Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

По итогу пришлось выбрать второе, и не потому, что вдруг внезапно нахлынула жажда крови, просто старик неожиданно сорвал с шеи замеченный ранее костяной амулет, сдавил в мозолистых пальцах и что-то быстро забормотал.

Понятия не имею, что это было, и точно не собирался проверять на собственной шкуре. Достаточно сказать, что магический фон вдруг изогнулся и пошел странными волнами, которые в обычных обстоятельствах быть не должно.

Увидев, что привычные заклинания молнии не работают, старик решил пойти ва-банк, использовав свой последний козырь. От костяного амулета потянуло серьезной магией, которую туда похоже закачивали не один день, а может даже и годы. Дожидаться пока эта дрянь выплеснется на меня, я не стал и ударил навстречу волной искажений.

Глава 27

27.

Во рту привкус крови, в ушах звон, перед глазами темные круги. Я ощутил себя лежащим на спине, раскинув руки. На лицо падали крупные хлопья снега, касались кожи и медленно таяли. В голове полный сумбур.

Попытка подняться привела к боли. Шел снегопад.

– Дерьмо, – слова вырвались сами, стоило понять, куда отшвырнуло меня взрывом. Еще немного и все закончилось бы падением с проклятой скалы – я лежал на самом краю, чудом не свалившись в занесенную снежной круговертью бездну.

По правой ноге пробегали волны резкой боли, кажется, треснула кость. Черт с ней, регенерация уже начала свое дело, надо вставать.

Я поднялся и первое что увидел: лежащий на другой стороне портальной площадки изуродованный труп старика. Спятивший норд получил свое по полной, когда столкнулись собранная мощь амулета и волна магических искажений. Заклинание Сумеречного Круга оказалось сильней самодельной поделки.

У мертвеца не хватало левой стороны тела – руки, ноги и почти половины туловища, все превратилось в прах под воздействием измененного «Молота». В груди зияла выжженная дыра, кровь закипела, плоть стала черной, именно в этом месте висел костяной амулет, похоже не выдержавший нагрузки.

– Чертов ублюдок, – я сплюнул. На снежной поверхности остался след крови.

Блеклые глаза старика уставились в серые небеса безжизненным взором. В последний миг перед смертью в них мелькнуло искреннее удивление, когда переливающаяся фиолетовым и темным призрачная пелена достигал его до того, как он успел выпустить на свободу сжатую мощь своей любимой игрушки.

– Кретин, – я снова сплюнул, ощущая, как боль в боку медленно проходит под действием Средоточия. С ногой похоже будет посложней, как бы не настоящий перелом, но это неважно, надо посмотреть откуда этот сраный норд на площадку поднялся и нет ли там еще кого.

Я захромал в сторону лестницы, откуда появился старик, не обращая внимания на усиливающийся снегопад. Из-за непогоды вокруг потемнело, время стремительно близилось к вечеру, скоро наступит ночь. Надо поторапливаться.

Ступени нашлись там, где и должны были быть. Они шли по внешней стороне скалы, без перил, без опор, спускаясь спиралью. Достаточно широкие чтобы прошел один человек, но и только. Глянув на покрытую белым каменную поверхность, я сквозь зубы выругался, но ступил на первую ступень и начал осторожный спуск, держа наготове заклинание «Щита» и файерболла. Однако на пути никто не попался, похоже старый норд-чародей жил здесь один.

Первый проход внутрь обнаружился через несколько метров. Вырубленный прямо в скале, он вел в просторный заклинательный зал идеальной круглой формы, размерами и границами полностью повторяя портальную площадку наверху.

На аккуратно уложенных и подогнанных друг к другу гранитных плитах (волосок в зазор не проскочит) виднелись незнакомые символы. Внешнее кольцо формировала вывернутая пентаграмма, центр украшали странные знаки, выбитые рядом с выемками, похожими на пазы для дополнительных кристаллов-накопителей.

– Что они тут делали? – я озадаченно рассматривал сложный колдовской рисунок. Никогда прежде ничего подобного не видел. Знаки располагались не в привычном порядке, не говоря уже о пентаграмме с направленными внутрь расходящимися лучами, образующими фокусирующий круг.

Но это было еще не все, под первым залом располагался второй, почти полная копия верхнего, но с другими символами и пентаграммой, направленной вовне. Здесь фокус был вывернут наружу.

– Какого черта тут происходило?

И первый и второй заклинательный залы располагались точно друг под другом и соответственно под портальной площадкой Обелиска. Чьей основной компонент – специальный монолитный камень служил крышей для верхнего зала.

К слову, судя по сваленным у стены пожиткам и брошенному на пол матрасу из дерюги, набитой соломой, старик-норд жил именно здесь. А значит других помещений в скале больше нет, иначе можно было выбрать более удобное место для жизни.

Я спустился по лестнице снаружи еще ниже и убедился, что дальше следует обрыв. Старый пень может и спятил на старости лет, но позаботился о безопасности, разбив ступени, ведущие вниз. До земли оставалось прилично, и надо обладать немалыми способностями к скалолазанию, чтобы забраться сюда по отвесной скале.

Из пелены падающего снега неожиданно донесся звон металла, следом прилетели приглушенные голоса. Я подошел и настороженно заглянул через край. Сквозь падающий снег внизу мелькали огни факелов. У подножья скалы кто-то находился. И судя по редкому конскому фырканью приехали они сюда верхом.

Понадобилась секунда, чтобы сообразить, кем могли быть нежданные гости. Лагерь! Военный лагерь, разбитый недалеко от предместий города, отлично видимый с вершины скалы, а значит ее оттуда тоже прекрасно видно. И когда начался магический поединок со спятившим нордом, отблески пущенных в ход боевых заклятий заметили, не говоря уже о последовавшем в конце взрыве, со стороны похожий на взбухший шар разом высвобожденной энергии.

Вояки закатников увидели устроенное светопреставление и решили посмотреть, что здесь тврится. И теперь толпа этих придурков топчется внизу, пытаясь сообразить, как подняться наверх.

Мой взгляд уперся в плотно сбитый моток веревки, уложенный у подножья последней ступеньки. Дальше следовал обрыв, но судя по вбитому рядом железному штырю с кольцом, именно этим путем ходил вниз старик, когда возникала необходимость.

– Нет, помогать вам не стоит, – я отвязал веревку от штыря и взял в руки. Снова глянул вниз, убедился, что никуда уходить закатники не собираются и быстро направился обратно наверх, смотря под ноги, чтобы не поскользнуться на покрытых снегом ступенях.

Благодаря густо валившему снегопаду меня пока не заметили, но не стоило слишком мозолить глаза, все же лестница шла спиралью снаружи. В какой-то момент кто-то глазастый мог рассмотреть двигающийся комок тьмы, чересчур похожий на человеческую фигуру.

Тучи над головой все больше сгущались, снегопад усиливался, грозя перерасти в полноценную метель. Зная упрямство солдат Закатных Островов, можно не сомневаться, что даже в такую непогоду, они попытаются залезть на скалу. И крайне важно, чтобы когда они оказались здесь, то нашли лишь сошедшего с ума старого чародея, погибшего в ходе неудачно закончившегося эксперимента.

Я зашел в зал, где жил норд, и быстро просмотрел его вещи, в первую очередь стараясь найти записи. Искомое обнаружилось в небольшой кожаной сумке, непромокаемой и достаточно удобной, чтобы в случае необходимости быстро перекинуть через плечо и уйти, бросив остальное ненужное барахло.

Там же во втором зале отыскался запас Синей Воды в небольших дубовых бочонках и пара фокусирующих кристаллов для Обелиска. Не знаю, что старик неправильно делал, пытаясь активировать древний магический механизм, но мне это сейчас пригодится.

Хромая и ругаясь сквозь зубы, я отправился наверх, таща тяжелый бочонок одной рукой и удерживая сумку с бумагами другой. Оказавшись наверху, выбил пробку и быстро начал заливать Синюю Воду в канавки, не обращая внимания на продолжавший валить без остановки снег.

Пока занимался, в голове мелькали мысли о дальнейших собственных действиях. Сначала надо чисто уйти, за мной последовать никто не может. Затем вернуться и предупредить о крупном отряде солдат Закатных Островов, направляющихся в Приграничье. Если привести правильные аргументы, думаю баронов удастся убедить, что сотрудничать на равных условиях с закатниками не получится и рано или поздно их все равно подомнут под себя. А зная вольный характер властителей Приграничья, можно не сомневаться, что идти под руку чужакам, теряя независимость, они не захотят.

Скорее всего будет сражение, возможно не одно, но объединив усилия, разбить закатников можно. Вопрос в том, что делать дальше. Узнав о поражении, лорд-протектор обязательно отправит новые силы в мятежный регион, не желая выглядеть слабым. Однако имелась немалая вероятность, что выделить много людей у него не получится с учетом намечающегося противостояния со срединными королевствами, также не желавшими идти под руку возрождаемой империи.

Начнется большая война, и как бы этого ни хотелось ни мне ни Приграничью в конечном итоге придется выбирать одну из сторон.

С баронами все понятно, вольности для них важнее всего, так что срединные земли, не лезущие в дела других, для них идеальный выбор. А вот со мной все не так просто, как могло изначально казаться.

Упрямство лорда-протектора известно, как и мощь и влияние Закатных Островов, достаточно укрепившихся на континенте, чтобы не надеется на их быстрое уничтожение. В конечном итоге война превратиться в затяжное противостояние, где ни у кого не будет подавляющего преимущества. И тут можно сделать свой ход и предложить помощь одной из сторон – Закатным Островам либо же Срединным землям.

И в первой, и во втором варианте имелись свои плюсы и минусы. Перечислять их можно долго, но в первую очередь меня, как мага-заклинателя заинтересовало одно – если империя все же будет восстановлена, то в ней можно занять свое место, например в возрожденной Коллегии. Настоящей, а той жалкой пародии, что действует сейчас. А там и до титула магистра недалеко чтобы заполучить в свои руки еще больше ресурсов.

Под это дело можно даже наведаться в подземный комплекс Ушедших, где осталось еще множество секретов древней магической расы. Взять кристаллы, извлечь из них знания и освоить. Благодаря такому преимуществу я стану на голову сильней любого из волшебников и смогу воспользоваться преимуществом не только в магии, но и в политике, когда начнется борьба за власть в сообществе магов.

Ну и конечно не помешает отстроить замок полностью, превратив Лихолесье в личный домен. Не знаю, как повернется история дальше, но такое место точно терять нельзя.

Поняв, что мысли ушли куда-то в сторону, где я видел себя уже магистром во главе воссозданной Коллегии имперских магов Новой Империи, я встряхнулся, сосредоточившись на главном. Снег продолжал валить, не переставая, но это не должно помешать.

Взгляд пробежался по залитым синим канавкам, на мгновение остановился на помещенный в выемку фокусирующем кристалле. Рука медленно поднялась, активируя ключ-форму для открытия портала. Откликаясь на призыв, энергия Метки Тонких Путей струйками устремилась вперед, открывая пространственный переход.

Михаил Шерр, Аристарх Риддер
Парторг

Глава 1

Горячий, по-настоящему раскаленный январь сорок третьего года. За сотню километров от этого одного из бесчисленных советских госпиталей, раскиданных по всей стране, буквально еще горела израненная волжская земля, и там каждый божий день умирали и свои, и чужие. Название этой точки на карте планеты знали, наверное, все без исключения. По крайней мере хотя бы слышали о ней. Там решалась судьба не только страны Советов и ее многострадального народа, но и всего человечества в целом.

Сталинград, уже мертвый, превращенный в руины город, где всё было разрушено до основания и не осталось, казалось, никого живого. Но он был живой, и не только потому, что там еще продолжались ожесточенные бои. В его дымящихся развалинах тысячи безоружных сталинградцев: изможденных стариков, измученных женщин и испуганных детей, оказавшихся в самом пекле страшной войны, отчаянно боролись за свою жизнь, и многие из них как могли помогали своей родной армии, делая всё возможное и невозможное.

А здесь, в многочисленных горьковских госпиталях, расположенных вдали от передовой, решались судьбы раненых красноармейцев и командиров всех рангов: простых сержантов, ефрейторов, молодых лейтенантов, опытных капитанов и заслуженных полковников. Тут тоже каждый день умирали люди, множество людей, но если там, на высоком берегу великой русской реки, они умирали в огне и стали, умирали достойно, забирая с собой ненавистного врага, то в этих больничных стенах почти на таких же речных берегах, смерть безжалостно пировала совершенно по-другому.

Там было настоящее царство старинной поговорки «На миру и смерть красна», и твоя собственная смерть зачастую становилась жизнью для других бойцов, естественным образом становясь неотъемлемой частью большого общего подвига.

Смерть на войне всегда отвратительна и ужасна своей абсолютной противоестественностью. А в переполненных госпиталях она еще приходит вся в запекшейся крови, в зловонном гное, под мучительный аккомпанемент хрипов и бреда умирающих и под надрывные стоны тех несчастных, кому уже не помогал даже спасительный морфий.

А еще здесь смерть безжалостно приходила под монотонный скрип хирургических ножниц и тихий безутешный плач молоденьких санитарок, под едкий удушливый запах карболки и камфоры, и под гнетущую тишину тех, кому морфия в итоге дали слишком много, значительно превысив допустимую дозу. В этих серых больничных стенах костлявая очень и очень часто становилась просто сухой статистикой.

Но тут не только умирали день за днем. Здесь еще и выживали, отчаянно цепляясь за жизнь. Многие, даже неожиданно очень многие раненые, которых на удивление врачей и медсестер в итоге оказывалось подавляющее большинство, в результате упорного лечения возвращались в строй. И они опять уходили на фронт, где их снова пытались убивать, и многие опять и опять попадали в этот бесконечный круг военного ада, называемый госпиталем.

А кто-то здесь окончательно заканчивал свой боевой путь. Никто ведь не заставит безногого инвалида снова вставать в строй и маршировать в атаку, и не привяжет несчастного колясочника к горячим ручкам тяжелого ДШК и не оставит его умирать в одиночестве, самоотверженно прикрывая отход израненного батальона. Так что для очень и очень многих изувеченных бойцов война окончательно заканчивалась именно здесь, между этими серыми больничными стенами, насквозь пропитанными тяжелым запахом лекарств и неотступной смерти. А жизнь, страшная, тяжелая жизнь искалеченного инвалида в разрушенной войной стране, только-только начиналась.

Для Георгия Васильевича Хабарова, безногого кавалера двух боевых орденов, которые он получил, первый «Звездочку» еще за летние бои на Дону, а второй, почетное «Красное Знамя», уже в самом Сталинграде, аккурат в день своего девятнадцатилетия, и двух медалей «За отвагу», начиналась именно такая непростая жизнь.

* * *

Палата пахла невыносимо отвратительно, так, что хотелось зажать нос покрепче и вообще не дышать этим тяжелым воздухом. Камфора, едкая карболка, застиранное до дыр белье, застарелый пот, запекшаяся кровь, зловонный гной. И еще что-то неопределенное: сладковатое, удушливое, омерзительное, что невозможно было точно определить, но что мгновенно заставляло кожу покрываться мелкими мурашками.

Этот характерный запах мне был хорошо знаком: специфический запах моей смерти, находящейся совсем. Не знаю как у других раненых, но всегда, когда что-то серьезное пыталось окончательно прекратить мою молодую жизнь, неизменно появлялась эта омерзительная, ни с чем не сравнимая вонь.

Я безвольно лежал и бессмысленно смотрел в потолок. Точнее, пытался смотреть и разглядеть хоть что-то. Потолок беспрерывно плыл, расплывался, затем собирался обратно. Серые размытые разводы на старой штукатурке то складывались в какие-то искаженные лица, то рассыпались в совершенно бессмысленные пятна.

Невыносимо жарко. Господи, как же жарко было! Будто внутри моего тела безжалостно горел огонь, методично пожирающий все изнутри. Я с трудом попытался сглотнуть, во рту пересохло настолько, что распухший язык прилипал к небу. Потрескавшиеся губы кровоточили, и каждое малейшее движение болезненно отдавалось тонкой острой болью.

– Воды, – с трудом прохрипел я, но непослушный голос не послушался меня. Вышел только невнятный жалкий стон.

Где-то совсем рядом кто-то другой застонал в ответ. Кто-то бредил в беспамятстве, отчаянно выкрикивая непонятные боевые команды. Кто-то тихо плакал, тихо, безнадежно, из последних сил стараясь, чтобы соседи не услышали.

Я с трудом закрыл глаза. Легче от этого не стало совершенно. В наступившей темноте перед закрытыми глазами опять беспорядочно замелькали разрозненные образы. Сначала они были совершенно бессвязные, рваные, словно старая кинопленка, пущенная наоборот. Потом эти обрывки стали постепенно складываться в более или менее цельные картины…

Детский дом. Большое серое здание с местами уже основательно облупившейся штукатуркой. Минск. Жаркое лето сорок первого года. Раннее утро двадцать четвертого июня.

Образы закружились и поплыли. Детский дом сменился Москвой зимы сорок первого. Москва – военными полями подо Ржевом, а затем всплыл Сталинград, вернее то, во что его превратила война. Лица. Столько лиц. Товарищи, которые погибли. Немцы, которых я убивал. Маша, санинстуктор нашей роты. Она умерла у меня на руках. Её глаза, карие и пронзительные.

И вдруг всё изменилось.

Я увидел себя как бы в зеркале. Только это был не я. Или я, но другой. Старше. Намного старше. Седой, с глубокими морщинами вокруг глаз и на лбу, но крепкий и подтянутый, несмотря на возраст. На мне был странный костюм, слишком хороший для военного времени. Рубашка белая, идеально отглаженная. Галстук строгий, тёмно-синий с тонкой полоской.

Я стоял в кабинете. Большом, светлом, с панорамными окнами от пола до потолка. За окном виднелся город. Высокие дома, стеклянные небоскрёбы, устремлённые в небо, машины внизу: яркие, разноцветные, как игрушечные.

– Сергей Михайлович, документы на подпись готовы, – сказал кто-то за моей спиной. Женский голос, очень приятный, мелодичный и молодой.

Я, нет, Сергей Михайлович, кивнул и взял со стола толстую папку в синей обложке. Раскрыл её. Цифры, графики, какие-то детальные планы строительства с технической документацией. Жилой комплекс на юго-западе Москвы. Торговый центр в самом центре столицы. Реконструкция старого завода.

Я листал документы, и рука двигалась сама собой, словно управляемая кем-то другим. Ставила размашистые подписи, делала краткие пометки на полях синей шариковой ручкой. Всё это было знакомым до боли. Привычным до мельчайших деталей. Естественным, как дыхание.

Картинка дрогнула, словно отражение в воде, по которой кто-то провёл рукой, и поплыла. Теперь я был дома. Квартира, огромная, светлая, с высокими потолками и большими окнами. Жена, красивая элегантная женщина лет пятидесяти с тщательно уложенными светлыми волосами, накрывала на стол в просторной столовой. Дочь, взрослая уже, лет двадцати пяти, стройная, в модном платье, что-то увлечённо рассказывала, смеясь заразительным смехом.

– Пап, ну ты меня слушаешь вообще? – спросила дочь, заметив мой рассеянный взгляд.

– Слушаю, слушаю, доченька, – ответил я и улыбнулся мягкой улыбкой.

– Так вот, значит, Максим предложил мне вместе поехать в Италию на следующей неделе, – продолжила дочь. – Говорит, что снял виллу в Тоскане. Представляешь? Я всегда мечтала туда попасть!

– Это тот Максим, архитектор? – уточнила жена, ставя на стол большое блюдо с запечённой рыбой.

– Да, мам, тот самый. Помнишь, я тебе показывала его проект нового культурного центра?

Картинка снова сменилась, как кадры в старом кинопроекторе. Строительная площадка. Я ходил между строителями в жёлтой защитной каске с надписью «Главный прораб», в ярком жилете со светоотражающими полосами. Проверял, как идёт работа. Делал замечания, когда видел недоработки, хвалил, когда всё выполнялось качественно. Люди слушали меня с неподдельным уважением, ловили каждое слово.

– Сергей Михайлович, вон там опалубка поползла, – сказал прораб, крепкий мужчина лет сорока в запылённой робе. – Надо срочно решать, а то может рухнуть.

– Покажи, – коротко бросил я.

Мы шли между недостроенных бетонных стен, перешагивая через арматуру и строительный мусор, и я внимательно смотрел, оценивал ситуацию, принимал решения. Быстро, чётко, уверенно. Это было моё дело. Моя жизнь. Моё призвание. Но что это за жизнь? Откуда она взялась?

Картинка снова поплыла, расплываясь по краям. Обрывки воспоминаний. Разрозненные фрагменты. Бесконечные совещания в душных кабинетах. Напряжённые встречи с требовательными заказчиками. Проверки на объектах в любую погоду. Семейные ужины по выходным. Летний отпуск на Чёрном море, всякие заграницы не по душе, надоели. Внук, маленький, смешной, с моими собственными серыми глазами.

– Дедуль, смотри, что я построил! – кричал мальчик, показывая башню из разноцветных кубиков.

– Молодец, Вовка! Из тебя настоящий строитель получится, – отвечал я, гладя внука по светлым вихрам.

А вот пенсия. Торжественные проводы с работы. Корпоратив в большом ресторане, дорогие подарки, пафосные речи коллег о том, как много я сделал для компании, как будет меня не хватать. А потом непривычная тишина. Квартира, жена, редкие встречи со старыми друзьями, которых становилось всё меньше. Рыбалка на Волге. Дача в Подмосковье. Огород, который неожиданно увлёк.

И ещё больница. Белые стены, пахнущие хлоркой, капельницы, бесконечные анализы. Врач, молодой, но очень почему-то усталый, говорил что-то о сердце, о возрасте, о том, что надо беречься. «Берегите себя, Сергей Михайлович. В вашем возрасте сердце шутить не любит».

А потом…

Потом темнота. И боль. Резкая, невыносимая, жгучая боль в груди, словно кто-то вонзил раскалённый кинжал прямо в сердце. Жена кричала, хваталась за телефон, вызывала скорую помощь. Вой сирены где-то вдалеке. Белые халаты, склонившиеся надо мной. Реанимация. Яркий свет ламп над головой.

И всё. Темнота поглотила всё.

* * *

Я открыл глаза. Потолок снова был на месте. Серый, с жёлтыми разводами от старой протечки. Палата пахла по-прежнему камфорой, йодом, застарелой кровью и всем прочим. Кто-то тихо стонал в дальнем углу. Кто-то бредил во сне, всё также выкрикивая отрывочные команды.

Я лежал и пытался понять, что только что произошло со мной. Это был бред. Да, конечно, обычный бред. Лихорадка. Я ранен, потерял ногу, лежу в госпитале в Горьком. У меня был жар, высокая температура, и мне снились странные, безумные сны. Вот и всё.

Чтобы избавиться от этого наваждения или снов, я не знал, как правильно их назвать, начал считать про себя. Раз, два, три, четыре… Досчитал до ста. Потом ещё раз.

Но быстро понял, что это бесполезно. Видения не исчезали из памяти, не становились расплывчатыми, как обычные сны. И тут же посыпались вопросы, один за другим.

Почему эти сны такие чёткие, такие детальные? Почему я помню имя, Сергей Михайлович? Помню лица жены и дочери, словно знал их всю жизнь? Помню, как подписывать сложные документы, как вести строительство, как читать сметы и технические чертежи? Откуда это всё в моей голове?

Я попытался пошевелиться. Боль пронзила всё тело острыми иглами, но особенно сильной она была там, где должна была быть правая нога. Я с трудом приподнял голову и посмотрел вниз. Одеяло лежало плоско, обрываясь там, где заканчивалась культя.

Нет правой ноги. Нет ноги, и мне девятнадцать лет, я лейтенант Красной Армии, и война ещё не кончилась. Война продолжается, и мне надо как-то придумать, как вернуться на фронт. Хотя с одной ногой это кажется невозможным.

Но в голове был кто-то другой. Кто-то, кто прожил долгую, насыщенную жизнь. Кто строил многоэтажные дома и торговые центры, растил детей и внуков, выходил на пенсию и умер от сердечного приступа в две тысячи двадцать третьем году. В двадцать первом веке! Через восемьдесят лет!

Я пытался понять, как такое вообще возможно, и вдруг вспомнил, что в самый пик моих мучений от боли и лихорадки у меня было странное, пугающее ощущение, что я схожу с ума. Мне тогда показалось, что в мою голову кто-то вползает чужой, незнакомый, со своими воспоминаниями и знаниями.

И вот теперь я понимал, что это мне не показалось, что всё это было на самом деле. Во мне теперь два человека. Две совершенно разные жизни. Две памяти, которые не должны были существовать в одной голове. И они медленно, неотвратимо сплетались в одну, образуя нечто новое.

Я нет, Сергей нет, Георгий? Я даже не знал, как теперь себя называть, закрыл глаза. Дышал глубоко, стараясь успокоиться. Пытался понять, что происходит.

Это невозможно. Этого не может быть в принципе. Люди не переносятся из одной жизни в другую. Это бред. Это лихорадка. Это галлюцинации умирающего мозга.

Но память была слишком чёткой. Слишком детальной. Слишком реальной. Я помнил специфический запах свежего бетона на стройке. Помнил вкус горячего крепкого утреннего кофе в своём просторном кабинете. Помнил, как целовал жену перед сном, как пахли её духи. Помнил высокий детский голос внука, который радостно звал меня «дедуль» и тянул куда-то за руку.

Я помнил жизнь, которой ещё не было. Которая будет только через восемьдесят лет. Или вообще не будет? Что если это была другая реальность, параллельная?

Я открыл глаза. Посмотрел на свою правую руку. Худая, покрытая свежими царапинами и старыми шрамами, с толстыми мозолями на ладони. Молодая рука девятнадцатилетнего лейтенанта Красной Армии.

Я поднял её перед лицом, внимательно посмотрел на пальцы. Сжал их в кулак. Разжал. Снова сжал. Рука была настоящей, живой. Боль была настоящей и очень конкретной. Палата, запахи карболки и крови, стоны раненых на соседних койках, всё это было настоящим, реальным.

Значит, то, что я видел, было не бредом. Или не только бредом. Или бредом, но основанным на чём-то реальном.

Медленно, как сложная мозаика из тысячи мелких деталей, складывалась в моей голове невероятная картина. Сергей Михайлович, заслуженный строитель Российской Федерации, умер от инфаркта в две тысячи двадцать третьем году. И каким-то невозможным, совершенно безумным, необъяснимым образом оказался здесь. В феврале тысяча девятьсот сорок третьего года. В теле девятнадцатилетнего безногого Георгия Васильевича Хабарова.

Как это произошло? Почему именно со мной? Какие силы это устроили? Это не имело сейчас значения. Важно было другое, это произошло. Это случилось. И теперь мне надо как-то с этим жить.

* * *

Я постарался успокоиться и попытаться проанализировать, то что произошло.

Раза наверное с десятого мне удалось полностью восстановить ход последних месяцев моей жизни, вернее жизни лейтенанта Георгия Хабарова.

Я дважды был ранен в боях на улицах Сталинграда, хотя какие это улицы, одни развалины, но остался в родной тринадцатой гвардейской дивизии, и узнал о своем награждении престижным орденом «Красного Знамени» точно в день своего девятнадцатилетия. А уже через два дня, двадцать второго января, попал под интенсивный минометный обстрел, который навсегда сделал меня инвалидом.

Самое обидное и несправедливое на мой взгляд было в том, что проклятая мина точно легла в окоп, где я сидел и разговаривал с комбатом о текущих делах, перед самым новым годом погиб мой ротный командир, и мне приказали его заменить. Это было совершенно правильно и заслуженно, в нашем батальоне на пальцах одной руки можно было перечесть тех, кто как я начал воевать в последних числах проклятого июня сорок первого.

Фашистская мина не тронула совершенно никого кроме меня и практически полностью лишила правой ступни. Окончательно я с ней расстался уже в медсанбате, когда, потеряв сознание, пока меня туда тащили санитары, очнулся уже на борту бронекатера, эвакуировавшего очередную группу тяжелораненых на относительно безопасный левый берег.

На этом моё злосчастное невезение совсем не закончилось. Когда я оказался наконец-то в настоящем госпитале, причем он был уже глубоко тыловым, далеко от фронта, то услышал страшное слово «гангрена» и совершенно незнакомое мне медицинское слово «сепсис».

Это на первом врачебном обходе в мой адрес произнес какой-то очень серьезный высокий чин местного госпиталя. Что это конкретно значит для меня, я понял, когда мою ногу укоротили один раз, а затем и другой, еще выше.

Но мои дела были по-прежнему плохи, и, судя по всему, меня собирались класть на операционный стол еще один раз. Мне было уже абсолютно всё равно. Большую часть времени я был в тяжелом бреду, лишь изредка приходя в себя на короткое время.

Я весь буквально горел каким-то страшным внутренним огнем, и мне уже всё становилось совершенно безразличным. Отвратительный запах моей приближающейся смерти был таким сильным и омерзительным, что я почти сразу опять уходил в свой спасительный и даже уже желанный бред.

Вот перед одним из таких уходов в меня и заползло это другое. Но через какое-то время я совершенно неожиданно очнулся и внезапно с удивлением понял, что не горю больше этим ужасным внутренним огнем, у меня появилось даже какое-то пока непонятное и совершенно непривычное чувство приятной внутренней прохлады. Вокруг стоял приятнейший характерный запах хлорки, камфоры и йода. А самое главное окончательно исчез омерзительный и отвратительный запах моей неминуемой смерти!

Несколько часов я безвольно лежал и пытался всё это как-то осознать, еще не до конца понимая, что это конкретно значит для меня и моей судьбы. Как внезапно услышал прямо над собой торжествующий старческий и немного дребезжащий голос:

– Искренне надеюсь, уважаемый коллега, что полученные нами блестящие результаты окончательно развеяли ваше необоснованное недоверие к детищу Зинаиды Виссарионовны и вы теперь согласитесь с тем, что её отечественный крустозин ни чем не хуже разрекламированного американского пенициллина?

Через несколько дней одна молоденькая сестричка под большим секретом сообщила мне, что из Москвы накануне специально прилетел военный самолет и в нашем госпитале появилось для срочных испытаний какое-то новое секретное лекарство. Его разработала какая-то очень секретная и очень-очень умная тетенька с необычной фамилии Ермольева.

Лекарство ввели нескольким, как уже считалось, совершенно безнадежным раненым, в числе которых неожиданно оказался и я. Обладатель дребезжащего голоса был каким-то московским профессором.