Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

И тогда Демира снова обрела голос, но в рёве пламени и воплях гибнувших людей никто не услышал её крика. А потом она смогла подняться на ноги и уже не кричала. Стояла и молча смотрела, как горит её деревня, как гибнет её мир, и умирала, сгорала с ним вместе. Потом опустилась на колени, едва не упала, трудно удержаться, когда за спиною связаны руки. Но выпрямилась и смотрела до конца, как рухнула крыша, как разлетелись в стороны алые искры, и одна упала ей на платье, прожгла до колена. Демира опустила голову, прощаясь с соплеменниками, и стала читать молитву.

Солдаты, грузившие телеги разномастным добром, остановились, обернулись. На миг чувство гадливого страха охватило их подлые души. Исполненный глубокой силы голос жрицы звучал как древнее пророчество, как страшное проклятие, способное настигнуть всюду, куда бы ни шёл каждый. Последняя оставшаяся из рода солнцепоклонников, она молилась, и несокрушимой верой были полны слова её. Жрица Солнца провожала сродников в вечность, к ступеням престола Кроноса, и призывала богов покарать душегубцев.

– Замолчь! – взвизгнул по-бабьи тот арбалетчик, что убил вилами Рику, подскочил к Демире, хотел ударить её, но его руку перехватил предводитель.

– Ты испортишь подарок государю! – усмехнулся он. – Жрица солнца, нецелованная дева! О, Аль Магруф будет доволен!

– Светило испепелит тебя! – Демира смотрела теперь на него, и не скорбь, не боль звучали в её словах, а грозная решимость и ледяная ненависть.

– Меня испепелит твой бог? – Он схватил её за плечи, развернул в другую сторону. – Смотри, безумная жрица! Вот твой бог!

Столб чёрного дыма поднимался над горой, где прежде возвышался ослепительно-белый храм Солнца! Демира пошатнулась, закрыла глаза, не веря в увиденное.

– Что ж не защитил деревню бог твой? – хохотал главный. – Что ж не сжёг моих солдат, вошедших в его храм? Твой бог – ничто! А его жрицы – шлюхи! Они визжали как свиньи на потеху моим молодцам! Вы – стадо баранов! – Он с отвращением сплюнул. – И мои солдаты резали твоим сродникам глотки, как баранам!

– Может, зря, мой господин? – осмелился возразить один из стрелков. Но нет, не потому что пожалел убиенных! – Они своё дело давно знают, – пояснил он, – пущай бы дальше работали на руднике рабами!

– С корнями извести смутьянское племя! – взревел начальник. – В Киммерии народу много, будет кому вынимать из недр золото! Скрыть богатство от государя, да как вы посмели? – Он схватил Демиру, встряхнул, проорал ей в лицо, брызгая слюной:

– Вы ничто, и вашего на этой земле ничего нет, здесь всё принадлежит государю! Вас больше нет, жалкое племя безумцев, и тебя тоже не будет, безмозглая жрица! Когда Аль Магруф натешится тобой, он свернёт тебе башку, как я свернул её тому старому дурню! – Предводитель сжал руку в кулак, а другой сделал выразительный жест, каким откручивают головы петухам и курам.

Он говорил о дедушке! Он убил старика! И когда Демира поняла это, разум перестал держать её в сознании. Ноги ослабели, подкосились, она упала на окровавленную траву, и блаженное забытьё овладело ею, закрыв от глаз это страшное утро.

Глава 6

Сочувствие госпоже Месть

Дорогу до столицы Демира не запомнила.Её бросили в телегу, на мешки с солью, обоз пошёл, бесконечно и нудно скрипели колёса, подпрыгивали на ухабах. За время пути тонкая белая пыль осела на волосах девушки, запеклась на губах едкой коркой. Горькую истину успела познать последняя из рода Солнца: у слёз и соли одинаков вкус.

Как засмеркалось, отряд стал на привал. Демиру стащили с телеги, дали напиться. Подошёл предводитель, оглядел её и велел развязать руки.

Пленницу посадили у костра, зорко следили за каждым движением, но не отпускали в её сторону шуток, не лапали, не донимали.

Демире было всё равно. Она будто во сне пребывала. Сидела, смотрела на огонь, слышала далёкие разговоры и смех солдат, натешившихся насилием и разбоем, и безразлична была к дальнейшей судьбе своей. Что может быть хуже того, что свершилось? Нет больше солнцепоклонников. Нет дедушки, нет сестёр, нет соседей. Никого не осталось. И храма Солнца больше нет.

Стемнело. В руки ей ткнулось что-то, до слуха долетел сердитый окрик. Она опустила голову, посмотрела. Пьяный солдат совал ей миску с кашей.

– Бери и жри, жрица! – хохотал он. – Какая жрица не любит жрать?

Что ему нужно? Демира смотрела в раззявленный смеющийся рот и не понимала. Чего он хочет? Что это? Каша? Он хочет, чтобы она съела кашу? Она, видевшая, как горят в огне её сородичи, будет хлебать кашу?

Добрая каша, жирная, масла не пожалели, жёлтой лужицей натаяло оно в серёдке, блестит, точно большая золотая монета. Золото! Кровавое золото!

Горло стиснуло, желудок толкнуло вверх, Демира согнулась, и выпитая вода выплеснулась из неё в миску с кашей и на руки солдата.

– Шлюха! – отшатнулся тот, и его ухмылка сменилась гримасой отвращения. – Наблевала на меня! – он отбросил прочь миску, встал и пошёл туда, где стояли бурдюки с водой и вином.

Демира по глазам видела, шею бы ей свернул, да приказ главаря не дозволял трогать последнюю жрицу Солнца. В подарок государю везли.

– Маслица поскупился подлить, Жобер! – гоготали солдаты. – Не по вкусу ей твоя стряпня!

– Жрица Солнца же! Золотую кашу жрать привыкши, не грешневую!

– Да на златом блюде ишшо подай!

Паучьи пальцы схватили Демиру за плечо, подняли. Чёрные провалы глаз предводителя вперились ей в лицо.

– Если поутру опять жрать не станешь, в зад тебе этой каши напихаю, поняла? – рявкнул главный, обрызгав слюной, и оттолкнул её.

Демира не удержалась на ногах, упала на траву. Главарь не исполнит обещанное, потому что рассвета нового дня последняя солнцепоклонница не увидит. Ведь нельзя пережить такое горе и остаться в живых! Чтобы сердце и дальше билось, не разорвавшись от боли потерь! Милосердные боги пощадят её, заберут к себе.

Но, прежде чем предстать к ступеням престола Кроноса в вечности, она должна знать! Должна получить ответ на мучивший её вопрос.

– Кто сказал тебе про наше золото? – прошептала она.

Он услышал и снизошёл до объяснения:

– Предателя в своём роде ищешь, глупая жрица? Утешься, нет его! Сборщик оброка сказал мне про золото!

– Как его имя? – прохрипели её губы.

– Далер, – слово ударило как пощёчина.

И опять она падала в бесконечное небытие, кружила в темноте оглохшего и ослепшего мира. Но взошёл новый день, и вернулось сознание. Она продолжала жить, и беспощадная смерть не спешила забирать её.

Солдаты собирались в дорогу, седлали коней. Демира тяжело поднялась, расправила плечи. Боги ничего не делают просто так. И если они оставили жизнь осквернённой жрице, то по умыслу. Она должна свершить то, что объяснит её избранность, что оправдает её жалкое существование. Что же это? Ради чего она выжила, одна из всех? Почему её одну не тронул огонь?

Почему её везли в подарок Аль Магруфу? Из всех девушек в деревне, из всех храмовых жриц предводитель головорезов выбрал Демиру. Опять связали ей руки, бросили на мешки с солью. Снова кони тащили телеги, тяжело поднимались в гору, а всадники развлекали себя болтовнёй в переходе.

– Государь набьёт наши карманы золотом, когда взглянет ей в глаза! Ты видел, Илай, как она смотрит? Ты видел? – Издевательский хохот эхом отразился от скал.

– Она смотрит так, точно знает то, что неведомо смертным! – поддакнул солдат.

– Всякий жрец мнит, будто ведает волю богов! – согласился главный. – Но вчера их жалкое племя сполна познало своё величие!

– Уж точно! – гоготнул Илай.

– Когда Аль Магруф увидит этот гордый огонь в глубине её глаз, он будет щедр! – уверил начальник. – А когда он поставит её на колени, услышит её рыдания и мольбы о пощаде, вкусит сладость её слёз, то добавит ещё горсть монет!

– О да! – солдат причмокнул и потёр руки. – Что может быть слаще плачущей под чреслами полонянки?

Демира вскинула голову, замерла, вслушиваясь в себя. Она поняла вдруг. Вот оно. Вот почему её глазам суждено видеть краски этого дня. Когда приведут её на ложе правителя Киммерии, она заберёт его жизнь. Он главный. Это его приказом брошено в огонь племя солнцепоклонников. А солдаты – лишь пешки. Они тоже умрут, но позже. Сначала государь, потом его псы.

Вот ради чего она осталась в живых. Свершить месть. Напиться их крови, залить ею землю, чтоб из берегов вышли багровые реки, смывая её боль, её родных боль! Поквитаться за погибший мир, за честь сестёр, за этот осенний день, который им никогда не увидеть!

– Чему она улыбается? – в голосе Илая прозвучал отчётливый страх. – Взгляни на неё, начальник! Что она видит? Чему улыбается?

– Умом тронулась, – равнодушно отмахнулся главарь, – она и прежде не в себе была. Все жрицы полоумные. Эй, девка! Чему радуешься?

Демира поднялась, села, не чувствуя боли в связанных руках, не ощущая жажды. Сухие губы шевельнулись, и дрожь скользнула по спине предводителя, когда услышал её страшное пророчество:

– Ты скоро умрёшь.

– Уж не раньше тебя, юродивая! – Главарь рассмеялся, но натянуто, невесело.

Будто морозный ветер дохнул в лицо, но это не от её слов, нет. Должно, холодная простокваша, выпитая утром, кишки студит.

– Она совсем ума лишилась, – с готовностью поддакнул Илай, – связанная, а тебе грозит, начальник!

Демира взглянула на него и проговорила с непреклонной уверенностью:

– И ты скоро умрёшь. Вы все, – она кивнула в сторону солдат, – мертвы. Вы гоните коней, везёте поклажу, но вас уже нет.

– Замолчь, безумная! – Илай размахнулся, но главный перехватил его руку.

– Не бей её! – Он откашлялся и сплюнул. Уже овладел собой, говорил с привычным безразличием. – Не порть государев подарок! Пусть бает, слова её стоят ровно столько, сколько лежит в пустом горшке!

Илай довольно захихикал, расслабился, отбросив дурные предчаянья, а Демира смотрела на желтеющие верхушки деревьев, на голубое, ясное небо и улыбалась спёкшимися губами чему-то, что видела только она.

И в следующий привал не отказалась от трапезы, съела всю кашу до крошки. Для того, что задумала, ей понадобятся силы. Много сил.

А когда ночь затянула чёрную петлю на шее дня, Демира уснула. Не в забытьё упала – в крепкий целительный сон. И когда пробудилась, сразу подумала об оружии.

Обоюдоострый меч или кинжал ей не добыть. Но сгодится всё, что может резать. Коли будет зорка, сумеет найти на городской дороге осколок глиняной черепицы или горшка. И если крепко зажать его в пальцах и ударить так, словно рисуешь линию, то получится перерезать главную жилу на горле.

Демиру бросило в жар, сердце забилось быстрее. Нешто не найдёт черепка? Найдёт, непременно найдёт и свершит задуманное!

Но повезло ей больше, чем посмела надеяться.

За полдень перевалило, когда прибыли в Агропу, столицу Киммерии. Город показался Демире грязным, шумным, полным бестолковой возни и душной вони. Запахи гнилого лука, рыбы, сточных вод забивали нос, вызывали дурноту. Точно замёрзшие оборванцы в толпе, серые каменные дома тесно лепились друг к дружке, срастаясь пыльными шляпами черепичных крыш. Главная улица поднималась на холм и столь узка была, что двум телегам не проехать.

Тётки сушили тюфяки в раскрытых окнах, выплёскивали на дорогу помои из лоханей и отходы из поганых горшков, вытряхивали половики чуть не на головы проезжающим солдатам. Получали ушат крепкой ругани и зубоскалили в ответ.

Демира вглядывалась в загаженные камни мостовой, не валяется ли где ржавый гвоздь, дверная скоба или битая посудина. Увидеть бы только, а уж наклониться и схватить сумеет! Телеги тащатся еле-еле, да руки спереди связаны, а не сзади, подобрать получится!

Но пусто было на дороге. Верно, следили жители, не швыряли ничего. Улица-то ко дворцу правителя вела, часто ездили по ней, и сохрани боги коням на какой дряни споткнуться! Засекут до полусмерти тех, чьи дома рядом стоят, чтоб не извадились в другий раз хлам на мостовую швырять! Помои да моча высохнут, в землю уйдут, с них беды никакой, а вот мусор жители на задние дворы выметали.

Подъехали ко дворцовым воротам и остановились ждать, покуда отопрут. Тогда-то и увидела Демира на дороге блестящую пряжку от сапога. Погнутую копытом коня, но не сломанную, крепкую ещё и, самое главное, из железа откованную, не из мягкой меди отлитую.

Демира легла на живот, подползла к краю телеги, потянулась вперёд так далеко, что едва не упала, но достала, захватила пальцами связанных рук. Телега качнулась, пошла и облегчила ей задачу. Как тронулась, назад рвануло, и Демира свалилась обратно, на мешки, успев укрыть пряжку за поясом платья.

Вот оно, орудие возмездия. Пальцы удобно лягут в железную рамку, обхватят погнутую сторону, а потом она коротко и сильно взмахнёт рукой и выплеснет чёрную кровь государя Аль Магруфа на мозаичные плитки пола.

Она старалась выровнять дыхание, унять бешено стучащее сердце. Волнение мешало запомнить расположение комнат в лабиринтах коридоров. Свершив месть, ей нужно будет найти дорогу назад, вырваться из дворца, миновав стражу, коей несть числа.

Солдаты завели пленницу в большую светлую комнату, где стояла мраморная ванна, устеленная белыми простынями, развязали ей руки и встали у двери. Подошла толстая служанка с бесстрастным лицом, одетая в расшитое медными монетками платье. Поправила белый плат на голове, кивнула в сторону ванны и, когда девушка последовала за ней, задёрнула занавески, закрыв её от взора солдат.

– Послушай, – Демира рванулась к ней, зашептала в ухо, – помоги мне бежать! Я богата, щедро награжу тебя!

Толстуха отстранила её крепкой рукой и выразительно замычала, показывая на свои уши и тыча пальцем в рот.

– Глухонемая! – догадалась Демира.

Помощи от неё ждать бесполезно.

– Эй, жрица! – подал голос солдат. – Сбежать и не думай! Мы здесь! Помойся как следует да не перечь Доре! Она тебя оденет и причешет! Будь покладиста и ласкова с государем, глядишь, станешь его любимой наложницей! Жить будешь как в сладком сне! – и заржал глумливо и громко.

– Я тебя услышала! – стиснув зубы, ответила Демира.

Её голос был полон такой ненависти, что солдат тут же оборвал смех.

– И поживее там! – приказал он. – Не разлёживайся в ванне! Под государем належишься!

Пленница едва удержала рвущийся из груди глухой стон. Они издеваются, наслаждаются её бессилием! Им мало того, что сделали!

Она выдержит маску безразличия, не порадует этих псов своим унижением! Не услышат они больше ни горестного вздоха, ни рыданий!

Дора подошла к ней, протянула руку, чтобы развязать пояс платья.

– Я сама, – не позволила Демира.

Служанка не возражала, отвернулась, опустила в ванну руку, пробуя воду, принесла большой кувшин, долила горячей. А Демира тем временем развязала пояс, вынула пряжку и спрятала её за щёку.

Противный металлический вкус наполнил рот. Она облизнула иссохшие губы, глубоко вздохнула, гася поднявшуюся к горлу тошноту. Это вкус победы, вкус свободы, новый, непривычный, она вскоре познает его сладость! Всё получится, нужно лишь удержать хладность разума, не позволить гневу затуманить очи, а страху сковать тело.

Демира сняла платье, забрызганное кровью её сестры, сбросила нижнюю юбку, рубашку.

Служанка придержала её, помогла взойти на скамеечку из двух ступеней и перешагнуть через край ванны.

В тёплой воде плавали лепестки роз, наполняли воздух медовым ароматом, густым, удушливым, липнущим к гортани. Раньше Демира не думала, как жалки розы в своей глупой, напыщенной красоте. Острые шипы бессильны защитить их от жадных рук. Грубые пальцы рвут нежные цветы, чтобы вдохнуть, выпить, сожрать их прелесть. Миг восхищения недолог, быстро сменяется равнодушием и забвением. Всякая красота мимолётна и обречена, за каждым расцветом следует увядание.

Такая же участь уготована и ей. Они уверены, что их роза нага и беззащитна, что, уничтожив её племя, они лишили её острых шипов. Они ошибаются и дорого заплатят за свою ошибку

Дора смочила губку в отваре мыльного корня, провела ею по плечу Демиры. Остановилась, восхищённо покачала головой, разглядывая причудливые узоры на груди девушки, принялась осторожно омывать их, точно стереть боялась.

Когда послушнице исполнялось семнадцать лет, ей делали первую храмовую татуировку. Расписывали с правой стороны от плеча до бедра солнечными лучами, причудливыми цветами с длинными, стрельчатыми лепестками и затейливо закрученными стеблями, и последние рисунки наносили за месяц до испытания миром. Если жрица выдерживала его с честью и возвращалась чистой телом и помыслами, ей точно так же расписывали правую сторону спины. Чтобы огненный бог не ошибся, признал свою, когда, покинув землю в назначенный срок, она прибудет к его престолу.

Демира не успела пройти ритуал полностью. Не потому, что изменила вере своей, оступилась по малодушию, не устояла. Её столкнули.

Она дотронулась языком до лежащей за щекой железной пряжки, сглотнула солёную слюну. Послушно опустила голову, позволяя служанке вымыть волосы, радуясь, что та не вглядывается в лицо пленнице. Пряжка едва помещалась во рту, и Демира боялась, что Дора догадается и поднимет шум. Но непривыкшая думать, покорно выполняющая привычную работу женщина не заметила странно припухших щёк новой наложницы.

Окончив мытьё, она завернула Демиру в плотную льняную простыню и увела в соседнюю комнату. Усадила на скамью с мягкими подушками, вытерла досуха волосы, причесала, украсив на затылке речным жемчугом. После накрасила хной ногти на руках и ногах девушки, втёрла душистое масло в тело, замазала синяки глиной, смешанной с воском и салом. Потом подала ей тонкую белую рубашку, расшитую золотыми и серебряными нитями.

Царице в брачную ночь пристало облачиться в такую! Что ж, государь Аль Магруф, сегодня самый важный день в твоей жизни! Ныне ты сочетаешься с сильнейшей и прекраснейшей из женщин – с собственной смертью!

Демира взяла рубашку, надела, и Дора подвела её к отполированному медному зеркалу. Руками всплёскивала, вздыхала восторженно, бессильная словами воспеть красоту девушки.

Пленница мрачно оглядела себя, да, всё, как должно. Такой она должна быть в день своего возвращения в храм – в белых одеждах, расшитых золотом, с жемчугом в волосах, красивая, чистая и гордая, отдающая себя Солнцу. А вышло всё иначе, и ныне она отдаёт себя Эриде – богине мести – и молит укрепить её дух и руку, чтобы достало сил свершить задуманное.

Дора закутала её с головой в тонкое парчовое покрывало и вывела в коридор. Демира не видела, куда идёт, лишь слышала позади топот солдатских сапог. Псы государевы своё дело знали, зорко охраняли сладкий подарок правителя, выслуживая себе пару монет сверх жалованья.

Демира выплюнула в руку пряжку, сжала в кулаке.

Послышался тихий скрип замка, и служанка откинула с её головы покрывало. Демира вошла в роскошную спальную комнату. Дора показала ей на широкую кровать со множеством подушек, на столик с кувшинами и фруктами, предлагая поесть, попить и отдохнуть, и вышла, оставив пленницу одну. Дверь закрылась.

Демира огляделась. Окна в комнате не было, её освещали горевшие на стенах лампады в золотых светильниках. Пол устилал мягкий, нарядно разотканный ковёр – не то! Ей бы каменные плитки! Ножки кровати из красного дерева – не то! Железные бы! А вот столик мраморный – то, что нужно!

Демира ухватила поудобнее найденную пряжку и принялась затачивать её о край столешницы.

В скрежете металла о камень ей слышался плач ребёнка, и всякий раз, когда звук казался слишком громким, её виски покрывались холодным потом. Она останавливалась, боясь, что солдаты за дверью услышат, и, переведя дух, снова принималась за работу.

Пальцы стали горячими, железо скрипело, плакало, а Демира думала о детях, запертых в горящем сарае, и о ребёнке Рики, который никогда не увидит свет.

Она успела довершить работу. Край пряжки утончился, заблестел зловещей остротой. Демира сдула тонкую железную пыль, обтёрла оружие ладонью и спрятала под подушку. Потом забралась на кровать и замерла в ожидании.

В тишине и полумраке комнаты время будто остановилось. Усталость смежила веки, мягкая шаль сновидений легла на плечи Демиры. Она откинулась на подушку, и…

... ослепительный свет взошедшего над рекою солнца позолотил её волосы, сорвал улыбку с красных, выпачканных ягодным соком, губ.

Она шла по ниве, обрывая растущие в пшенице синие васильки, и обломанные стебли кололи босые ноги, но не причиняли боли, а лишь дразнили, смеялись, веля быть зорче при выборе пути.

Ветер прошёлся по хлебному полю, всколыхнув его, точно золотое море, и Демира услышала тихий стук падающего из переполненных колосьев тяжёлого, спелого зерна.

Серая перепёлка порскнула под ноги, запрыгала, волоча крыло и отчаянно крича. От гнезда уводила. Демира улыбнулась, пошла левее, сожалея, что потревожила птичку-мать.

Суслик вынырнул из норки, встал столбиком, сложив лапки. Всюду кипела жизнь.

Над полем, твинькая, низко пролетели ласточки. К дождю.

Солнце светило ярко, но ветер уже гнал из-за леса засидевшиеся в безделье толстые серые тучи. Растреплет их, прогоняя скуку, и обрушит на деревню весёлую летнюю грозу. Побегут босиком по лужам мальчишки, выскочат из домов заполошные бабы, спеша утащить в дом сохнущее бельё. Омоется зелень деревьев, радостно раскроются чашечки полевых цветов, и через весь небосвод от края и до края изогнётся расписным коромыслом радуга.

– Она прекрасна! Подарок, достойный государя!

Демира вздрогнула, просыпаясь. Вскинула руку, провела по глазам, отряхивая остатки сна, той, прошлой жизни, утерянной безвозвратно.

У кровати стоял высокий грузный мужчина в алой шёлковой рубахе, опоясанный дорогой перевязью, расшитой разноцветными каменьями. Щурил карие глаза, плавил жаром голодной плоти, оглядывая новую наложницу. Кривил толстые мокрые губы в сладострастной ухмылке, подрагивал заросшими чёрным волосом ноздрями, хватая воздух в жадном нетерпении.

– Диво, как хороша! – заключил, причмокнув сальным ртом, расстегнул перевязь и бросил на ковёр.

– Иди ко мне, сладенькая! Потешимся вволю!

Горячие потные ладони схватили Демиру за плечи, потянули к себе. Она успела скользнуть пальцами под подушку, вытащить заточенную пряжку и зажать в кулаке.

– Медок гречишный! – пробормотал правитель, стиснул её грудь, лизнул шею, ожёг змеиным жалом жирного языка.

Через тонкое полотно рубашки она почувствовала сырость его червей-пальцев, запах его похоти, смешанной с жасминовым и сандаловым маслами, и содрогнулась, не в силах сдержать себя.

– Сейчас потешимся, сейчас, – загоготал довольный Аль Магруф, приняв дрожь её отвращения за дрожь желания, – медковенькая моя!

– Любишь медок? – спросила Демира, удерживая на губах призрачную улыбку.

Не разглядел государь за пеленой вожделения чёрной ярости в её глазах, переглотнул тяжело, опустил липкую пятерню на её бедро, задирая подол белой рубашки.

– Люблю! – прохрипел в предвкушении. Капля жёлтой слюны сорвалась с его губ, упала Демире на грудь.

– Люби и холодок! – отчеканила она и ударила резко, внезапно.

Всё бы получилось, но Аль Маргуф привстал, чтобы штаны сбросить, подался назад, и ей не хватило расстояния, не дотянулась! Лишь чиркнула по бычьей шее, а перерезать сонную жилу не успела! Кровь потекла из царапины, вскрикнул правитель, отшатнулся, но разом овладел собой, выругался, ткнул пятернёй в грудь Демире, отшвырнул её.

Дверь открылась, в комнату вбежали солдаты. Демира поняла, что битва проиграна, но лишь крепче сжала в пальцах пряжку от сапога и бросилась на врага, надеясь подороже продать свою жизнь. Взмахнула рукой, зацепила его по рукаву алой, цвета крови, рубахи, прорезала ткань, но не достала до тела. Охранители Аль Магруфа схватили её, вывернули запястья. Каменный кулак молотом опустился на голову, и, падая в беспамятство, она услышала:

– Покажите этой девке, что значит – поднять руку на государя! Но не до смерти! Живой оставьте