Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 327 (всего у книги 352 страниц)

Глава 16

Горсткой соли море не посолишь

Он и пробыл там лишь миг, уложил её на постель и ушёл, но атаман-то этого не знал. Ни о чём не спросил потом, ничего не сказал. До вечера занимался сборами в дорогу. А как сумерки легли, выступили.

Демира отлежалась, отпилась калиновым узваром с мёдом, и боль ушла из головы, думы обрели ясность. Не дожидаясь, когда позовут собираться, оделась тепло, взяла оружие, сошла вниз. И самое время. Разбойники седлали коней, шутили, беззлобно задирали друг друга, радуясь предстоящей дороге. Халзан увидел её, крикнул через головы:

– Ты как?

– Хвала богам! – улыбнулась Демира и показала большой палец.

Подошёл Хрюша, в мехом подбитом плаще, в лисьей шапке, низко надвинутой на лоб.

– Готовы? – спросил.

– Да! – вразнобой отозвались товарищи.

– По коням! – велел атаман.

На ученицу свою и не взглянул.

Не конюх Мирон открывал в этот раз ворота, сам хозяин провожал отряд. Мирон, добротно одетый и вооружённый, уезжал вместе со всеми. Предпочёл сытую и размеренную жизнь бунтарской, полной опасности и лишений, добровольно обрекал себя быть преследуемым и приговорённым. Что заставило его на старости лет искать справедливости?

Он будто мысли её угадал, обернулся, кивнул, сказал просто:

– Всю жизнь прожил плохо. Сапоги правителя лизал за кусок хлеба, за всё налог платил! Коня подковал – плати налог! Сбрую починил – плати налог! Жеребец яблок накидает у ворот – и за это плати налог! Жил как собака, так хоть помру как человек!

– Погоди поминальную тризну-то играть! – осекла его Демира. – Сперва на их костях с тобой попляшем!

– А то ж! – не возражал Мирон.

Вскочил в седло и поехал вперед. Она за ним последовала.

Легко прошёл переход. Хоть и скакали всю ночь, а до устатку не вымотались. Сил ещё хватало, когда прибыли в ставку на рассвете.

Хрюша ехал в авангарде, Халзан замыкающим. Ни тот, ни другой позицию в колонне не меняли и с Демирой за всю дорогу словом не перемолвились.

Берёзовый лес сменился еловым, воздух наполнился горьковатым хвойным запахом, а деревья росли так тесно, что одному только всаднику хватало места проехать. Демира сорвала на ходу веточку пихты, растёрла в пальцах, с наслаждением вдохнула тонкий аромат душистой смолы. Заметив, что скачущие впереди остановились, натянула поводья, сдерживая бег коня. Подъехала ближе и увидела высокую стену – частокол из цельных мачтовых сосен аршинов в двадцать высотой. Охнула удивлённо:

– Боги всесильные!

Вот это форт! Да такую стену нипочём не сломать! Верхушки брёвен заострёны, и земли насыпано у подножия на цельную сажень, рыхлой, песчаной, полезешь – по колено увязнешь. Это чтобы вороги поджечь снизу не могли. Разве что стрелы горящие выше пустят, так осаждённые тоже в носу ковырять не станут, заливать бросятся.

Демира спешилась, восхищённо разглядывая постройку и прикидывая, как можно отсюда вести оборону, а товарищи её уже въезжали на двор.

– Краса моя, я заждался! – улыбаясь, к ней подошёл Булат, взял под уздцы коня. – Соскучился, – сознался, притворно вздыхая, – весь истомился.

– Лучше крепость покажи, балаболка, – не повелась на его заигрывания воительница. – Это что же, вы отрядом отстроили?

– Куда нам с грыжей, тут на года работы! – отмахнулся он. – Случаем этот форт отыскали. Видишь, как хитро поставлен? Нипочём не догадаешься, что он тут есть! Лесом сокрыт! Кто строил, когда, зачем, теперь-то не дознаешься. Годов сотня крепости, а то и обе две, – рассказывал дальше, ведя коня, остужая после долгой скачки.

Потом окликнул того, кто ближе оказался, бросил ему поводья и зашагал к дому, Демира последовала за ним.

– Я там комнатку тебе прибрал, – доложил не без гордости Булат, надеясь на похвалу и благодарность. – Отдохни с дороги.

– А я что же, скарб разбирать не останусь? – удивилась она. – Вон сколь делов, ведь только прибыли.

– Нешто в ставке мужиков мало, разобрать некому? – насмешливо вздёрнул брови Хрюша, слышавший их разговор.

– Иди, Демира, отдыхай, – встрял и Халзан. – Грядущий рассвет нам в засаде встречать, готовыми к битве. Ступай, копи силы.

Она не стала спорить, рваться спину под тяжёлые мешки подставлять.

– Поесть-то дайте девке с дороги! – фыркнул Мирон. – Заботливые!

– Твоя правда, старый мерин, – спохватился Булат. – Полбой пареной вчерась вечеряли, ещё осталась. Принесть?

– Не хочу, – ответила Демира. – Не оголодала ещё.

– Да поешь, – не отставал он. – Полба знатная, разваренная, с топлёным коровьим маслицем!

– После поем. Посплю чуток, поясницу тянет.

– Надуло? – посочувствовал Булат.

– Бабьи дела, – нехотя созналась Демира.

Ещё до пути пришлись. Покуда скакала, не мучили, а сошла с коня, заныло в пояснице, царапая изнутри, спускаясь вниз, к ногам. Нешто всю жизнь будет аукаться свершённое над нею насилие?

– Ну, как знаешь, – махнул рукой молодой повеса. – Отоспишься, спущайся столоваться, уж и обед к тому часу поспеет.

Они вошли в сенцы большого двужильного дома, миновали трапезную, поднялись по лестнице. Булат достал связку ключей, крутнул в пальцах играючи и отомкнул замок низенькой двери. Махнул рукой, приглашая, и Демира прошла за ним в чистую, хорошо протопленную горенку.

– Спать тут будешь, – радушный хозяин указал на узкую кровать, застеленную овчиной шкурой. – Мягко ли? – обеспокоился сделанным и плюхнулся на постель, поелозил спиной, пощупал. – Мягко! – заулыбался довольно. – Я перину тебе сеном набил, и тепло, и сухо, – похвастался работой.

– Спасибо, золотой, – Демира бы и поклонилась шутя, да боль, разлившаяся теперь и по низу живота, не позволила.

Не хватало расхвораться ещё перед битвой! Ничего, отлежится, отпустит. Она сняла с плеча свой мешок, повесила на крюк, вбитый в стену.

– Иди сюда! – поманил Булатка, развалился зазывно на постели, руки раскинул и по бочку себя похлопал.

– Дурень ты, – вздохнула воительница.

– А сама так ума палата! – не смутился он. – Ну, идёшь? А то ведь передумаю!

– В другой раз, пылкий ты мой, – посулила Демира. – За хоромы спасибо, и ступай с миром.

– Поцелуй хоть! – взмолился страдалец.

– Перебьёшься! – последовал нелюбезный ответ.

– Ну и спи одна! – обиделся Булат. – С подушкой обнимайся!

– Да перемогусь уж как-нибудь, – не расстроилась воительница.

– Потом пожалеешь, да поздно будет! – незадачливый любовник потряс пальцем перед её носом. – Многое теряешь!

Он встал, потопал к двери, но на пороге обернулся, вспомнив что-то. Хлопнул себя по лбу.

– Бабьи дела же! – кивнул, точно и впрямь, будучи мужчиной, мог понять, что чувствует она.

– Не поэтому тебя прогоняю, – вздохнула Демира.

– Да поэтому! – не смутился отвергнутый. Уж в себе-то никогда не сомневался красавчик.

Пошарил за пазухой, достал что-то, завёрнутое в кусочек холста, вложил ей в руку.

– Ешь! – велел. – Можа, подобрешь! А дадим по соплям солдатам, после в город на ярманку съездим, привезу тебе пряников, халвы и пастилы, – пообещал напоследок, выходя из горницы.

Демира развернула тряпичный лоскут. В нём оказался кусочек кленового сахара. Большой, с пол-ладошки. Она улыбнулась, откусила с уголка, покатала во рту – сладко! Аж прижмурилась от удовольствия, до чего вкусно!

Праздником пахнет сахар! Прежде на солнцеворот дедушка щедро оделял деревенских детей сладкими подарками. Сам в глине формы выдавливал и отливал из кипящего кленового сока круглые солнечные головки, звёзды, длинные сосульки. Девки покрывали столы красными, луковой шелухой покрашенными скатертями, красиво раскладывали на широком золотом блюде сладости, жарили в большом котле пышки и обливали горячим мёдом. Дедушка подзывал к себе ребятишек, начиная с самых малых, гладил по головке каждого, благословлял именем Солнца и вкладывал в ручку деревянную палочку с сахарной фигуркой на конце.

Демира почти наяву ощутила тепло его лёгкой сухой ладони, прикосновение пряди седых волос к щеке – точно принесённой ветром паутинки. Слёзы подступили к горлу, и горьким сделался сахар. Удушье сжало грудь, она упала на постель, зарылась лицом в подушку и зарыдала – отчаянно, безутешно, снова ощутив невыносимую боль потери родных и прежней счастливой жизни.

Слёзы не принесли облегчения, но забрали последние силы. Усталость пришла, и Демира не заметила, как заснула, угревшись на тёплой овчине. А пробудившись, почувствовала себя отдохнувшей. Правда, усилилось кровотечение, но зато ушла боль. Ничего, в пути справится, тряпок чистых покуда хватает.

Скоро в дорогу, нужно собраться. Хорошо бы рубаху сменить, кровью закапала, когда из носу лило, а чистой нет. Другая тоже грязная, после побоища в харчевне, когда голой задницей кверху свалилась. После боя постирает разом все. Небось, жарко будет, найдётся, что замывать.

Тихий стук прервал её мысли. Демира шагнула к двери, отворила. На пороге атаман стоял, привычно сдвинув брови под спадающими на лоб кольцами кудрей. Лицо до глаз платком закрыто. Кивнул, входя, протянул ей полотняный свёрток.

– Чистую рубаху тебе принёс.

– У меня есть, – соврала Демира.

Всё сердилась на него, не хотела принимать подарков. И говорить не хотела.

– То сестрицы моей памятка, – тихо сказал Хрюша, – сама вышивала. Надень, прошу. На удачу в битве.

– Так мужская же, на тебя шита, – возразила Демира, развернув свёрток. – Мне велика будет.

– У ворота тесёмки затянешь, сядет хорошо, – подсказал атаман, – а рукава подверни.

– Узор красивый, – Демира коснулась вышивки на белёном холсте, провела ладонью по орнаменту. – Будь по-твоему, – согласилась, – надену.

– И спускайся вниз, – велел он, – трапезничать да в путь-дорогу.

– Как скажешь, начальник, – не возражала она.

Но Хрюша ничего более не прибавил и задерживаться в комнате не стал. Вышел и дверь за собой затворил. Дел по горло, не до игрушек. Поваляли дурака, и будет. Нечего шашни разводить, атаман он, над всеми главный, и негоже ронять себя, будто пацанок сопливый, томимый жаром плоти. Хватило раза, довольно позориться.

Когда Демира сошла вниз, он резал хлеб на большой доске и застыл на миг, поймав её взгляд. Она смотрела на него, только на него, точно никого больше в трапезной не было. Он увидел её открытые запястья – рукава подвернула, но для боя так лучше. Недаром про хорошо сделанную работу говорят "засучив рукава", а про худую "спустя рукава". Под вырезом вязаной безрукавки виден узор, красными нитями вышитый. Колёса солнцеворота, языки огня, снопы хлеба украсили рубаху. Старалась сестрица, трудилась для брата.

Хрюша стиснул зубы, лицо Жихан ему вдруг привиделось. Он крепко зажмурился, отгоняя наваждение, а когда глаза открыл, Демира уже рядом стояла. И взгляд, устремлённый на него, столь спокоен, отрешён был, точно она видела что-то такое, что смертному узреть не можно. И снова холодок пробежал по широкой спине атамана.

Демира потянулась к хлебу, взяла кус, поклонилась, благодаря, отошла и села на лавку. Буслай, молодой, смешливый разбойник, разливал деревянным черпаком из большого чугуна баранью похлёбку.

Ложка у Демиры была своя и не деревяха выщербленная, а добрая, серебряная, с чернью на ручке. Зимой у разбойников в кости выиграла. Пьяный Булат поднял тогда крик, ругался, что сжульничала девка, и Демира без долгих разговоров огрела его той ложицей по лбу, да так, что дурак базластый потом полседмицы с шишкой ходил.

Воительница достала ложку из-за голенища сапога, обтёрла полой рубахи, зачерпнула горячее варево и принялась есть. Ей что-то сказали, с другой стороны стола засмеялись, а она хлебала молча, ни на кого не оглядываясь, ни с кем не разговаривая. И в пути словом ни с кем не перекинулась, в себя ушла и в думы о предстоящей битве.

В засаде залегли, где побачь дороги поднимались холмы. Хороший схрон, за взгорками людей не видно. Коней спрятали в лесу, выбрали место посуше, наломали елового лапника и устроили лёжки. Хоть и рогожи подостлали, а мокрядь доставала, заползла под одёжку, холод до костей пронимал.

Демира зябко передёрнула плечами, подобрала к животу колени, устраиваясь поудобнее. Подтянула выше ворот дохи, закрывая шею. Точно курица в перья голову прячет. Смешно сделалось. И пусть как птица глупая, лишь бы дождаться! А если не поедет отряд? Вдруг не пошлёт Аль Магруф подмогу своим? Пропали, и пёс с ними!

Знакомый голос окликнул её, отвлёк от тревожных мыслей.

– Глотни! – Атаман подал ей бурдючок, обтянутый прохладной кожей. Обходил лёжки, давал последние наставления, проверял, всё ли предусмотрели.

– Хлебни, согреешься, – повторил.

Демира вынула пробку, отпила. Крепкая медовуха обожгла горло, пролилась в желудок, и сразу приятное тепло растеклось по телу. Она сделала ещё глоток и ещё.

– Хватит! – Атаман перехватил бурдюк, не дал больше выпить. – Довольно! – взглянул с сердитой насмешкой, отвёл её руку.

Он всегда так смотрел на неё, всегда! Чуть презрительно и зло, точно досадовал на кого-то. На неё ли, что появилась в отряде и стала невольной причиной его дум? На себя ли, что эти думы приходили к нему так часто и даже воплощались во снах?

– Довольно, – повторил Хрюша, закрывая бурдюк, – захмелеешь.

Совиное уханье послышалось со стороны дороги – дозорный предупреждал. Демира вскинула голову, вслушиваясь, перехватила взгляд атамана.

– Пора! – прошептал он, положил руку на её плечо и сжал – крепко, но не причиняя боли. – Удачи, милая.

Она не разобрала, это ли слово он сказал. "Милая"? Или по имени назвал? "Демира"? Вот Халзан не стеснялся называть её милой. Хоть и сдерживал свои чувства, а говорил так, как сердце подсказывало.

– Не рвись сломя голову, – попросил Хрюша, – будь осторожна.

– И ты береги себя, начальник! – Она схватила его ладонь обеими руками, прижала к груди и отпустила.

Не разглядеть под платком было, улыбнулся ли атаман, а только потеплел его взгляд. Он кивнул ей и отошёл неслышно.

Тихий стук копыт нарушил ночную тишь, но сырая, пропитанная водою земля глушила топот. Ближе отряд, чем кажется, скоро здесь проедет.

Демира почувствовала, как разливается тянущая, маятная боль внизу живота да недосуг было в себя вслушиваться. Посветлело вокруг от пламени факелов скачущих всадников и от луны, вышедшей из-за туч так вовремя.

Мчавшее войско не увидело вымазанных грязью канатов, натянутых поперёк дороги на высоте локтя. Кони, идущие первыми, споткнулись, упали, ломая ноги, выбрасывая из седел всадников, а ехавшие следом не успевали сдержать бег своих лошадей, падали на передних. Ряды смешались, мгновенно на дороге образовалась свалка.

– Бей! – раздался зычный голос атамана, и отряд сорвался с мест.

Дождь стрел обрушился на государевых солдат. Точно рождённые из лунного света, из-за холмов выскочили воины, сверкнуло железо обнажённых мечей. Демира кинулась вперёд, закричала, врубаясь в самую кашу.

Звон клинков, рёв, брань и предсмертные крики взлетели в небо, застонала земля под тяжестью тел.

Демира разила и отражала удары, ругалась, слала проклятия в ослеплении битвой. Вдруг острой болью полоснуло по животу, и она отпрянула назад, выдернув меч из тела поверженного противника. Бросила быстрый взгляд вниз, коснулась рукою. Нет, цела, не ранена, лишь доха прорезана, лохматый мех торчит из распоротой шкуры.

Почувствовала, как тёплая кровь потекла по ноге. Не хватило тряпок, промокли. Вот отчего боль вступила! Луна и память правят той болью и кровью той. "Промокнут штаны, мужики увидят", – подумала Демира, и тут же стыд уступил место ярости.

Что с того, если увидят? Она ли повинна в том, что родилась женщиной? Её ли прихоть быть здесь, на сырой, грязной дороге? Она сейчас бы дожидалась рассвета, облачаясь в белые одежды, возлагая на голову золотой жреческий венец, если бы убийцы не ворвались в её деревню и её жизнь!

Вскричав отчаянно и зло, она бросилась вперёд, схлестнула клинок с чужим мечом. Противник точно стальной рукой сжимал оружие, отразил её атаку, назад отбросил. Она едва на ногах удержалась.

– Стой, Демира! – раздался властный окрик. – Остановись! Опусти меч!

– Хрюша! – глухо выдохнула она.

– Совсем обезумела, своих не видишь? – в его голосе укор прозвучал, а в глазах восхищение вспыхнуло. – Троих в щепки искрошила! Всё, кончен бой! Хлопцы раненых добивают.

– Живые есть? – прохрипела она. – Чтоб на ногах стоять могли?

– Коль надо, поищем, – не возражал атаман. – Суд вершить желаешь?

– Душа горит!

– Передохни, – предложил он, – успеешь ещё поквитаться.

Разбойники разжигали костры, обыскивали трупы убитых, забирали оружие, деньги; кто сапоги с мертвяка стаскивал, кому мундир приглянулся. Атаман подвёл к огню свою ученицу, отдал ей бурдюк с медовухой. Демира сбросила доху, вот только мёрзла, а теперь жарко стало. Кто-то из товарищей сунул ей в руку кус хлеба. Она вытащила зубами пробку и жадно глотнула из горлышка. Задохнулась, столь крепким показалось питьё. Откусила хлеба, съела, потом отпила ещё медовухи.

Затихли предсмертные вопли добиваемых солдат и храп издыхающих лошадей. Одни разбойники взялись свежевать конину да набивать седельные мешки мясом. Другие кошели с золотом собирали, оружие сносили в одно место, бурдюки с вином отвязывали, сумы с припасами, убитых с дороги стаскивали и бросали за холмом. Работа всем нашлась, много вражин положили, славно покуражились. Устали волочь мертвяков, взмокли от пота, поскидывали верхнюю одёжу. Подтягивались потихоньку к костру, где Мирон жарил конину, а рядом сидела притихшая, уже изрядно пьяная Демира.

Она смотрела на огонь, и в языках пламени ей чудился танец диковинных красных цветов, взлетающих вверх, кружащихся в вихре.

Занималась заря, бледнела луна в небе, таяла позолота на лике царицы ночей, смывалась молочной пеной рассвета.

– Атаман, с этими что делать? – хлопцы подвели к костру двоих солдат, обезоруженных в бою, легко раненых.

– Вон, ей отдай, – начальник кивнул на свою ученицу, созерцающую пляску огня, – пущай потешится.

– Демира! – Буслай подошёл, тряхнул её за плечо. – Атаман велел полонённых тебе отдать! Делай с ними, что хошь!

– Что хочу? – отозвалась она, рассеянно глядя на стоявших перед нею мужчин, и вдруг лицо её переменилось, блаженная задумчивость сошла с него, уступив место пугающей бледности.

Демира медленно поднялась, не сводя глаз с пленников, шагнула к ним. Долго стояла, молча глядела в упор, потом поднесла к губам бурдюк, отпила из него и опустила руку к поясу, отвязывая висевший на нём мешочек.

Разбойники хлебали вино, закусывали мясом, похохатывали, заключая пари, пытаясь угадать, какую казнь изберёт их соратница для этих двоих несчастных.

– Помнишь меня? – тихо спросила Демира солдата, что стоял от неё слева. Тот отрицательно покачал головой. Он понимал, что смертный час близок, но держался достойно, не выказывал страха, не молил о пощаде. Образ разбойничьей шлюхи с чёрными косами и страшным, проникающим в самое сердце безумным взглядом, не всколыхнул гладь озера его памяти.

Девка, не сводя с него глаз, раскрыла свой мешочек, запустила в него руку, зачерпнула что-то полной горстью.

– Не помнишь, значит? – усмехнулась она. – А вот это помнишь? Помнишь? – подскочила к полоннику, сшибла с ног и принялась набивать ему рот тем, что держала в руке. – Помнишь?! – кричала. – Помнишь?!

Разбойники застыли на месте, не дожевав мясо, не допив вино. Демира была страшна, на себя не похожа. Косы её растрепались, зрачки расширились, и глаза сделались совсем чёрными, будто две бездонные ямы. Ничего человеческого не осталось в лице её.

Пленник стонал, задыхался, пытался увернуться от её рук, сплюнуть белый песок, что совала она в его рот горсть за горстью. Лицо его побагровело, пена выступила на губах.

– Что она ему в глотку пихает? – прошептал Булат, не замечая, что голос его подсел, став едва слышным.

– Соль как будто, – отозвался потрясённый Халзан.

– Жри, тварь, жри, покуда не вспомнишь! – орала Демира. – Познай вкус соли, как я тогда познала! Вы ж за солью нашей приезжали! За оброком! Жри! Посолонись как следует!

Солдат задохнулся бы, уже хрипел, глаза выпучив, да сумел в последнем проблеске сознания цапнуть её зубами за руку. Она закричала теперь от боли, вцепилась другой рукой ему в горло, сжала пальцы, прорвав ногтями кожу.

– Кадык вырвет, – ахнул Булат, не в силах оторвать взгляд от ужасного зрелища.

Халзан ринулся было вперёд, но Хрюша удержал брата.

– Не надо, – голос его звучал ровно, утратив всяческие чувства, – не мешай ей.

Солдат, задыхаясь, разжал челюсти, и Демира отпустила его шею. Встряхнула окровавленной рукой, уронив на землю красные капли. Соль попала в свежую рану, жгла ладонь.

Тишина воцарилась на месте побоища, и нарушали её лишь хрип пленника да тяжёлое, сорванное дыхание мстительницы. Взгляды всего Хрюшиного воинства были прикованы к ним, люди с жадным любопытством и страхом ожидали развязки казни. Второй солдат стоял ни жив ни мёртв, проклиная того разбойника, что выбил меч из его руки и, лишив оружия, взял живым.

– Ну, что? – провалы чёрных глаз Демиры вновь обратились на лежащего на земле пленника. – Вспомнил меня? Я сказала тогда, что все вы кровью умоетесь! – она громко рассмеялась и опустила ладонь на лицо солдата, провела вниз, вымазывая красным его лоб, глаза, нос. – Вкусна соль с кровью? – проорала исступлённо. – Наедайся досыта!

Он попытался достать её ногой, да удар слабым вышел, едва задел, но ей хватило, чтоб окончательно сорваться. Демира бросилась на врага, крича и ругаясь, не замечая текущих по лицу слёз, била куда ни попадя и до смерти забила бы, да Халзан не выдержал, шагнул к ней.

Холодное железо рукояти меча коснулось её руки и привело в чувство.

– Нет, – прошептала Демира, отстраняя оружие и вытирая слёзы, – не так!

– Как? – тихо спросил Халзан, наклоняясь к ней, околдованный её безумием.

– Меж двух молодых берёз привяжите его! – потребовала она. – И отпустите! Чтобы в клочья эту падаль разорвало!

– Демира! – брат атамана содрогнулся, не выдержав её мёртвого взгляда. – Что ж так люто-то...

– Люто?! – взревела она, цепляя его за грудки, и встряхнула, обдирая ногти о дублёную шкуру дохи. – Люто, говоришь?! Жалеешь его?! Забыл сестру свою?! А вот я своих помню! Он Зофью! Вот так! – Она подняла ногу над связанными руками пленника и с силой опустила, давя железной подковой его запястья.

Хрустнули кости, солдат истошно закричал, забился, заскрёб подошвами сапог о землю.

– Ей шестнадцать вёсен было! – орала, брызгая слюной, Демира. – Он сначала ей руки переломал, а потом снасильничал! А он! – она ткнула пальцем в едва державшегося на ногах второго пленного. – Последним на неё залез! Она жива была, ещё дышала, и он, когда натешился, свернул ей шею, как курице! А ты жалеешь его?!

– Пощади! – не выдержал солдат, упал на колени. – Я не виноват! Мне приказали! Пощади! Во имя всех богов!

– Пощады просишь, падаль? – прищурилась Демира и отбросила ногой дрожащее рыдающее тело. – Не будет тебе пощады! За всё мне ответите! За каждого из моей деревни!

Она подошла к упавшему, низко наклонилась, всматриваясь в перекошенную от страха рожу. Сапогом точнёхонько по носу попала, в кашу расквасила. Он ожидал, что бить станет, как товарища только что, но она лишь напомнила свистящим шёпотом:

– Зофью ты не пощадил!

Отошла от него, повернулась, оглядела первого, избитого. Тот корчился на земле, открывал рот, силясь сплюнуть пузырящуюся на губах кровь, и взгляд его был полон животного ужаса.

– Зофья! – прокричала Демира. – Вильма и сынок её Зденек, ему двух годков не было! Рика! Она была беременна! Дедушка! Это только мои родные, а других селян, знаешь, сколько?! – Она шагнула к Халзану, оглядела его. – А ты сказал – люто? – повторила и уже не кричала, тихо сказала, обессилела, смертной тоской исполнился её голос.

Средний брат опустил голову, не выдержав её взгляда, режущего невыносимой болью и ненавистью.

– Пусть делает, что задумала! – приказал атаман. – Помогите ей!

Никто не двинулся с места.

– Чё застыли? – Булат неспешно поднялся, потянулся. – Надорвётесь две берёзки к земле нагнуть?

– Чем скорее всё сделаете, тем лучше для неё и для вас, – негромко добавил Хрюша.

Уже совсем рассвело, но луна не спешила уходить с небосклона, с безмолвным равнодушием взирая на страшное судилище. Разбойники наклонили вниз верхушки молодых берёзок и крепко привязали их к стволам. Потом меж ними притянули за руки и за ноги трясущегося, скулящего солдата. Остатки мужества покинули его. Он унижался и плакал, молил о милосердии, денег сулил, клялся быть верным соглядатаем, указывать все пути, которыми пройдут воины государя, всё сделать обещал, что потребуют, только бы пощадили.

– Реви, реви! – зло усмехнулась воительница. – Нет слаще музыки, век бы слушала! Но делу время, а потехе час. Секи верёвку, Булат!

– Отойди, Демира! – буркнул меньшой брат. – Или хочешь в кровищи его искупаться?

– Да лучшего и пожелать нельзя! – рассмеялась она в ответ.

– Пощади! – вопил приговорённый.

– Отправляйся в ад! – было ему напутствие.

Беспощадная рука обнажила меч и рубанула по верёвке, державшей согнутой верхушку берёзы. Булат ударил по второй, схватил Демиру за пояс и оттащил от деревьев.

Берёзки не одинаковы были, одна выше, другая ниже, и распрямились не одновременно. Сначала пошла вверх низенькая, поволокла за собой тело на натянутых верёвках, на миг замерла, держа его висящим наискось. Послышался хруст вырываемых из плеч суставов, истошный крик казнимого разнёсся по всему лесу и перешёл в бешеный рёв. Треснула под мышками кожа, потекла кровь, и тогда стремительно распрямились обе верхушки, спеша занять привычное для них положение.

Раздался толстый треск, точно разорвали старое одеяло, и алый поток выплеснулся сверху, обрызгав лицо и волосы мстительницы. Охнули разбойники, оцепенели и отворотили глаза от ужасной картины, не выдержали. Лишь Демира смотрела вверх и хохотала, приседая, приплясывая и хлопая в ладоши.

Из разорванного брюха выпал комок серых кишок, запутался в ветках. И в небе, над висящими на деревьях растерзанными останками, закружили вороны, почуяв близкую кровь. Щедрый пир ожидал их.

– Так тебе, гадина, так тебе! – кричала Демира. – Пошто пошёл, то и нашёл!

– Хватит! – Хрюша подошёл к ней, взял за плечи и резко встряхнул. – До вечера тут торчать будем?

– Так утро ж только! – возразил Булат, но, увидев, как нахмурены брови брата, захлопнул рот.

– Со вторым что делать будешь? – спросил атаман.

Она скользнула пустым безжизненным взглядом по бледным лицам товарищей, отыскала лежащего на земле солдата. Бедняга сжался в комок, бился в ознобе так, что зубы стучали.

– Боится, сволочь, – ухмыльнулась Демира. – Они все такие. Когда они – то можно, а вот когда их – никак нельзя!

– Хватит болтать! – оборвал её начальник. – Кончай с ним, и по коням!

Разбойники, сматывая с рук верёвки, подошли, оглядели берёзы, прикидывая, какую нагнуть.

– Нет, – остановила их Демира, – не надо. Быстро больно! – пояснила причину. – Если бы хоть пару часов висели и медленно рвались, был бы толк, а так что? Раз – и в клочья! Энтот даже не мучился! С другим иначе будет! Миронка! – окликнула конюха. – Ты ж при себе завсегда подковы да клещи таскаешь?

– Туточки, при мне, – кивнул он. – Чего в этот раз задумала?

– Да небось такое, что вы все тут рты поразеваете! – холодно усмехнулся Булат. – Вон она у нас какая затейница!

– Сунь клещи в огонь, пущай нагреются, – велела Демира.

Хрюша цыкнул зубом, но ничего не сказал.

– Отпусти! Именем Кроноса молю, отпусти! Оком Сварога заклинаю, пощади! – приговорённый пополз на карачках к воительнице, силясь ухватить её сапог связанными руками.

– Не елозь! – Демира брезгливо оттолкнула его. – Отпущу!

– Хвала тебе, хвала! – завопил солдат, не веря счастливому избавлению. – Хвала милосердию твоему!

– Что это воняет так? – она сморщила нос. – Да ты, никак, обосрался, грозный вояка? Что ж вы на кишку-то все слабые такие?

– Обсерешься тут! – буркнул Мирон.

– Стащите порты с этого чучела! – приказала Демира.

– Ага, щас! – издевательски поклонился Булат. – Охота была в говне валандаться!

– Делов-то! – Пыряк подскочил к солдату и ловко взрезал его штаны кинжалом. – Готово, судья справедливая! – отвесил шутовской поклон. – Суди далее!

– Ты гляди-ка, как выслужиться поспешил! – проговорил молчавший всё это время Халзан.

Хрюша ничего не ответил.

Сжав губы в нитку, задушенная презрением и гневом, Демира оглядела беспортошного пленника.

– Ты отпустить обещала! – проскулил он, серея под её взглядом.

– Обещала, отпущу, – подтвердила она, – но оставлю себе память о встрече. Ты уйдёшь, а одинокая девушка будет скучать! – пояснила с холодной усмешкой. – А так посмотрит на подарочек, вспомнит да порадуется!

Она сдёрнула с шеи шерстяной платок, намотала на руку, покусанную первым солдатом и распухшую. Кровь уже не шла, запеклась в ране. Демира подошла к костру, сняла с угольев клещи, которыми конюх Мирон вынимал гвозди из лошадиных подков. Жарко нагрелось железо, острые концы светились красным. Мстительница подошла к пленнику, наклонилась. Он завизжал, пронзительно, по-бабьи, понял вмиг, что она собирается сделать. И разбойники поняли, опустили головы.

– Что рожи отвернули? – заорала Демира. – Смотрите! Вам Род мужскую силу дал, чтобы нас любили и свой род человеческий преумножали, дальше от корня пускали ветви! А кто силу в насилие превращает, тому вот моё наказание! И со всяким будет так, ясно?

Щёлкнули клещи, дикий вопль вырвался из глотки солдата. Забился на земле грозный прежде вояка, голова откинулась назад, закатились под лоб глаза, выпучив желтоватые, точно вываренные, белки.

Демира выпрямилась, отбросила щипцы, разомкнула ладонь, оглядела свой трофей.

– Надо же! – удивилась. – Когда на Зофью лез, богато добра в штанах было, а сейчас и смотреть-то не на что! – опустила руку, роняя наземь оторванную плоть.

– Приведите эту падаль в чувство! – велела солдатам, вытирая о штаны алые пальцы.

И почувствовала, что уходит боль из живота, унимается кровь. Она подняла голову, взглянула на небо, успела увидеть, как тают, скрываясь за облаками, белые очертания полной луны.

Пыряк подбежал, открыл бурдюк, выплеснул в лицо наказанного холодную воду. Несчастный скопец заворочался на земле, застонал. Поднялся, глянул вниз, увидел страшную выжженую рану между ног и залился слезами.

– Нашёл о чём скорбеть! – фыркнула Демира. – На четверть фунта всего убыло, а воешь, точно цельного пуда лишился! Вставай, убогий! Как обещала, отпускаю тебя! Развяжите его, хлопцы! – попросила товарищей. – Да дайте какие-нито портки ему, и пусть проваливает!

– Дойдёт ли? – усомнился Халзан.

– Два часа ходу до Кирхука, дотопает! – уверила воительница. – Поваляется в горячке да оклемается! Поклон от меня передавай правителю, – велела солдату. – Скажи Аль Магруфу, что я всех его шавок найду и убью. И его тоже убью. Пусть поспешит белошвеек собрать, шёлковый саван пошить. Да дрова запасёт для костра погребального. Там тебя товарищ дожидается, – вспомнила напоследок, – Огрызком кличут. Ты Обрубок, а он Огрызок. Подружитесь. А теперь пошёл вон с глаз!