Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

– Может, и поэтому, – безразлично согласилась Демира.

Опустилась на колени подле ослепшего чёрного колодца и долго простояла так, склонив голову, молясь или плача, Далер не видел. В сторону отошёл, дал ей побыть одной. Потом Демира поднялась, подошла к нему. Лицо её изменилось. Глаза отражали душевную муку, но она будто стала глубже, упряталась внутрь, не испепеляла взглядом, от которого хотелось бежать прочь.

– Помнишь, где со мной рассвет встречал? – спросила.

– Я всё помню! – Далер хотел ответить спокойно, а голос сорвался, не повиновался ему.

– Пойдём туда, – позвала Демира.

Они прошли через брошенное поле, топча седые стебли полыни, изжелтевшие поникшие космы лебеды, обходя высохшие кусты чертополоха с фиолетовыми шишками колючих цветов. Среди сорных трав попадались редкие, слабенькие колоски пшеницы, выросшие из уцелевших зёрен старой пашни. И опять сознание Далера крутило, терзало то неизбывное, так часто приходящее во снах. Как шагал он по сжатой ниве в тихое утро, дивясь желанию следовать за жрицей Солнца, чудной девушкой, изрекающей странные слова и верящей в то, что ему непостижимо.

Вышли на обрыв над рекою. Стояли, как тогда, он впереди, она в двух шагах за его спиной. Неярко, прижмурив усталое око, светило осеннее солнце. Ветерком повеяло, освежило приятной прохладой. Внизу вода неспешно качала на ряби волн лоскуты облетевших листьев.

– Демира! – Далер смотрел в белое небо, и слова вырвались стоном, мольбой исстрадавшегося сердца прежде, чем он осознал их смысл: – Что ты сделала со мной тогда, сделай снова!

И тотчас же почувствовал мягкую силу её рук на своих плечах, а затылком – касание тёплых губ. Он стремительно обернулся, думая, что увидит её, как тогда, на расстоянии, не сделавшей движения ему навстречу, но она стояла рядом, и её ладони грели его взаправду, не магическим фокусом, не плодом его фантазии.

В следующий миг она закрыла ему рот ладонью, прося молчания этим жестом, потом притянула к себе и поцеловала, легонько, нежно. Так, с терпкой горечью, невесомо целуют, навсегда прощаясь, отсекая от себя. И он понял, а потому не сделал встречных движений, позволяя ей творить то, что считала нужным.

Но отняв губы от его губ, Демира не отстранилась, не ушла. Осталась стоять, тесно к нему прижавшись.

– Я не могу свершить то, что раньше, – неутешной печалью полнился её тихий голос, – иссяк во мне чудесный свет, Далер. Ты надеешься, что однажды я буду с тобой? Не жди, не надейся. Когда всё кончится, я останусь одна, – и, упреждая его вопрос, ответила: – Братья пойдут своей дорогой, и все в отряде тоже своей. Нас объединила боль потерь и жажда возмездия. Но когда месть свершится, человек больше не идёт её тропой. Я хочу забыть всё и начать жить заново.

– Я пойду с тобой! – горячо отозвался Далер. – Нешто дорога твоя столь узка, что мне не встать рядом?

– Каких безумств ты невольник? – простонала Демира. – Я спросила тогда и теперь повторяю! Как случилось, что встреча со мной спутала мысли твои и намеренья? Как ты сбился с пути своего и вслепую бредёшь по чужому?

– Я полюбил тебя, Демира, – спокойно и просто признался Далер.

– Кого ты полюбил? – Она подняла голову и смотрела теперь ему в глаза. – Меня? Или жрицу Солнца? Девушку, которая не побежала за тебя замуж, польстившись на сытую жизнь, красные сапожки и расшитые платья? Что я равнодушно отвергла союз с тобой, желая служить богу света, а не мужчине, не это ли подогревало твою кровь, Далер?

– Так уж и равнодушно отвергла? – Он сдвинул брови в притворной обиде, встряхнул легонько её за плечи. Как легко, оказалось, принять её близость, точно всегда так было.

– Не так уж и равнодушно, – Демира не запиралась, улыбнулась ответно. – Сказать по правде, зацепил ты меня, Далер, всколыхнул душу. Ты ведь тоже не как все оказался. Ты слушал меня, как себе равную, и моей прихоти подчинился, молиться рассвету пошёл со мной. Я думала о тебе всю неделю, до той поры, как, – она осеклась и с трудом закончила, – пришли солдаты.

– Надумала чего? – живо спросил он, отвлекая, не давая страшным воспоминаниям схватить её в когти.

– Надумала, Далер, – честно созналась Демира, – с пути заведомого сходить не чаяла. Лучше бы не приезжал ты, не мутил мне голову. Но я хотела тебя увидеть ещё раз. Понимала, встреча с тобой грозит ненужными мыслями, а всё равно хотела. Думала, справлюсь, ведь крепка моя вера, десять лет я провела в храме Солнца и вскоре навсегда вернусь в него... А прежде, чем уйти к богу, хотелось мне тебя ещё увидеть...

– Ни в какой бы храм ты не вернулась, – уверил Далер.

– Да надоела бы я тебе вскоре. – Она продолжала стоять близко, грелась теплом его рук. – Что связывало нас, Далер? Что ты ко мне почувствовал, что ты называешь любовью? Свою одержимость – обрести то, что не тебе предназначено? Наперекор предначертанному пойти, не как у всех чтобы было? А потом-то что? Наскучила бы я тебе, так и маялся бы всю жизнь, работал на прокорм жене да ребятишкам.

– Да я люблю тебя, Демира! – простонал Далер в досаде, что она не слышит его, не желает понять.

– Кого, – снова спрашиваю, – ты любишь? – Демира невесело рассмеялась. – Ту жрицу Солнца, недосягаемую, непонятную? Или меня, теперешнюю? Взгляни на мои руки, Далер, они в крови по локоть! В глаза мне посмотри: в них нет больше света! В душе моей вечная ночь! И каждое утро, просыпаясь, я не понимаю, где я, что вокруг! Всё, точно нескончаемая песнь скальда о ком-то, но не обо мне! А я её слушаю! Я не своей жизнью живу, Далер! И братья! Ты знаешь, сколько мужчин брали меня? Теперь вот братья! И что же, ты за ними, как собака, доедать бы стал?

– Совсем себя с грязью-то не мешай! – осадил её Далер. – Прежде полна была достоинства, а нынче что же, с обглоданной костью себя равняешь? Небось, не братьев воля, а твоя, что ты с ними, с обоими?

– Моя, – согласилась Демира, – но не по любви это. От отчаяния. От того, что нам так легче, втроём, чем по одиночке.

– Видел я, как ты на них смотришь! – ревниво возразил Далер. – Что говоришь им, как о них заботишься! Не ври мне, Демира, что не по любви с ними!

– То другая любовь, Далер, – созналась она, – не та, что бывает, когда сердца чисты и руки кровью не замараны. Не дай боги познать тебе такую любовь. Пойдём. – Она шагнула с берега, потянула его за собой. – Ещё в храм подняться хочу с главного входа, сказала, – а после на рудник пойдём. И не мечтай больше! – твёрдо закончила напоследок. – Не была я твоей и не буду никогда! Так сложилось и не поменять!

– Посмотрим! – не уступил Далер.

Заметно полегчало Демире, как всякий раз бывает с человеком, когда к месту упокоения родных приходит. Может, земля родная сил придала, а может, предвкушение того, что задумала сделать. И Далер повеселел. Всё пустяки, мелкая монета: её падение, её мужчины, даже её одержимость местью. Она жива, это главное. И не порвались тонкие ниточки, давно и случайно, но крепко связавшие их. Она, живя долгое время в уверенности, что он предатель, он обрушил на неё неизгладимое горе, он виновник всех её потерь, сумела отмести от себя чёрную ненависть и вновь доверяет ему как другу.

Он взял её за руку, подтянул к себе. Она хлопнула его по плечу, рассмеялась:

– Ну, чего ты? Сказала же!

– Да знаю! – отмахнулся Далер. – Вернёмся в крепость, и ты опять будешь с ними, а на меня и глядеть не станешь. Но сейчас-то ты со мной!

– Дурень! – Демира оборвала смех. – Там, в крепости, моё начало на волоске висит. Имя Хрюши ещё укрепляет, его последняя воля. Он перед смертью мне передал командование.

– Я знаю, разбойники сказывали, – кивнул Далер.

– И братья, как две скалы, меня охраняют, и потому все слушаются, но время утекает, слабеет их дух. Так жить, как мы, нельзя, Далер, одной войной и местью. Они устали от крови и стали, потому пьяным зельем заливают разум. Они ведь люди, а не звери, все мира хотят, построить дом, сеять хлеб, любить женщину, растить детей... Ежели в ближние дни не схватиться нам в битве с главным врагом, бунт случится в отряде. Пора заканчивать, Далер. Довершить возмездие, разойтись, отмыться и дальше жить.

– Я с тобой останусь, Демира, – решил он, – что бы ни случилось.

– Ну, и дурак, – заключила она.

– А если скажу, что идти мне некуда?

Демира остановилась, оглядела его. Говорит серьёзно, а в серых глазах лукавство проглядывает.

– Красивый ты до чего! – невольно вырвалось у неё. – Волосы, будто лён отбелённый! – Протянула руку, погладила его по виску, убрала за спину длинную прядь. – Боги с такой красотой рождаются! А ведь не врёшь, идти тебе некуда, – кивнула согласно, – но всё же есть один путь. Жрецом бы тебе стать, Далер, с твоим умом, с твоей холодной красотой и умением собой владеть. При храме жить лучше, чем в мире. Там просто и понятно всё, там нет боли, зависти и разочарований.

– И жизни нет, и нет любви! – заключил Далер. – Нет, в святилище пойду лишь тогда, когда ты меня туда приведёшь и рядом с собой жрецом возвеличишь.

– Не богохульствуй, балалай! – нахмурила брови Демира. – В одном храме не можно служить мужчине и женщине! Мы близко уже к святому месту, – добавила, – а потому помолчи сейчас.

– В одном храме служить не можно, а с собой меня ведёшь, – не удержался от поддёвки Далер.

Она вздохнула только, но отвечать, спорить не стала. Он не подначивал её больше, молча поднимался с нею по бесконечным ступеням, ходил по обугленным коридорам, стоял у полуразрушенной колонны молельного зала, дожидаясь, пока она окончит молитву. И в святилище огонь потрудился в полную силу, ничего не оставил: ни человеческих останков, ни мебели, ни утвари, лишь чёрные камни мёртвых стен.

Демира сделала всё, что хотела, и они покинули опустошённый храм, оставив ветрам кружить облетевшие листья на его террасе да холодным дождям вымывать серый пепел.

Глава 28

План на весну

Демира повела Далера вдоль подножия горы. Сожжённая деревня осталась с правой стороны. Склон в этом месте напоминал нос огромного башмака, далеко и полого выступал вперёд, Прошлой ночью они поднимались с другой стороны, более отвесной, похожей на растоптанный задник.

– Нешто боги против, чтобы я месть до конца довершила, туманят разум мне? – вздохнула Демира с сожалением. – Почему я не догадалась сразу спросить тебя о дороге? Почему прежде с Бойки спытала, а не с тебя? Раньше бы нам сюда пойти, Далер! Этот их главный, с носом, как у коршуна, он по теплу здесь быть должен! Чтобы собрать всё золото за лето намытое и свезти в столицу! А ныне река обмелела, к зиме дело, мыть нечего! И боюсь я, пуст рудник, отъехали собаки в город зимовать, и не пожгу я их, не поквитаюсь!

– А жечь-то чем собралась, Демира? – удивился Далер. – Что поджигать тебе, коль река там да песок? Нешто с небес огонь извергнуть можешь?

– Я покажу тебе, мы уже близко, – ответила она, спускаясь ниже лишь ею ведомой тропой.

– А я о другом думаю, – признался Далер, – с того дня, как тебя встретил, из головы не идёт. Всё кручу и кручу, точно бесконечные жернова... Как я проглядел, не прочёл, что пёс этот помойный, Гир Сен – угли раскалённые ему под пяты в преисподне! – доложит Аль Магруфу про твой амулет, Демира! – простонал отчаянно. – Ведь пьян был собака! Думал я, заспал он мысли те! Уезжал ведь смурной, похмельный и до первой стоянки ещё выжрал ту баклажку с пивом, что сестра твоя дала ему в дорогу!

– Сестра... – горьким эхом откликнулась она.

– Он ничем себя не выдал, Демира, – продолжал Далер, – ни словом не обмолвился в пути! Никак не встревожил дум моих! Я и предчаять не мог, что он в башке своей поганой держит!

Демира остановилась, обернулась, шагнула назад, положила руки ему на плечи и крепко сжала.

– Далер! – в её глазах застыла боль, но голос звучал тепло. – Довольно! Не терзай себя. Ты не виноват в том, что свершилось. Что я пеняла тебе, в чём обвиняла, за то прости. Мне жаль тебя, что ты сейчас здесь, что весь год меня оплакивал... Мне страшно за твою порушенную жизнь, за мечты твои несбытные... Как трудно тебе, сильному духом, гордому, умному, оказаться не властным над чувствами... Но я не разжигала огня в твоём сердце! Меньше всего я этого хотела! Боги, глупые, злые боги зачем-то заставили его вспыхнуть и смеются над твоею мукой, не оставляя надежд на утоление!

– Не оставляя? – он перехватил её руки, сжал в своих, подтянул её ближе, вгляделся в чёрные глаза, зная, что не увидит в них лжи и притворства.

– Да, Далер! – горячо и искренне отозвалась она. – Булат и Халзан мне сейчас, как правая и левая рука, мне не выстоять без них! Я своим телом окрестила их, мы едины втроём, слиты, как три месяца слиты в зиму, весну, лето или осень! Я не оторвусь от них, не уйду к тебе!

– А не было бы их, Демира, ты могла бы со мною быть?

– Да, – не запиралась она, – могла бы! Но сложилось так и не поменять! Не тешься надеждой! Иди со мной, утоли свою месть, но потом уходи, Далер! Тебе надо жить! Ты встретишь ещё девушку, что станет твоей женой...

– Встретил уже! – грустно усмехнулся он. – Во второй раз! В первый – её бог стоял между нами. Во второй – её выбор других мужчин. Боги глупы и злы? Нет, Демира, не боги творят зло на земле, но люди! А боги никогда не сталкивают просто так человеческие дороги! И нас свели не напрасно! – он отпустил её ладони.

– Если бы можно было родиться вновь, Далер! – воскликнула она. – Начисто жить начать, в мире без боли! Пойдём! – поторопила. – Дорого время!

Он замолчал, прибавил шаг. Мелкие камешки шуршали под ногами. Путь спускался низиной а потом опять поднялся каменистым склоном, и в нём увидел Далер вход в пещеру.

– Да, туда, – угадала его вопрос Демира, – но прежде вот что тебе покажу, смотри.

Она прошла в сторону, остановилась, разглядывая что-то под ногами. Далер приблизился, она стремительно обернулась, вскинула руку:

– Стой!

– Что там? – удивился он, увидев бочажок грязной воды. – Боишься, что ноги промочу?

Демира сбросила с плеча дорожный мешок, вынула из него огниво, обрывок опалённой на костре тряпки, высекла искру, поймала огонь и бросила тряпку в лужицу.

– Смотри теперь, какая это вода! – усмехнулась невесело.

Далер глазам не поверил. Тёмная поверхность вспыхнула, пламя разбежалось по ней, охватило, горело ровно и не гасло.

– Это как, Демира? – изумился он. – Это твоё колдовство? Как может гореть вода?

– А это не вода, – пояснила она, – это кровь земли. Как та, что в колодце, в глубине горы. Тут она наружу выступает, а дальше ещё такие лужи. Эта кровь вспыхивает и не гаснет. И если ею облить дерево, а потом поджечь, сгорит мигом. А камень обольёшь, воспылает и камень. Всё загорится: и железо, и песок. Вот какая это вода.

– Это ж сила великая! – Далер смотрел на пляшущие язычки огня, что горели безввучно, но дым от них шёл густой, чёрный.

– Наследие моей родной земли! – подтвердила Демира. – На человека плесни этой воды и кинь уголёк, сам угольком станет. Но это ещё не всё. Если смешать эту воду с песком, то получишь смолу, что застынет крепко, как стекло. Хорошо камни скреплять при постройке, но мы сюда не строиться пришли. Давай, Далер, согребай песок, чтоб погасить огонь, дым нас выдаст.

Вдвоём они быстро засыпали пламя и вернулись ко входу в пещеру. Демира взяла Далера за руку, шагнула внутрь. Коридор узок был, двоим не разойтись. Она повела его за собой, на ощупь выбирая дорогу.

– Погоди, постой, чего блудить в потёмках? – он остановился. – Факел сделаем, зажжём!

– Ты мудрец, видят боги, – фыркнула Демира, – а я глупа, как курица, не догадалась! Нельзя с огнём туда! Идём, – и потянула его вперёд.

Её маленькая ладонь тверда была, держала крепко, но нежность тонкой девичьей кожи сохранила, работа и сражения бессильны оказались перед молодостью. Далер не совладал с собой, перехватил её пальчики и тихонько погладил.

– Топором не машу, по дереву не режу, маслом топлёным на ночь мажу, битвы ныне редки, чего им мягкими не быть? – тепло звучал её голос, не рассердилась на его невольную ласку. – Воину руки беречь надо, – напомнила, – а голову – и того пуще.

– Ты будешь учить меня искусству боя? – спросил Далер.

– Не буду, – отказала Демира, – если часто меня касаться станешь, одуреешь.

– Я с того мига, как тебя увидел, одурел, – горько усмехнулся он. – Однако ж вояка из меня никудышный, лишь пером махать горазд. Если в твоём отряде каждый ценится, то и я врага бить должен, а не сам под врагом убиться.

– Халзан тебя поучит, – не уступила Демира.

– Почему он?

– Потому как Булатка тебя лупить станет, отрываясь за прошлое, а воинскому делу не научит, – нехотя пояснила она, – ревнив он, дитё балованное. А Халзан научит.

– Гляди, как бы я твово Булатку не отколотил! – обиделся Далер.

Она лишь вздохнула. Густая, безмолвная тьма окружала их, и ему отчаянно хотелось схватить её в объятия, прижать к себе, припасть губами к её губам. И ощутить её ответный порыв, жар дыхания, густую, влажную сладость поцелуя.

– Держись за стенку, Далер, – велела Демира, вниз земля уходит и поворот тут.

Прошли ещё, повернули, и свет ударил навстречу узким лучом из расселины в стене пещеры. Демира подбежала к оконцу в каменном кряже, прильнула к нему. Далер подошёл, встал рядом, заглянул. Она коснулась пальцем его губ, закрывая их, призывая к молчанию.

Это мимолётное касание туго ударило кровью в виски, он едва сдержался, чтобы не схватить её запястье, не зацеловать донце чашечки маленькой ладони. На мгновение и она смешалась, поймав живую искорку нежности его губ под подушечкой пальца, и он почувствовал это. И понял, убедился доподлинно, что не чужаком остался для Демиры. Нити, связавшие их волею случая более года назад, не только не порвались в ветрах жизненных бурь, а утолщались и крепли. Но нельзя ей к нему приблизиться, разорвать своё единство с братьями, утратить весомость в отряде, и отряд тогда распадётся, а в одиночку ей мести не довершить. Он, если решил одною дорогой с ней идти, не должен сбивать её с той дороги. И слово себе дал Далер впредь не мутить воды, не лезть к Демире с непрошенной любовью.

В подножии стены текла река, уставшая, обмелевшая, терпеливо ожидающая начала зимы и отдыха под ледяным панцирем. Далеко обнажились бока глинистых берегов с высохшими отпечатками подошв истоптавших их сапог.

Внизу работали люди, таскали лопаты, ручные драги, проволочные сита для промывки грунта, лотки и рамки. Поодаль под навесом из сосновых веток стоял стол и две длинные скамьи, повыше на склоне – плетёные из веток и обмазанные глиной хижины.

– Это рудник, – шепнула Демира, – сезон окончен, убирают инструменты.

Работников было мало, шестеро всего. Они действовали быстро, но в их движениях не чувствовалось азарта, радости от завершения труда. Они не разговаривали друг с другом и смотрели лишь на то, что занимало их руки. За работой зорко следили два арбалетчика, готовые каждый миг отпустить тетиву. Ещё два солдата запрягали коней в телегу.

– Я боялась этого! – тихо простонала Демира. – Надеялась, что не рабов приведут, а своих наёмников. Если спущу огонь на них, ничего тут не останется, камни засыплют реку и рудник! Сгубить невинных ради кучки солдатни? Я не убийца!

– Они последние, готовятся в дорогу, – сказал Далер, – а путь ведёт через деревню, оттуда я его помню хорошо. Сыщем, где схорониться, ловушку сделаем, поймаем и перебьём их всех!

– Ни лука при тебе, ни меча, один кинжал, и что ты им сделать сможешь? – Она с сомнением покачала головой. – Их стрелами поснимать я одна могла бы, а рабы, увидев, что бьют их мучителей, так сами добивать полезут, мне помогут. Если хорошее место выбрать для засады, то положили бы ворогов и волю дали пленникам.

– Тогда пойдём немешкатно! – загорелся Далер.

– Сладко грезится, как стрелами им глотки прошиваю! – длинно вздохнула Демира. – Но не будем ловить их, пусть уйдут. А по весне вернутся мыть золото. И может, с ними будет тот главный, кто на коршуна похож, кто всех моих родных... – она не смогла договорить, горло сжало.

Отвернулась, долго смотрела на реку, потом закончила:

– За зиму мы всё точно рассчитаем. Где сами спрячемся, должно быть, в храме, где схороним коней... Полонных ночью заберём с золотомойни и охрану поснимаем. А поутру я силой бога Солнце накрою их огнём! И под горой упавшей навечной тайною останется рудник, чтобы золота того никто и никогда не видел больше!

Глава 29

Свет и тьма

Обратный путь оказался лёгким. Кони отдохнули, быстро несли всадников. Ночёвка спокойно прошла. Засыпали сразу, утомлённые долгой скачкой, и спали крепко. Далер держался данного себе обещания, не тянулся к Демире, не обнимал её спящую под предлогом согреть. Она и не зябла, ложилась у костра, заматывалась в кошму, привычная к лесным ночёвкам за месяцы разбойной жизни.

Когда близко уже до форта оставалось, припустила вдруг, коня не жалея. Он едва поспевал за нею, дивясь, как безошибочно запомнила дорогу, всего единожды проехав.

– Куда гонишь так? – прокричал, поравнявшись. – Последнее из коня выжмешь! Миронка яриться станет! И так коней едва на каждого всадника, а резерва и вовсе нет!

Её ответ испугал его. В другой раз отрявкала бы, что не его то забота, а теперь лишь бросила глухое:

– Шибче скачи, Далер! Беда случилась!

И мчал он последние мили, молясь, чтобы ошиблась она предчувствием.

Дозорные издали приметили своих, сигнал подали, ворота распахнули. Всадники въехали во двор, Халзан встречать вышел, и Демира всё поняла, едва спешилась и в глаза ему взглянула, пережжённым угольем смотревшие:

– Кто? – прохрипела пересохшим ртом.

– Булат, – ответил он и удержал её, поторопился успокоить: – Жив пока! Постой, послушай, Демира, не рвись, смотри на меня! – встряхнул её, прижал к себе. – Выдохни, остынь, попей! – потребовал. – Твоё отчаянье тут не поможет! – взял её за руку, повёл по ступеням.

Далер огляделся: никого нет, непривычно тихо, пусто. Где же люди? Покликал Мирона, не дозвался, оставил во дворе коней, вошёл в трапезную, черпанул из ведра воды, жадно выпил.

Демира сидела на лавке у стола, во все глаза смотрела на Халзана. Он говорил быстро, доходчиво обсказывая самую суть:

– Отрядишко мелкий попался. Булатка каторжан с собой взял проветрить, чтоб не кисли. А они же как дорвутся, краёв не видят. Пригнали телегу с овсом и вина бочонком. Вино они, ясны оченьки, в лесу ещё испробовали. А как они пробуют, ты знаешь, Демира, как не в себя льют. Въехали в крепость, едва о делах доложились, как орать давай да корчиться, блевать с кровищей. Каторжан трое преставились: Михан и Подар сразу, Кляп сутки мучился, орал дурником. Ярём одноглазый жив пока, в беспамятстве горит. И Булат так.

– Отравленное вино подослали, – давясь словами, еле вымолвила Демира, поднялась с лавки, скинула доху.

– И овёс травленый, – добавил Халзан. – То случай, что Мирон на радостях не всем коням отсыпал, полтабуна на выпас уводили хлопцы. Теперь коней у нас почти что вполовину убыло. Потому и тихо так, в овраг третий день свозят и пожигают там. В ставке, считай, пять душ народу.

– Потом про это! – оборвала его она. – Идём к Булату! – и застучала подковами сапог по ступеням.

– В печи похлёбка! – бросил через плечо Далеру Халзан, поспешая за подругой. – Поешь, и ей налей!

Демира влетела к горенку, где ночевали они втроём, где всё прибрано ею было, по-женски обихожено. Половики узорные для тепла, чтобы босые ноги не студить, пуховые подушки в луком крашеных наперниках, светец резной для лучин, сундук, застланный мягкой шкурой, чтобы сидеть удобно. Столик малый, подсвечник ставить, кувшин или посудину какую, покрыт вышитой отбеленной скатёркой.

Теперь на столике стояли два горшочка, чаши. У широкой кровати, где Демира спала, угревшись между братьями, топталась женщина, курила в воздухе пучком полыни. Повернулась на стук двери, и воительница увидела морщинистое, тёмное лицо, цепкие чёрные глаза.

– То знахарка, Кабарга, с деревни привели, – пояснил Халзан.

На постели недвижимо лежал Булат, до пояса голый, в нижних портах, бессильно разбросав загорелые руки в буграх мышц. Закинув голову назад, дышал в беспамятстве часто и хрипло. Кудри мокрыми колечками прилипли ко лбу, синие круги очертили закрытые глаза с длинными, на зависть девкам всем, ресницами.

– Булат, соколик! – Демира бросилась к нему. – Очнись, мой ясный! Открой глазки! Мой светик, как же ты... Очнись!

Дотронулась до его плеча и отдёрнула руку, опалённую жаром предсмертной лихорадки.

– Булат! – заорала дурниной, схватила его, приподняла, затрясла в исступлении. Захлебнулась в крике, увидев, как бессильно мотнулась его голова, точно мешок с мякиной, примотанный к палке, что для забавы детьми делались, в окна стучать, людей пугать.

– Не трожь его, Демира, не тереби! – Халзан оттащить её хотел, она обернулась, посмотрела на него, перевела взгляд с его лица – живого, смуглого, большеглазого, – на лицо Булата, в красных пятнах, с бледными, зеленью обмётанными губами, в которых с рваным дыханием гасли последние искорки жизни.

– Ох, лишенько! – зашлась в зверином вое, такой болью полосонул вид его безвольного тела, в котором знала каждую частичку, целовала и гладила. Точно умирающего Хрюшу оплакивала, заново проживая миг своей страшной утраты.

– Бабка, родная! – Демира отпустила Булата, кинулась к знахарке, схватила её за руки, закричала отчаянно: – Спаси его, исцели! Ничего не пожалею, всё, что хочешь, отдам!

– Не полошись, девка, – отозвалась спокойно Кабарга, вгляделась в её лицо, пронзила острыми копьями взгляда, – ступай, поешь, должна быть в силе. А после приходи, и спутника свово с собой веди.

Взяла со стола чашу, приподняла больному голову, поднесла к его открытым губам, влила, придержала, чтобы сглотнул.

– Спасёшь его? – Демира вцепилась ей в рукав, развернула к себе, с мольбой всматриваясь в такие чёрные, что зрачка в них не было видно, глаза.

– Всё, что умею, сделаю, – ответствовала хмуро знахарка, – а там, как боги порешат. Коль захотят оставить на земле ещё пожить, так поживёт. А нет – то нет, уже не обессудь. Богам виднее.

– Плевать мне на богов! – вскричала Демира. – Что им виднее, что они видеть могут?! И так отняли всё у меня! Не отдам Булата, не посмеют забрать!

– Ишь ты какая! – усмехнулась Кабарга. – Не отдашь? Тогда держать придётся крепко! Да накажи своей сестре! – сдвинула седые лохматые брови. – Чтоб не тащила!

– Сестре? – растерянно повторила Демира и вздрогнула, ощутив липкий холодок между лопаток.

– Сестре, – каркающим смехом расхохоталась знахарка, – что ж у тебя вон, аж два мужа, а у неё ни одного! Завидно ей, вот к себе и тянет!

– Что ты болтаешь, ведьма старая! – прикрикнул на неё Халзан, шагнул к Демире, положил ей руки на плечи, как делал всегда, желая дать поддержку, притянул к себе её, разом ослабевшую. – Если кто тянет на тот свет Булата, так только брат наш старший, Хрюша, а её родню не трожь!

– Брат твой, – Кабарга обернулась, потрясла узловатым пальцем, – на ступенях трона Кроноса вино пьёт в вечности и любуется игрою света! Её то девка-сестра! – показала на Демиру. – При жизни любви изведать не успела, одно насилье тока перед смертью! Теперь вот мужа себе просит!

– Заткнись, заткнись, ворона! – затрясло Демиру.

Как наяву увидала она Зофью, распятую на гумне перед амбаром, железные подковы сапог солдата, что встал ей на руки, и другого со спущенными портами, вжимающего сестру в окровавленную землю.

– Уговаривайся с ней, – понимающе усмехнулась лекарка, точно увидела всё то же, – проси. Но прежде ступай, поешь, лицо омой и руки. Потом приходи и белогривого этого сюда веди. Ступай. А я покуда всё тут приготовлю. А ты останься! – остановила Халзана. – Поможешь мне.

Демира вышла в коридор и отшатнулась, вскрикнула, закрылась рукой от возникшего пред нею видения. Девушка в белом, с длинными белыми волосами, с розово-красными глазами на белом лице, стояла в тёмном коридоре, прижав к груди тонкими белыми руками стопу льняных утирок.

– Ты кто? – прошептала Демира.

Чёрные точки зрачков в застывшей багряной лаве глаз прошили её иглой мёртвого взгляда, девка облизнула бледные губы и захохотала безумным, ухающим смехом. Точно крик выпи с болот в самую глухую полночь прокатился по коридору.

– Эй, что там у вас? – вскричал снизу Далер, побежал наверх, испугавшись того, что услышал.

– Форелька! Тихо будь! – Кабарга распахнула дверь, схватила девушку за руку, разом оборвав её страшный смех. – Внуча моя это, – пояснила, – Форелька! Вспомощница! Одноглазого вашего врачевала!

– Альбуска она, Демира, – поспешил успокоить подоспевший Далер. – Я видывал таких людей, коим боги красок в лицо и тело не дали. Их альбусами кличут! Они посланники богов!

– Скорбная она! – Атаманшу разбойников била дрожь. Вид лекарской внучки, смотревшей будто с того света, белой, как призрак, столь жутким был, что и Далер ощутил мороз, дохнувший в шею.

– Кого вы привели, Халзан? – воскликнула Демира. – Та ведьма! Эта безумная! Уморят Булата! Всех погубят!

– Чего боишься? – Кабарга поправила плат, на морщинистый лоб наползший, прищурила острые уголья глаз. – Всё страшное с тобой уже случилось! Отдай его своей сестре, а мы пойдём! Пущай подыхает!

– Нет, стой! – Демира схватила её за плечо. – Не уходи! Лечи его! Всё сделаем, как скажешь, только исцели! Пойдём! – взяла Далера за руку, потащила за собой вниз.

– Поешь, выдохни! – Далер усадил её на лавку. – На! – Поставил перед ней деревянную миску с плохо разваренными комьями проса в мясной юшке. Сел рядом.

Демира хлебнула раз, другой, поморщилась:

– Плохая похлёбка, и соли перекидали. На скорую руку, видать, варили и за огнём как надо не следили, не мешали варево, не до того. – Слёзы капнули в миску, она утёрла мокрые щёки, вздохнула горестно: – Доколе слезьми вместо соли еду приправлять буду?

Дочиста выхлебала, не привередничала, силы нужны. Пережить бы эти трудные дни, Булата поднять, там и знатный обед состряпать можно.

– Пойду, коней оботру, заведу в конюшню, а то во дворе бросили. – Далер встал, шагнул к двери.

Коней и так, раз-два обчёлся, этих бы не уморить после долгой скачки, обсушить, напоить.

– Не мешкай там, – попросила Демира, – бабка ждёт. Боюсь её! – призналась честно, с мольбой глядя в его серые глаза. – Она всё знает! Про сестру мою! Про тебя! Ещё не видя тебя, сказала, что ты волосом светлый! А внучка её! Точно из Аида возвернулась!

– А кто Булату помочь ещё может? – спросил Далер. – Где дохтура поблизости сыскать?

– Негде, – ответила Демира. – Один только Барсук бы и помог, он и меня с того света вытащил. А только в Агропе Барсук! Кого послать? Рисково! Признают – исказнят! Да и дально! Не поспеют, пока туда, пока обратно! Нет времени!