Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 331 (всего у книги 352 страниц)

Болотная грязь чавкнула под ногами, скрыла сапоги по щиколотку, потащила вниз. Демира рванулась, вытаскивая ноги. Холодная дрожь скользнула по спине, страх поднялся, схватил липкой лапой, стиснул горло.

– Сюда, сюда, – Булат схватил её за локоть, потянул, – за мной иди, след в след, поняла? – И она почувствовала твердь земли под собою.

– Я за ней, – отозвался Халзан, – придержу, коль оступится.

– Я держусь! – Демира обернулась, кивнула ему. – Всё, нашла дорогу.

Хрюша ступил на тропу последним.

Недалеко уйти успели, когда выбежали на берег солдаты.

– Бей их! – заорали, но железо не достало беглецов, слишком дальним оказалось расстояние.

И помня о наказании государевом за то, что упустили мятежников, солдаты бросились в топь, и тогда стрельный град достиг своей цели.

Атаман последним шёл, закрывая широкой спиной маленький отряд, и принял всю силу подлого удара на себя. Качнулся вперёд, зашатался, и вопль Халзана: «Братка!» далеко разнёсся над болотом и утонул в страшном крике Демиры:

– Хрюша!

– Куда? – заорал Булат, схватил её, метнувшуюся в сторону, и рывком затащил обратно на узкую полосу брода. – Нельзя! Нет назад пути!

– Хрюша! – орала Демира, вырываясь и давясь слезами.

– Вперёд, топай, давай! – Булат прескверно выбранился и потащил её за собой. – Дальше чистая вода пойдёт, лодки там! До них бы добраться! – Темень скрывала текущие по его щекам слёзы.

Халзан подхватил обмякшее тело атамана, на себе поволок. Хрюша оставался в сознании, пытался что-то сказать, но все силы ушли на то, чтобы облегчить брату задачу, помочь довести себя.

Демира тащилась впереди, вздрагивая, сгибаясь в рыданиях, Булат следил, чтобы она не сошла с тропы, и сам беззвучно плакал, отираясь суетно, размазывая грязь по щекам.

Хрюша спас их всех, закрыл спиной, будто щитом, своей жизнью заплатил за их право встретить новый рассвет. Толку-то, что вопили в шаге от берега солдаты, бессильные вырваться из топкого плена. Размахивали руками, ища опору, рвались вперёд, но увязали всё глубже. Молились, рыдали, захлёбывались болотной жижей, принимая холодную беспощадную смерть.

Разве окупят их поганые души жизнь атамана и тех, кто собой прикрыл отход отряда, и других, кто сложил головы в мятежном городе?

Позади осталась заболоченная бухточка, дальше чистая вода пошла, лодки качались на ровной глади. Тяжёлые камни, как якорь, опущенные на дно, удерживали их, не давали унести течению. Разбойники спешно рассаживались, разбирали вёсла. Мирон схватил Демиру, бросил на скамью. Булат помог Халзану втащить в лодку Хрюшу. С полдюжины стрел торчало из его спины, кровь пропитала шерстяную рубаху, стекала вниз, промочила порты, в сапогах хлюпала.

Мирон сел на дно лодки, принял на колени большое, бессильное сейчас тело атамана. Халзан осторожно уложил брата на живот, стиснув зубы, вытащил первую стрелу. Хрюша глухо застонал, Демира вскрикнула, метнулась к нему, огладила его лицо, волосы, обхватила голову, целуя, мешая слёзы с кровью.

Халзан схватился за другую стрелу, но тихий голос атамана остановил его:

– Не надо, братка… Смертный час близок, не хочу новой боли…

Отчаянный крик Демиры перекрыл плеск воды под вёслами. Разбойники гребли, уплывая от города, не видя за пеленой слёз берега в предрассветной дымке.

– Не умирай! – молила Демира, зацеловывая окровавленные Хрюшины руки. – Только живи! Доплывём до берега, лекаря сыщем… Потерпи, милый!

– Тише, ласточка, помолчи, – судорога исказила лицо атамана, – не плачь, послушай меня.

– Всё, не плачу, слушаю, – дрожащими руками она отёрла мокрые щёки, – говори, Хрюша, говори.

Его рука крепко сжала её руку, и голос прозвучал твёрдо, привычно для командующего:

– Теперь ты главная. Ты сумеешь всех объединить, не дашь упасть. Ты знаешь как. Вы, – обратился к братьям и прочим разбойникам, – слушайтесь её. А ты, – взглянул на неё сурово и закончил, – до конца иди! И тогда только остановись, когда увидишь у ног своих пепел костей Аль Магруфа! Поняла меня?

– Да, атаман! Всё исполню, клянусь! – Она склонила голову, коснулась губами его лба.

Хрюша поднял руку, дотронулся до её волос, погладил.

– Ты лучшее, что со мной случилось, – признался.

– Не надо! – рыдания сжали ей горло.

– Сказала, плакать не будешь! – напомнил атаман.

– Не буду, не буду! – уверила она, спешно вытирая глаза.

Осознание неотвратимого сжало грудь ледяными тисками, и Демира жадно всматривалась в родные черты, боясь прослушать, пропустить последнее, что он скажет. Важное, то, что всю жизнь в себе несут и открывают лишь на исходе её.

И он сказал. Справившись с очередным накатом боли, разомкнул побелевшие губы и прошептал:

– Зубр я, Демира. Зубром меня нарекли.

Она задохнулась в крике, затряслась в плаче, кусая кулаки, обхватила его плечи, прижалась к ним мокрой щекой.

– Не плачь… – слова прозвучали последним выдохом.

– А-а-а! – заорала Демира, приподняла тяжёлое тело, затрясла в припадке слепого отчаяния. – Вставай, атаман! Вставай, веди свой отряд! А-а-а! Боги! Как можете вы быть такими безжалостными?! Солнце! Где твой свет?! Куда ты смотришь?! Вставай, Хрюша! Вставай!

Её, обезумевшую в горе, не трогали, не мешали выкричаться и, обессилев, рухнуть на дно лодки рядом с мёртвым атаманом. Когда перестала рыдать, сорвав голос, и застыла неподвижно, Халзан приподнял её, грязную, опустошённую, молча усадил себе на колени, обнял, закрывая от ветра полой своей дохи, и так доплыли они до берега.

Она ни слова более не проронила, ни слезинки, вдаль смотрела сухим, оцепеневшим взглядом, и её руки как лёд холодны были и не согрелись от рук Халзана.

Молча причалили к берегу, изладили носилки, положили на них тело атамана и зашагали на север. В лесном гарнизоне оставались верные люди, и отдохнувшие, сильные кони жевали в стойлах овёс, амбары не пустовали, оружия было в достатке. Вот только пешком до ставки цельный день идти, но, коль богам угодно будет, дойдут. Не битва вымотала маленький отряд, гибель начальника. Оттого брели медленно, придавленные горем, шатались, вздыхали и бормотали проклятия.

И заслышав топот копыт, опустили на землю носилки, подняли мечи, готовые встать в свою последнюю битву. Но не вражья конница выехала на опушку, свои. Симон, конюх, водил скакунов в ночное, пока стояли последние тёплые дни, и помощников с собою двоих взял.

Симон башковитый мужик был. Завидев зарево над городом, смекнул разом, что не пожар это, а вероломное нападение. И зная, что иного выхода из крепости нет, кроме как по болоту, повёл табун к озеру, спеша оказать подмогу атаману. Опоздал.

Сражённые горькой вестью, преклонили табунщики колени, постояли подле мёртвого тела.

– Что теперь? – спросил Симон. – И кто у нас главный?

– Я, – отозвалась молчавшая до того Демира.

– Ты? – Никлас, молодой и дерзкий разбойник, сощурил глаза, оглядел её. – Нами станет командовать баба? Это кто так сказал?

Халзан дёрнулся, Булат рот открыл, да молвить не успел, она вперёд метнулась, прыгнула на Никласа, с ног сшибла, села сверху, придавив коленями к земле.

– Что ты имеешь против, пёс? – взревела, локтем надавив ему на горло. – В атаманы не гожусь, по-твоему? Слабой меня считаешь? На силу проверить не хочешь? Может, сразимся? Победишь, принимай отряд под начало!

– Пусти! – простонал Никлас. – Бешеная!

– Ещё одно крамольное слово услышу, прирежу! – пригрозила Демира, поднимаясь.

– Оставь его! – Халзан подошёл, тронул её за плечо.

– Нас мало! – простонала Демира в отчаянии. – Из пяти сотен, что город держали, не наберётся и пяти десятков, притом с теми, что в ставке остались! Нас адски мало, ты понимаешь? И хуже всего, что мы врозь!

Никлас встал, отряхнул сухую глину с кафтана, потрогал шею, поморщился.

– Я в главари не рвалась! – жёстко прозвучал голос новой начальницы. – То была последняя воля атамана! Меня над всеми поставил! Не его! – показала на Халзана. – И не его! – кивнула в сторону Булата. – Выбрал бы кого из братьев, не перечила бы, сама бы его слушалась! Но он велел мне! И слушаться будете меня! Все! А кто противничать посмеет, железа отведает! Ясно? – рявкнула так, что мирно пасущиеся на опушке кони, всхрапнули, подавшись назад, заржали в испуге.

– Ну, коль на то воля атамана, – пробормотал Никлас, сплюнул, утирая кровь с разбитых губ.

При себе предпочёл держать мысли о том, кем приходилась Хрюше эта пришлая девка. Полюбовница, подстилка, шлюха. Разума лишился начальник, поддавшись велению плоти, похоть затуманила ему глаза. Должно, и погиб, её прикрывая, а умирая, над отрядом возвеличил. Мыслимое ли дело? Вперёд пропустил эту голодранку, братьев единородных подвинул!

– Вот такие, как ты, – Демира ткнула ему пальцем в грудь, – отворили ворота города государевым солдатам! Такие, как ты, маловерные, чёрное от белого не отличающие, пустили псу под хвост труды всего лета! Мы город в руках держали! Оставалось хлеба сжать, и всё! Сытая зимовка ждала! Ни одна собака к нам бы не сунулась, отбились бы, вчистую бы их расхлестали! Нет же, нашлись козьи морды! Лучшей доли возжелали! На что соблазнились? Думали, богато наградит правитель? Вельможный титул пожалует? Кому? Предателю? Да их головы первыми и полетели, когда солдаты в ворота входили! Не дурак Аль Магруф и не нужны ему люди, которые нынче нашим, а завтра вашим за медный грошик спляшут! И мне не нужны! – отрезала.

Прищурилась зло, оглядела отряд, спросила:

– Может, ещё кто думает, что я в атаманы не годна?

Тишина была ей ответом. Ни слова не сказали разбойники, стояли и смотрели на неё, ожидая решения. Молчание нарушил Мирон:

– Не об том хлопотать надо, кому повыше забраться, а об том, чтоб друг за дружку держаться! Смуту меж собой посеем, нас всех перещёлкают поодиночке! Тебя Хрюша командующей избрал, так тому и быть! Командуй!

– Мирон, тебе этого пустобрёха поручаю! – указала Демира на молодого разбойника. – Нет ему доверия! Глаз с него не спускай! В караул не ставь! В бои не бросай! Пущай в ставке сидит, чёрную работу выполняет!

– Демира! – Никлас бросился к ней. – Что ж так наказуешь-то? – взвыл в отчаянии. – Ведь при старом атамане разве где я окарал в бою? Разве смалодушничал? За что ж опала такая?

– За язык твой поганый! – отрубила она. – Ничё, потаскаешь воду, поколешь дровишки, подраишь котлы, подумаешь. Будешь вести себя должным образом, вернёшься в воинский строй! – И махнула рукой, давая понять, что разговор окончен. – По коням! – приказала. – Благодарю тебя, Симон, – в пояс поклонилась конюху, – ко времени твой табун! Теперь, коль богам угодно будет, к полудню до ставки доскачем! В путь!

Демира ещё в дороге почувствовала слабость, да свалила всё на переход и страшное потрясение утратой. И в ставку прибывши, ощущая жар и биение пульса в висках, не подумала передохнуть, отлежаться, а поднялась наверх, в ту комнатку, где случилась их первая с Хрюшей близость, куда за лето наезжали так часто. Достала из сундука рубаху, ту самую, что расшивала атаману сестрица. Когда и атаманом ещё не был и не Хрюшей, а Зубром звался.

Зубр! Имя-то какое, грозное, сильное, под стать старшему из братьев, первенцу. Зубром был, а стал Хрюшей, свинячью кличку носил, приняв удар вражьей сабли в лицо.

Так и не узнала Демира, в бою получил он своё увечье или пытали, глумились над ним люди государевы. Всё в тайне держалось, имя своё настоящее и то лишь перед смертью открыл атаман.

Демира вздохнула, так что в груди рвануло, заболело. Но слёз не было, все выплакала. Внутри, будто в огромном пустом зале с высокими сводами, метался, разбиваясь о стены, гулко выл ветер. Демира взяла рубаху, порты новые, суконные, утирку и спустилась вниз. Вместе с братьями, молча, с сухими глазами обмыла и обрядила того, кого мужем считала и любила, чей авторитет чтила и не роняла себя, слушая и подчиняясь.

Разбойники сложили за крепостью высокий погребальный костёр, прочие хлопотали, варили кулеш, выкатили бочонок вина из погреба на помин души атамана.

Хрюшу подняли на золотыми нитями затканное покрывало, сложили на груди руки, подали в ладони колосья пшеницы, золотые монеты. Потом разбойники подходили по очереди и что-нибудь оставляли в ногах атамана. Последний, прощальный дар. Кинжал, стрелу, златый перстень, пояс с красивой пряжкой.

Что отдать было Демире? Хрюша не дарил ей украшений, знал, ненавистны ей драгоценности. Не носила она ни ожерелья, ни серёжек, что особенно дороги были, принятые из рук любимого. Топорик бы положить на костёр погребальный, тот самый, что куплял ей ещё в Магрибе Ливий, каким она зимой от смерти спасла атамана. В череп лучнику врубила, и стрела, предназначенная главарю разбойников, не достигла цели, воткнулась в бревно стены.

В Кирхуке остался топорик, доспехи и лук со стрелами, лишь меч успела схватить в спешке.

Демира приблизилась к смертному одру. Долго смотрела на спокойное лицо атамана. Чистый белый лоскут закрывал то место, где прежде нос был, скулы заострились, резче очертился подбородок, и длинные, пушистые ресницы, что любой девке в радость, смягчали грозный образ, делая его тихим, торжественным.

Демира протянула руку, дотронулась кончиком пальца до Хрюшиных ресниц, погладила, чувствуя, как стынет сердце от холода мёртвого лица под рукой. Не мягкое живое тепло небритой щеки ощутили пальцы – твёрдость и неподатливость остановившегося бытия.

Опять пришли слёзы, полились легко по проторённой дороге, без судорожных всхлипов, без криков и проклятий. И жар, паливший виски, сполз на лоб, сжал брови, стекая в глаза.

Демира перебросила на грудь косы, длинные, ниже пояса, вынула из ножен кинжал, отхватила правую у самого затылка и положила в изножье покойного, к прочим дарам. Она слышала, как разом ахнули разбойники, различила голос Булата среди прочих голосов и благоговейный страх в нём и склонила голову, сложила ладони, читая молитву.

Подошёл Мирон, окропил тело атамана розовым маслом, и Демира едва на ногах удержалась, такой сильной волной подкатила дурнота к горлу.

Розы, опять розы! Розовые лепестки наполняли мраморную ванну в купальне Аль Магруфа, когда готовили в утеху государю молодую жрицу. С того дня аромат роз казался Демире тошнотворным, связанным с болью, тленом, смертью. И сейчас – мёртвый главарь разбойников и сладкий, фальшивый, праздный запах.

Булат подал ей факел, Демира поднесла огонь к краю покрывала. Парча вспыхнула, пламя быстро побежало по ней, спустилось вниз, жадно пожирая сухие ветки, вверх поднялось, скрывая в оранжевых лепестках лицо атамана.

Взревел победно огонь, дыма столп взвился к небу, качнулась земля под Демирой, и не удержалась она на ногах, рухнула в беспамятстве перед пылающим погребальным костром.

Глава 22

В скорби и мести

Очнулась Демира в постели. За приоткрытыми ставнями неслышно вздыхала ночная темнота. На сундуке у двери тускло горела масляная лампа, бросая круглую тень на стену. На лавке у оконца дремал Булат. Демира окликнула его, удивившись, как слабо прозвучал её голос. Он вздрогнул, метнулся к ней, подхватил за плечи, помог приподняться, подсунул подушку под спину.

– На-ка, попей, – подал глиняную чашку с травяным отваром.

Она глотнула, разобрала вкус сушёной малины и зверобоя, лёгкую медовую сладость. Пригубила ещё и отставила чашку, не под силу было выпить всё разом.

– Костёр догорел? – спросила, хотя знала ответ.

– Мы уж курган над тем местом насыпали, – отозвался Булат и добавил, сожалея: – Ты три дни в горячке провалялась.

– С горя заболеть недолго, – согласно кивнула Демира.

А ведь убийство родных, всего племени не прошло по ней такой немощью. Тогда достало крепости и на правителя броситься с жалким своим оружием, и насилие выдержать, и кнут. И от болезни сумела оправиться, и меч в руки взять, и обучилась владеть им, и обрушила на головы тех, кто отнял у неё всё.

А гибель Хрюши последний камень из-под ног выбила, потому что с приезда в Кирхук за него держалась, он твёрдой землёй был. А не стало его, и потеряла опору, не устояла, свалилась. Теперь подниматься надо, если отомстить хочет.

– Три дни, – повторила Демира, спуская ноги на пол. – И чё там они? Ропщут, что командующая – тряпка, с горячкой слегла?

– Никто не ропщет, – усталостью был полон голос Булата. – Пусть только попробуют, мы с Халзанкой им живо пасти позатыкаем!

– Только ты с Халзанкой? – уточнила Демира.

Хрюшин братишка оглядел её, покачал головой и принялся терпеливо загибать пальцы:

– Мирон, Буслай, Бардаш, Корнил, Йохим, Секач, Воля, Белян...

– Ладно, – оборвала она, – стало быть, не попрекают?

– Сказал же.

– Подай порты, – попросила Демира. Взяла чашку и допила отвар.

Булат скользнул равнодушным взглядом по её голым коленям, а прежде, увидев бы раздетой, глазами бы плавил, соловьём заливался, ласковых слов не жалея. А нынче угрюм. Ни до неё, ни до утех, ни до чего, горе глаза застит.

Встал, взял с лавки порты, протянул ей.

– Надо в Кирхук разведчиков выслать, – сказала Демира, – узнать, чем нынче дышит город, много ли солдат...

– Дышит? – переспросил Булат. – Ты смеёшься, что ли, начальница? Аль Магруф сапогом на горло встал горожанам, вздохнуть не смеют!

– Откуда знаешь? – Она подтянула пояс, встала. – Никак убёг оттуда кто, доложились?

– Сам вчерась в разведчики ходил, – хмуро пояснил он, – баб своих проведать, ну, и прочее тоже...

– Проведал?

– Проведал, Демира! – Его чёрные глаза теперь в упор на неё смотрели, застывшим, мёртвым взором, будто выгорело на их дне всё живое. – Задорка моя, ежели ты не знала, вдовой с малолетним дитём хозяйство вела. Дом добрый у неё был срублен, корова, курки. Так к ей наутро после резни десяток солдат на постой встали, обеда запросили. А она в котёл крысиного яда насыпала и перетравила всех. Не успела уйти, только в ворота, а ей навстречу ещё солдаты и увидали, что трапезная полна мертвяков. Мечами искрошили Задорку, бабы говорили, что хоронить было нечего, в простыню собрали, так на костёр и подняли.

– А дитё её? – оседая на лавку, спросила Демира.

– А мальчонку в колодезь бросили, – глухо выдохнул Булат, помолчал и заговорил дальше: – К Чаруше тоже подселились двое, и после обеда стребовали баню затопить. А потом и её саму в баню покликали, чтобы спинку потёрла, ублажила. Она и ублажила, лохань с кипятком на их опрокинула. Пока те варёные орали да по земле катались, выбежала со двора, а там уж другие. Она от их, а куда бежать, позади дом оставался, а левее мельня, она туда, на самый верх забралась, в окошко сиганула вниз и заразилась до смерти. Погибель выбрала, чтобы в руки их поганые не даться.

Демира хотела сказать, но слова не давались, лишь беззвучно шевельнулись побелевшие губы.

– К вечеру, – закончил Булат, – солдаты выгнали на площадь горожан и привели туда два десятка баб. Самых красивых выбрали. Сказали, что у кого солдаты на постое, то прежде дитё хозяйки будет еду пробовать, не отравлена ли. А потом баб тех повесили в назидание непокорным. И Липочку мою! – простонал чуть слышно. – Ни за что! Задорка с Чарушей хоть сколько-то поганцев на тот свет отправить успели! А Липа! Ничего не сделала! Она ж у меня девочка тихая, робкая, – Булат не мог дальше держаться, заплакал, торопливо отирая мелкие злые слёзы, – всё молчала, – прошептал, – улыбалась, никому зла не делала. Чистой девушкой взял её, а она с первой ночки и понесла... Не пощадили, что тяжёлая, повесили, как и прочих!

Демира бросилась к нему, обхватила, прижала к себе крепко, будто могла закрыть от беды и боли.

– Три бабы были, – вскрикнул Булат, – три! И троих ребят бы родили, а нынче ни одной не осталось! Были бабы, нету баб! Дети были бы, не дали детям родиться! Брат был, убили брата! Никого у меня нет больше, Демира! Только ты и Халзан!

– У меня тоже – только ты и Халзан! – Она гладила его закаменевшие плечи, помогая выплакать горе. – Отомстим, за всё отомстим! За баб твоих, за Хрюшу, за моих сродников!

Булат отстранил её руки, отошёл, отёр глаза.

– Почти семь сотен солдат стоит в городе, – сказал жёстко, – цельный гарнизон! Жители перепуганы, шею разогнуть не смеют, работают на их глотки ненасытные. Когда пробрался в Кирхук, уже схоронили всех, дышать нечем было от дыма погребальных костров. И лица у горожан чёрные – от горя и копоти.

– Идём вниз! – велела Демира. – Совет держать будем! Но прежде к кургану меня сведи, где Хрюша лежит.

Она долго стояла и смотрела на земляной холм, и теперь Булат поддерживал её, обнимал, закрывал собой от ветра. Демиру шатало от слабости, она переплела свои пальцы с его, слышала, как он тяжело вздыхает, отвечая своим невесёлым мыслям. В груди болело, будто проглотила острый камень, и он застрял внутри, царапая рёбра, колол сердце. Нет Хрюши. И это навсегда.

Она повернулась, уткнулась лицом в грудь Булата. Не плакала, просто стояла, закрыв глаза, обдираясь щёкой о его грубую шерстяную безрукавку. Его ладони коснулись её головы, спустились вниз, погладили, убрали за ухо неровные пряди остриженных справа волос, поправили растрёпанную, неприбранную, одну теперь косу. Демира подняла голову, встретилась взглядом с его глазами – бесцветными, погасшими. Он молча взял её за руку и повёл обратно в крепость.

В трапезной комнате разбойники сидели за столом и играли в кости. Мирон подшивал пимы, Халзан рассматривал старую карту Кирхука и окрестностей, думал, сдвинув брови и запустив пальцы в густые кудри.

Демира подошла к нему, положила на плечи холодные руки. Он вскочил, повернулся к ней, обнял крепко.

– Замёрзла как! – охнул, сжав её ладони в своих. – Присядь, выпей вина, согрейся. Только вот в горячке металась, а на холод идёшь.

– Мы до Хрюши ходили, – пояснил Булат.

Принёс кувшин с вином, налил в деревянную чашу, подал Демире. Хлеба кус отрезал, сыру ломоть.

– Подкрепись, болезная.

– Похлёбка осталась от обеда, – вспомнил Халзан, – погреть? Поешь?

– Погрей, поем, – согласилась Демира.

Отпив глоток вина, она вдруг ощутила сильный голод и обрадовалась. Значит, отступила хворь, возвращаются силы.

Халзан к печи пошёл, а Демира придвинула к себе карту, задумалась, рассматривая изгибы дорог.

– Хлебай на здоровье, – Халзан поставил перед ней миску. – Жидковата, последняя, а ты хлебца накроши.

– Спасибо, золотой. – Она зачерпнула ложкой варево, принялась есть.

– Думки есть у тебя какие? – спросил он, перехватив её устремлённый на карту взгляд.

– Есть немного, – кивнула Демира. – Дозоры исправно ставите? – спросила.

– Нравится мне наша командующая! – коротко рассмеялся Булат. – Какова, а? Только от жопы отлегло, тут же дозорных с нас справляет!

– Поговори мне! – привычно отругнулась она. – Так что? Ставите?

– Так не пальцем же деланы, Демира! – взвыл обиженный меньшой.

– Добро, – отозвалась она. – А на дороге ставите?

– На дороге – нет, – ответил Халзан.

– А надо бы!

– Людей мало, Демира! Хотя, пока ты хворала, полдесятка прибавилось!

– Полдесятка! – она облизнула ложку, улыбнулась. – Славный прибыток! Откуда они прибились? Никак с Кирхука бежать посчастливилось?

– Не, – махнул рукой Булат, – то деревенские!

– Деревенские? – лицо Демиры помрачнело. – Как дорогу нашли? Хрюша никому не велел о ставке сказывать! – добавила запальчиво. – Свои только и знали! А кто в городе к нам примкнул, те не ведали!

– Я их привёл, – сказал Булат, – когда с Кирхука шёл. В лесу встретил.

– Чужим путь сюда заказан! – жёстко напомнила начальница. – Никому теперь не верю! Сыщется слабый духом, сдаст нашу ставку!

– Не, – уверил меньшой брат, – эти не сдадут.

– Так, – Демира поднесла к губам миску, допила остатки похлёбки и отставила пустую посудину, – нужны дозорные на дороге в Магриб. Но прежде надо сыскать соглядатая в Кирхуке, чтобы беспрепятственно сюда приходил раз в седмицу, вести приносил. Или знал, как иначе известить, ежели самому пойти не сподручно. Нам нужна постоянная связь с городом. Ты в Кирхук как прошёл? – спросила Булата. – По озеру?

Он кивнул.

– Другой дороги-то нет. Ворота охраняют денно и нощно.

– А брод как сыскал? – удивилась Демира. – Со стороны воды-то как на брод выйти, в болоте не утопнуть?

– Кривжиной избы конёк крыши прямёхонько на брод глядит, – пояснил Булат, – надо лишь лодку на него править, и точнёхонько в брод упрёшься!

– Так ночью не видать же конька!

– Видать! – возразил меньшой. – Он на его болотных гнилушек навесил, какие в теми зелёным светятся!

– Ступени Кроноса к его подножию! – от сердца сказала Демира. – И после смерти помогает нам Кривжа! Добро! Стало быть, ждите гостей, псы государевы! Слушайте, – сказала товарищам, – поступим так...

Неделею позже задремавших постовых разбудил людской крик, погнал на главную площадь Кирхука. Солдаты растолкали толпу, пролезли вперёд и взору их предстало страшное зрелище.

Посреди площади рос большой старый орех. В его тени любили отдыхать торговцы, путники привязывали коней ко вбитым в ствол колышкам, в дни свадеб женихи украшали ветви дерева лентами. Верили, чем выше влезут, тем дольше проживут с супружницей в любви и согласии. Иные ленточки трепетали на самой верхушке, куда только кошке впору забраться.

А нынче на толстых нижних ветвях болталось в петлях восемь трупов. И у всех были изуродованы лица, вырезаны носы. Отряд Демиры передавал привет правителю, справлял поминки по атаману.

– Ка-ак? – взревел, наливаясь багровой яростью, командующий гарнизоном. – Откуда вошли? Живы, стало быть? Не утопли в болоте? Посты удвоить! Прочесать лес! Найти!

Того и надо было Демире, из города солдат выманить. Числом государевым воинам уступая, её отряд оставлял за собой первенство позиций, зная в лесу каждую тропу, каждый овражек. А солдаты топали по незнакомой местности наугад и попадали в хитроумно расставленные ловушки. Более сотни за неделю сгинуло.

Тогда отправил командующий гонцов в Магриб, но и те пропали на проклятой дороге. Не зная, как извести мятежный отряд, трясясь за свою шкуру, заперся начальник с остатками воинства в крепости, а в Магриб послал почтового голубя. Все худые вести честно обсказал, не страшась гнева правителя. Всё одно – кара: там плаха, тут разбойники вздёрнут и нос отрежут. И остался ожидать ответа да бессоницей маяться, вздрагивая в постели от каждого шороха.

В последнюю вылазку перехватили разбойники десяток солдат, везущих из Магриба в Кирхук две бочки крепкой медовухи. Люто бились. С Демирой всего трое были: Белян, Буслай и Секач. На каждого по два, а то по три противника выпало, но внезапность послужила союзницей мятежникам. Выскочили из леса, врубились в колонну, сразу положив четверых, и закипела битва. Когда сразили всех, оглядела атаманша товарищей своих, порадовалась, что живы, целы, лишь Буслайке вскользь по руке досталось. И велела в кучу свалить убитых, прямо на залитой кровью дороге. А после посымала с их голов шеломы и один на другой составила. Точно миски после знатной трапезы.

Разбойникам не по себе сделалось. К врагу нет жалости, но над мёртвыми зачем глумиться? Не по чести, не по-людски поступок! Мёртвые сраму не имут, но убил, и сведены счёты! Больше нечего делать!

– Это посланье Аль Магруфу! – сквозь зубы бросила Демира. – Пусть, когда увидит их, уразумеет всю глубину моего милосердия!

И никто из троих не посмел возразить в ответ.

Вернулись в ставку засветло, коней привели, богатую добычу. Обрадовались разбойники дубовым бочкам, будет чем горло промочить после ратных подвигов. Булат и Халзан дожидались свою начальницу, скрывая волнение, прогоняя худые мысли. Бросились навстречу, заключили в крепкие объятия.

– Обождите, замараю вас, – сказала Демира, отстраняясь, – кровь их поганую смою сперва.

– Хромаешь чего? – встревожился Халзан, увидев, как идёт она, припадая на левую ногу. – Ранена?

– Ушибла, – ответила она, – камня не заметила. Пошли на двор, – попросила, подавая ему кувшин, – полей, умоюсь.

После гибели Хрюши они мучительно нуждались в друг друге – Демира, Булат и Халзан. Точно, собравшись вместе, могли заполнить бездонную пустоту в душах своих. Подолгу молчали, сидя рядом, грелись, прильнув плечо к плечу.

Живой нрав Булата помалу брал своё, вытаскивал его из бездны отчаяния. Опять шутил меньшой, говорил скабрёзное, восхвалял дивную красу командующей. Демира беззлобно отругивалась, грозила разными карами. Только дальше слов дело не шло, не распускал Булатка руки, как в былые дни. Точно надломилось в нём что-то после гибели Хрюши и кирхукских женщин.

Демира принимала его дурачества так же спокойно и безучастно, как принимала молчаливую любовь Халзана. Средний брат не то, чтобы осмелел после гибели старшего, а просто держать в себе то, что сердце наполняло, не мог больше. И сейчас, глядя, как умывается Демира, замер, перестал воду лить и поставил наземь кувшин. Она обернулась недоумённо, окликнуть его хотела, а он опередил, взял в ладони её лицо, наклонился и коснулся губами её губ. Лишь на миг, чуть дотронулся и отстранился, будто сожалея, что опять сорвался, не устоял. Повернулся и в дом пошёл.

Так было уже, раза два или три. Молча подходил к ней, наклонялся, целовал, едва касаясь, и уходил.

Демира вздохнула, бросила на плечо утирку, пошла следом. Подойти бы к Халзану, обнять крепко, погладить застывшие плечи, прижаться губами к тёмным, пахнущим ветром и осенью кудрям, точно таким же, как у Хрюши... И Булат стоит у печи, скрестив на груди руки, отстранённый, далёкий, заледеневший в своём горе и своём одиночестве. Смотрит в никуда. Глаза – глубокие, чёрные, точно такие, как у Хрюши... И она – выжженая внутри, бессильная сделать первый шаг. Нет Хрюши, и жизни нет. Плывут по течению, как щепки разбитого кораблика, подхваченного ливнем.

– Мы медовуху-то будем нынче пробовать аль нет? – выдернул её из оцепенения весёлый голос Мирона. – А, командующая? Не зря, небось, везла-то, надрывалась?

– А ты всё туда же, старый мухомор! – подначил его Булат. – В твои года киселёк овсяной хлебать да ложиться с петухами!

– Старый конь-то борозды не портит! – заершился Мирон.

– Но глубоко и не пашет! – осадил его языкастый меньшой.

– Так чё, командующая? – встрял и Буслай. – Распробуем трофей-то? Мне рученьку посечёну залечить надо, а то не усну!

– Да кто ж вам не даёт? – пожала она плечами. – На здоровье! Не упейтесь в дрова только!

– Сама-то спробуешь? – спросил Халзан.

– Чего ж отказываться? – она грустно улыбнулась. – Айда на стол накроем.

Собрали нехитрую трапезу, каша, сало да хлеб. Притащили кадушку груздочков свежего посола. Не богаты запасы, но хлеба вволю, и то радует. Мирон выбил из бочки пробку, нацедил в ендову, хлебнул, крякнул и довольно отёр седые усы.

– Ай, да начальница! Уважила! Хорошо зелье, крепко! За твоё здоровье пью! Сто лет живи без хвори!