежку и поклонился до полу. – Благодарю тебя, закон наш великий, здравия тебе и долгих лет!

– Эй, лекарь! – не слушая его, окликнул судья Барсука. – Ещё мне таких пилюль кубышку сработай!

Так своевременное вмешательство вездесущего ворюги спасло Барсука от неминуемой гибели и сделало его верным товарищем, точнее, вечным должником рыжего прохиндея.

Впрочем, за то, что нынешней дождливой ночью из тёплого дома вытащил, Ливий с ним сполна рассчитался. За такую плату можно десяток калек на ноги поставить, не то что одну девку.

Она лежала животом вниз на широкой кровати, бездвижная, безмолвная. Растрёпанные косы разметались по подушке. Барсук подошёл, откинул укрывающий её кусок старого, застиранного холста, оглядел иссечённую спину.

– Чё делал? – спросил.

– Омыл водичкой да свиным салом помазал, – ответил Ливий.

– Ну и добренько, – отозвался лекарь, – заживёт, как на собаке, – и шагнул к дверям, с досадой прибавив: – Стоило ради такой чепухи меня из постели вытаскивать?

– Э, стой, куда? – Настырный вор подскочил, преградил дорогу. – Не видишь, беспамятная она! Жар у ней!

– Это с потрясения, – пояснил невозмутимо Барсук, – нежная барышня, а тут оголили перед всеми да плетьми выпороли! Свари ей сушёной малины и пущай пьёт! Вот, на! – Открыл свой сундучок и достал полотняный мешочек. – Оклемается твоя девка! – сказал уверенно.

– Да не поэтому жар-то у неё! – Ливий схватил мешочек, бросил на скамью подле кровати. – Во, гляди! – Завёл ладонь под живот болезной, осторожно приподнял её и вытащил в несколько слоёв свёрнутую, насквозь пропитанную кровью тряпку. – Точно хлющ! – сказал, бросая в таз, стоявший под кроватью. – Четыре за день сменил, а всё не унимается! Эдак она кровью изойдёт и помрёт насовсем к завтрему утру!

– Так-то да, запросто может! – нахмурил брови Барсук. – Ну-ка, переверни её!

– Да подстели ты под неё! – заполошилась хозяйка. – Ровно весь тюфяк ведь обгадит кровищей и кровать самоё!

– Не зуди, обгадит, заплачу, – обнадёжил Ливий, однако взял с сундука старую, рваную, но чистую рубаху, сложил вчетверо и ловко подсунул под бёдра девушки.

– На спину переверни её, – потребовал лекарь, – погляжу нутро у ей. Хивря, полей, – велел хозяйке, – руки помыть надобно.

– Чё, в поле работал, что тебе их мыть-то? – хихикнул вор. – Белоручка!

– Помалкивай! – отрезал Барсук.

Засучил рукава, достал из сундучка кусок мыльного корня, растрепал его, потёр пальцы и склонился над тазом, подставляя ладони под струю воды.

Ливий снова захихикал. Забавляло его глядеть на руки лекаря – чистые, белые, точно у девицы, с ровно подстриженными розовыми ногтями.

– Ноги ей согни в коленках, – велел Барсук, – и к животу подтяни, будто еть собираешься! А ты, Хивря, встань здесь, – приказал хозяйке, – и свети фонарём вот сюда!

Ливий посерьёзнел, осторожно согнул в коленях ноги девушки, стараясь не глядеть на залитый кровью низ её живота.

– Да крепче держи, чтоб пяткой в харю тебе не заехала! – добавил Барсук.

– Да она ж без памяти! – пробормотал вор.

– Она всё чувствует, – возразил лекарь, – она сейчас в купели ослепительной, совершенной боли, которая хорошо прочищает сознание. И, если я смогу вернуть к жизни эту девку, ей всё будет нипочём! Никаких краёв и границ впредь не убоится. Она сможет всё. Если, конечно, выживет.

Он наклонился, осторожно раскрыл её лоно, оглядел и медленно ввёл в неё свои длинные, старательно намытые пальцы. Другую руку положил болезной на живот, нажал сильно и с мокрым чвяком выплеснул из её чрева лужицу светлой, жидкой крови.

Ливий почувствовал острый железный запах и уткнул нос в рукав рубахи, гася поднявшуюся в груди тошноту. Меж ног страдалицы он и так старался не глядеть, а теперь и вовсе глаза закрыл. Девушка лежала неподвижно, не стонала, не открывала глаз.

Лекарь ещё пошарил в нутре бедняжки, похмыкал, покивал головой и изрёк непонятное:

– Цела матка-то, тока стенка колидора порвана, зашью, и будет жить твоя девка.

– Чё-о? – протянул Ливий и переглянулся с хозяйкой.

– Зашью, сказал, – пояснила она, – твоей девке дырку. Чтоб, значится, больше никто с ней такого худа не сотворил никогда.