Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Глава 21

Условия для содержания молочных коров в будущем совхозе «Михайловский» я счёл вполне подходящими. Коровник выглядел добротным. Внутри уже действовала механизация для уборки навоза и для раздачи кормов. Я подумал, что зимой здесь будет более менее тепло. Стены сложены плотно, щели законопачены. Принудительной вентиляции пока не смонтировали. Но на мой строительный взгляд естественная тяга справится с этой задачей. Воздух двигался свободно, сырости я не почувствовал.

Доение оставалось ручным. Тут, увы, никаких перспектив не намечалось. Ни автоматических стаканов, ни молокопровода. Женщинынесколько часов сидели возле коров, наминая пальцы. Однако главная головная боль вырисовывалась иная. Это кормление.

Наблюдая за процессом дойки, я заметил, что животным дали зелёную массу и её слегка присыпали дроблёным зерном. Со вторым компонентом проблем ждать не следовало нигде. Дмитрий Петрович уже запустил производство молотковых зернодробилок. К октябрю такие агрегаты получат все хозяйства, где сейчас возводятся свинарники. Было бы что перемалывать.

А вот что за зелень оказалась в кормушках? Как её заготавливают? Практикуется ли здесь силосование? Эти вопросы я задал себе, присматриваясь к содержимому.

Я пригляделся к тому, что лежало в кормушках, и без труда опознал состав подкормки. Смесь оказалась пёстрой. В неё входили суданская трава или суданское сорго, отава диких трав, подсолнечник и на удивление немного кукурузы.

– Интересный набор, но надёжен ли он? – пробормотал я себе под нос.

Закончив инспекцию коровника, я решил выяснение этого не откладывать. Тем же ходом я отправился на стройку свинарника. И Заодно намеревался досконально изучить местное производство кормов.

Свинарник не открыл для меня ничего нового. Равно как и ничего тревожного. Благодаря поддержке цементного завода, а именно материалами и, что важнее, кадрами, работы шли по графику. Срок сдачи объекта назначили на первое октября.

Новые совхозы Михайловского и Урюпинского районов значились вторыми в очереди. Первыми к вводу готовились хозяйства в «Светлоярском», а также в «Краснослободском’на Ахтубе. На Опытной станции, Лапидевский с Никольским, две недели назад завершили формирование первых партий молодых свиноматок. Их собирались отправить в 'Светлоярский».

Речь шла о пятидесяти головах молодняка, уже родившегося у нас. Кроме них для перевода подготовили двух хряков. Одного старого, опытного бойца, проверенного ещё в Канзасе. Другого тоже из нашего молодняка. Из местного поголовья в «жители» нового свинарника намечали ещё пятьдесят свиноматок и трёх хряков.

Сразу после того, как свиноматки уедут в «Светлоярский», на Опытной приступят к подготовке поголовья для свинарников второй очереди. Полностью эту программу обещали выполнить к десятому мая сорок пятого. К тому сроку в намеченных районах области должны заработать новые свинарники.

Товарищ Чухляев разбил нашу область на несколько сельскохозяйственных зон.

Первый район самый маленький, но, возможно, самый многообещающий. Это ближнее Заволжье, или Ахтубинское. Сюда входит полностью Краснослободский район, а также ахтубинские южные части Среднеахтубинского и Ленинского. Северные, степные части этих районов отошли к Степному Заволжью. Это вся остальная часть области за Волгой.

Третий район назвали Степным Югом. Это полностью Котельниково, Аксай, большая часть Светлоярского, кроме пригородной приволжской полосы, и самаяюжная часть Калачского района.

Четвёртый и пятый это Нижнедонской и Верхнедонской. Районы вдоль Дона, разделённые северной границей Калачского и Суровикинского.

Шестой район Центральный. Сюда входят Городищенский район и северная пригородная часть Светлоярского.

И седьмой район это всё остальное, то есть северные районы области.

В степных районах пока ничего не строили. Там пока и не вели работы по созданию крупных сельхозпредприятий. Зато в остальных районах повсюду шли организационные пертурбации и там возводились современные свинарники.

Первые молочные коровники уже поднимались в Михайловском и Урюпинском районах. В первых числах сентября должно было начаться строительство в Краснослободском.

Городищенский район, пригородный север Светлоярского и заволжская Ахтуба должны были стать главными кормильцами Сталинграда.

Специализацию сельскохозяйственных регионов области Валерий Павлович предложил такую. Север, Центр и Ахтуба: зерно и молоко. Ахтуба плюс овощи. Центр технические культуры. Дон и Задонье: зерно, мясное крупнорогатое стадо. В отдельных хозяйствах небольшие молочные фермы. Заволжье и Юг: пастбищное животноводство и овцеводство. На Юге в отдельных хозяйствах подсолнечник. Свиноводство и птицеводство практически везде, кроме Заволжья и Юга, при условии обеспечения кормовой базы. В первую очередь концентрированными кормами.

Отдельно Чухляев расписал, где выгоднее всего выращивать некоторые технические культуры и картофель.

Подсолнечник, по его мнению, центр и север. Кукуруза: Ахтуба и донская пойма.

Сорго: лучшая зона Заволжье и Юг. Центр как страховая культура и кое где на Дону.

Соргоявляется потрясающезасухоустойчиврй иуниверсальной сельскохозяйственной культурой. Оно даёт урожай там, где кукуруза гибнет и подходит для бедных почв. Его зерно великолепно используют в пищу как заменитель хлебных культур, в виде каш и муки. Как кормовая культура оно идёт на зелёную массу, силос и зерно для скота. Особенно ценно сорго при нехватке фуража.

Картофель идеален для Ахтубы, а также рационален для трёх северных районов: Урюпинского, Новоаннинского и Еланского, локально в пойме Дона.

Кормовую свёклу советовали сеять там же, в северных и донских районах.

Отдельно Чухляев выделил Камышинский и Дубовский районы как главные бахчевые зоны области.

Суданку он назвал базовой «конвейерной» кормовой культурой для нас. Только в Ахтубе выгоднее выращивать кукурузу, а на севере многолетние травы и клевер.

Одна из главных проблем сейчас это недостаток семенного материала. Не хватает самих семян и клубней картофеля. Валерий Павлович внёс в планы на 1944 год отдельной строкой производство всех выращиваемых у нас культур именно на семена. Он рассчитывал, что к посевной сорок пятого года такой проблемы не будет.

Яшин для себя героическими усилиями эту задачу уже решил. Он засеял достаточные площади суданкой, подсолнечником и кормовой свёклой. Цементный завод помог ему с устройством простейших силосных хранилищ.

С техникой у нас везде более менее благополучно, спасибо Дмитрию Петровичу. А здесь местные и заводские умельцы соорудили кустарные дробилки зерна и измельчители кормов. Так что с кормовой базой животноводства у товарища Яшина всё обстояло весьма неплохо.

Больше всего меня поразило другое. У Яшина имелась кормоуборочная техника. Примитивная, сделанная на коленке, в кустарных условиях, но вполне рабочая.

Я спросил, не скрывая любопытства:

– Юрий Капитонович, откуда такое богатство?

Он усмехнулся, хитро прищурился и ответил:

– А вы, Егор, сами посмотрите. Я вам сейчас представление устрою.

У Яшина, помимо хозяйственной хватки, обнаружились и театральные таланты. Демонстрацию своей кормоуборочной техники он организовал как заправский режиссёр.

Мы подъехали и остановились у края поля. Вместо привычного порядка колхозных работ, где преобладал ручной труд или использовались лошади с быками, здесь работала техника.

Она не была заводской. Не было никаких аккуратных агрегатов. Кормоуборочную машину собрали на месте из того, что удалось найти, выменять, снять с разбитых механизмов и приспособить заново. Металл разных оттенков. Грубые, но уверенные сварные швы. Болты не всегда одинаковые. И всё же конструкция держалась. Казалось, сама идея заставляла её работать.

Режущий барабан вращался с глухим, уверенным гулом. Под ним ложилась суданка и степные травы. Ровно и почти аккуратно. Казалось, перед тобой не кустарная машина, а что-то вполне заводское, просто уставшее от долгой службы. Рядом стоял трактор с тележкой.Латанныеперелатанные, со следами ремонта, сварки на капоте и множеством заплаток.

На кормоуборочной машине трудились трое. Механик, которому явно за пятьдесят, весь седой и худой как щепка, идвое подростков. У края поля замер старик с ещё одним пареньком. Всем своим видом они демонстрировали готовность прийти на помощь при необходимости.

Трактористкой оказалась молоденькая девчушка. Глядя на неё, оторопь брала. Как она управляется с железным конём?

Я подошёл к старику и спросил:

– Кто сделал?

Тот ответил просто и потрясающе буднично, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся:

– Сами. Из того, что было.

Потом он кивнул на Яшина, который молча стоял рядом со мной, и добавил:

– У Юрия Капитоновича руки золотые. Недаром в танковых войсках воевал. Он у нас спец и по ветеринарной, и по технической части. На половину агрегат своими руками сделал. Мы только помогали.

По полю прошёл ветер. Сухая трава зашуршала, как бумага. Где-то вдалеке закричала птица. На мгновение степь снова стала просто степью, не тылом, не трудовым фронтом, а живым пространством, которое люди продолжали упрямо обрабатывать, даже когда всё вокруг требовало обратного.

Я молча повернулся и пошёл к машине. Всё ясно. Если бы у нас везде оказались такие руководители хозяйств, сельское хозяйство поднялось бы в два счёта.

Садясь в машину, чтобы отправиться дальше, я сказал Прокофьеву и Яшину:

– Планы по создаваемому совхозу «Михайловский» будут пересмотрены в сторону егоувеличения. Конкретно что и как решите с товарищем Чухляевым в ближайшие дни.

Мы вернулись в Михайловку. Я планировал немного отдохнуть и в ночь выехать в Урюпинск, чтобы быть там к утру, всё осмотреть и попытаться вечером следующего дня, тридцатого августа, вернуться в Сталинград.

Но жизнь внесла свои коррективы.

В райкоме партии меня ожидало требование товарища Андреева. Нужно было срочно позвонить.

Соединили нас без задержки. Я почему-то с волнением взял трубку и, стараясь не выдать своего состояния, сказал:

– Товарищ Андреев, Хабаров на проводе.

Голос у Виктора Семёновича чуть дрожал.

– Егор, срочно возвращайся. Меня отзывают в Москву. Завтра в полдень приём у товарища Сталина. Мы собираем совместный пленум обкома и горкома. На повестке дня один вопрос: утверждение тебя первым. Пленум намечен на два ноль-ноль.

Первая моя мысль была, скажем так, нехорошей. Но я тут же отмёл её. Чтобы снять первого секретаря обкома, не требуется вызывать его в Москву. Да ещё сначала приглашать к товарищуСталину.

Нет, тут что-то другое. Товарищ Андреев либо идёт на повышение, либо его переведут на какой-нибудь более важный сейчас участок. Например, по примеру товарища Чуянова, куда-нибудь в Белоруссию.

Но я тут же подумал о другом. Наша армия сейчас победоносно наступает на юг. Только что закончилась Ясско-Кишинёвская операция, которая плавно перетекла в освобождение Румынии. Двадцать третье августа молодой румынский король Михай Первый сверг диктатора Иона Антонеску. После этого Румыния объявила войну Германии и перешла на сторону Антигитлеровской коалиции. В ближайшее время Красная армия выйдет к границам Болгарии и Югославии.

Что-то подсказывало мне, что Виктор Семёнович отправится на Балканы. Его пошлют усиливать политорганы одного из наступающих фронтов. Он первый секретарь обкома, имеет воинское звание полковника запаса. Человек обстрелянный, в обморок от свиста пуль не упадёт. Должность члена Военного совета армии вполне возможна. Или работа в политуправлении фронта.

Эти мысли бешеным галопом пронеслись в голове и тут же растаяли, уступив место практическим соображениям.

Дело в любом случае надо делать. Валерий Павлович не был членом обкома или горкома. Поэтому в Урюпинск он поедет один.

В кабинете товарища Андреева я оказался примерно в половине второго. Виктор Семёнович сидел за столом и читал какие-то документы. Сейф был открыт. В нём лежали две или три тонкие папки и пистолет ТТ. На стуле рядом стояла небольшая стопка книг, перевязанная бечёвкой, и обычный портфель. Видно, что портфель был чем-то наполнен.

Виктор Семёнович кивнул на моё приветствие и махнул рукой.

– Заходи, Егор. Члены обкома и горкома уже почти все собрались. Те, конечно, кого мы сумели так экстренно вызвать. Кворум будет. Докладываю тебе суть дела. Меня направляют в распоряжение Военного совета Четвёртого Украинского фронта.

Он встал, и я поразился, как изменилась его походка. Она стала очень энергичной, какой-то пружинистой.

– Я родился в Мариуполе. Моя мама гречанка. До десяти лет на греческом у меня получалось лучше, чем на русском. Двое моих двоюродных братьев пропали в Гражданскую. Я всегда считал, что они погибли где-то на её фронтах. А оказалось, они в итоге попали в Грецию и остались там. Сейчас они видные командиры ЭЛАСа. Есть там такая Народно-освободительная армия Гркции, в числе создателей которой были местные коммунисты. Мне два дня назад звонили из Москвы, интересовались, есть ли у меня какая-либо информация о братьях. А сегодня позвонили, передали привет от них и спросили, как я смотрю на то, чтобы поехать на Балканы. Я ответил положительно, и через час пришло распоряжение ЦК. Ксения Андреевна с Виктором пока останутся здесь. Ты уж их не обижай.

Я растерялся и сказал:

– Виктор Семёнович, ну что вы за глупости говорите.

Других слов у меня не нашлось.

– Да это я так… Волнение. Во-первых, как ни крути, наконец-то на фронт еду. А во-вторых, заниматься, возможно, придётся таким делом, с которым никогда не сталкивался.

Я ответил уверенно и совершенно серьёзно:

– А вы, Виктор Семёнович, не переживайте. Я уверен, справитесь. Мы тут вон, считай, Сталинград за полтора года из руин подняли. Ваша задача, как я понимаю, будет помочь греческим товарищам господам англичанам накостылять. Да их приспешников, эмигрантское правительство, обратно в Лондон отправить, когда они в Греции покажутся.

Он улыбнулся:

– Твоими устами мёд бы пить. Ладно, пошли. Время.

Членов горкома удалось собрать почти всех. Состав обкома собрался почти на семьдесят процентов. Меня это даже удивило. Всё-таки из некоторых районов добираться в Сталинград непросто.

Когда мы зашли в зал заседаний, нас встретили напряжённые взгляды почти полутора сотен собравшихся. Происходящее стало полнейшей неожиданностью для всех. Как бы то ни было, я для поста первого секретаря очень молод, несмотря на все заслуги. Мне всего двадцать. Такого ещё никогда в советской истории не случалось.

В президиуме сидел один комиссар Воронин. Он был членом обоих партийных комитетов. Как только мы прошли в президиум, он встал, и в зале сразу же воцарилась тишина.

Комиссар начал, и его голос чуть дрогнул:

– Товарищи, времени на речи и бурные овации у нас нет. Решение надо принять быстро. Кворум есть, список прибывших членов обкома и горкома имеется. Предлагаю работать следующим образом. Первое: кто за то, чтобы совместный пленум считать открытым?

В зале поднялся лес рук. Воронин считать не стал и тут же продолжил:

– Кто против?

Очень короткая пауза.

– Кто воздержался?

Через двадцать минут меня единогласно избрали первым секретарём Сталинградского обкома и горкома ВКП(б). А в половине четвёртого я стоял на взлётно-посадочной полосе Гумрака и провожал взглядом исчезающий в предрассветном небе самолёт, который взял курс на Москву.

Три тридцать – это ещё ночь, но самая тёмная её часть уже позади. На востоке начинало проявляться слабое предрассветное свечение. Наступали утренние астрономические сумерки. По ощущениям стояла глубокая предрассветная темнота, но уже не «глухая ночь». До рассвета оставалось около часа.

Михаил Шерр, Аристарх Риддер
Парторг 8

Глава 1

Превентивные меры, принятые для предотвращения предательства в рядах советской агентуры в США и резидентуры в Канаде, быстро дали быстрый и неожиданный эффект.

Прибывшие из Москвы новые сотрудники неожиданно для руководства сумели найти такую новую информацию, о которой раньше приходилось только мечтать. Вместо привычных крох теперь на стол ложились целые пласты секретной или просто очень значимой информации. «Это успех», – подумал тогда товарищ Фитин, перечитывая первые шифровки.

Один из новых советских агентов в Вашингтоне, которого раньше неоднократно пытались завербовать, на одной из личных встреч с куратором сказал, что он не шел на контакт, так как знал, кто такая Элизабет Бентли, и просто опасался, что он вдруг окажется в её круге «ответственности» иэлементарно не хотел так рисковать. Агент нервно крутил в руках незажженную сигарету, и его голос дрожал, когда он произносил имя Бентли.

– Он пошел на сотрудничество добровольно? – уточнил Верховный во время доклада начальника разведки.

– Да, товарищ Сталин. Осознанно и без всякого давления, – ответил Фитин.

Информация от него сразу же пошла такая ценная, что с ним тут же начали работать по разработанной товарищем Фитиным схеме мелкоячейковой структуры с максимальным использованием технических средств связи. Никто из оперативной группы не знал настоящих имен друг друга. Радиомолчание соблюдалось с фанатичной строгостью. У агента не было никаких связных и постоянных кураторов. Павел Михайлович докладывал об этой информации только лично товарищу Сталину и на прямой вопрос о возможности провала этого источника заявил, что это возможно только в единственном случае: если он сам сдастся, например, ФБР.

Но даже в этом случае Фитин разработал такую систему связи, что противная сторона не сможет точно установить получателя информации. Каждое сообщение проходило через три транзитных узла, и следы вели в никуда. Сотрудник, завербовавший этого агента и наладивший один из каналов его связи, был тут же отозван в Москву, и его работа за границей больше не планировалась.

Сталин на этом месте доклада долго молчал, а потом коротко бросил:

– Дальше работайте только так везде. Экономить на этом больше не будем.

Вскорости агент встретился еще с одним сотрудником, который организовал второй канал связи и тут же был то же отозван. Еще два канала связи были организованы бесконтактно с использованием уже созданных. Его оперативный псевдоним «Агафоник» был взят с потолка, Фитин просто попросил жену назвать редкое русское имя на букву А.

Почти сразу же этот агент предоставил ценную информацию по атомному проекту и о «мелких» и не очень гадостях, которые втихаря делали или готовились сделать союзники с туманного Альбиона. Британцы, как выяснилось, плели тонкую интригу за спиной у американцев, и каждый их шаг был пропитан лицемерием.

В частности агентом была передана информация о тайных рекомендациях финскому руководству, отчасти из-за которых финны отвергали все предложения советской стороны до момента сокрушительного поражения на Карельском перешейке. Финская делегация тогда на переговорах держалась нагло, но теперь стало понятно почему: их подпитывали из Лондона. Кроме этого им была передана очень чувствительна и болезненная информация об откровенно враждебных действиях польского эмигрантского правительства против наступающей Красной Армии в Белоруссии. Поляки в Лондоне уже рисовали карты послевоенной Европы без учёта советских интересов.

Но самой ценной и без сомнения стратегической информацией, были сведения о реальном начале разработки планов военного противостояния с Советским Союзом после окончания еще продолжающейся Второй Мировой. Сталин тогда подошёл к карте и долго смотрел на Европу, не произнося ни слова.

Уинстон Черчилль уже серьёзно опасался усиления СССР в Восточной Европе, особенно после успехов Красной Армии в 1944 году. Он поднимал вопросы: кто будет контролировать Польшу и где пройдёт линия влияния после войны. В Лондоне уже прикидывали, как не отдать Сталину слишком много, но и не портить с ним отношения до победы над Гитлером.

Конечно в штабах союзников анализировали силу Красной Армии и оценивали, насколько трудно будет ей противостоять. В некоторых головах даже уже рождались первые сценарии что делать, если СССР не уйдёт из Восточной Европы, как защитить при необходимости Западную Европу. Однако всё это пока напоминало скорее академические споры, чем реальные разработки. Это были ещё не планы войны, а возможная политическая основа будущего конфликта.

Всё это были именно оценки и аналитика, а не оперативные планы конкретных боевых действий против Советского Союза. А здесь вдруг появилась информация, от которой у Фитина похолодело под ложечкой.

– Так что же они задумали? – спросил Молотов, присутствовавший во время этой части доклада.

– Британцы рассматривают возможность массово использовать немецкие войска против нас, – тихо сказал Фитин.

Представленная агентом информация, однозначно говорила, что британская сторона не просто оценивает и анализирует, а конкретно рассматривает варианты и возможности использования для этих целей нынешнего противника: вооружённых сил фашистской Германии. Черчилль, сам того не афишируя, допускал мысль: пусть немцы и русские перемолотят друг друга до конца, а потом Британия продиктует свои условия.

Американский президент Франклин Рузвельт в 1944 году старался сохранять союз с СССР и избегал любых разговоров о будущем конфликте, поэтому сейчас США не разрабатывали антисоветских планов войны. А против Советского Союза, по сути на свой страх и риск, только начинали действовать такие персонажи, как Аллен Даллес. Этот хитрый лис из УСС уже нащупывал контакты с нацистами.

Ларчик здесь открывался очень просто. Все американские аналитические структуры в один голос заявляли президенту, что без вступления в войну Советского Союза разгром Японии будет процессом долгим и очень кровавым для американских армии и флота. Рузвельт прекрасно понимал: без победы Красной Армии в Маньчжурии американцам придётся высаживаться на японские острова с невероятными потерями. Поэтому он пока что держал своих ястребов в узде.

Получив эту информацию, товарищ Сталин порадовался принятому им недавно решению о разгроме Финляндии и решил, что условия Советского Союза на предстоящих переговорах о заключении мирного договора будет предельно жесткими, финны не получать ни малейшей уступки.

– С ними надо говорить только на языке силы, – бросил он Молотову во время обсуждения линии поведения советской делегации на переговорах.

Верховный решил исключить Великобританию из переговоров с Финляндией, где как раз англичане намеревались представлять все другие страны, находившиеся в состоянии войны с Финляндией. «Пусть сидят в Лондоне и не лезут не в своё дело», – было написано в резолюции товарища Сталина на директиве руководителю советской делегации Андрею Александровичу Жданову. От Маннергейма в ультимативной форме потребовали немедленно начать активные действия против немецких войск, находившихся в Финляндии и Норвегии, причем в финские штабы были назначены советские контролёры. Финны скрежетали зубами, но вынуждены были подчиниться.

Маннергейм был вынужден согласиться, так как это было первым советским условием для возможного решения о не привлечении лично его к уголовной ответственности в СССР как одного из главных военных преступников Финляндии. Барон понимал: ещё шаг и его гарантированно ждёт петля.

Товарищ Жданов, официально представляющий сейчас Советский Союз, открытым текстом заявил, что приговоры финским военным преступникам будут максимально суровыми. Финская делегация побледнела, но возразить не посмела.

Кроме этого, товарищ Сталин решил, что Великобритании не будет сделано ни одной уступки в Европе: советская позиция практически по всем вопросам будет максимально жёсткой. Англичане просчитались: они думали, что Сталин будет благодарен за ленд-лиз и уступит на Балканах. Ничего подобного, окончательно решил Верховный главнокомандующий уже в ходе победоносного развития наступления в Белоруссии.

От поддержки начавшегося Варшавского восстания британцы демонстративно отказались, и в польском вопросе всё уже складывалось благоприятно для Советского Союза, кроме, конечно, самого факта этого идиотского восстания. Лондонское эмигрантское правительство пыталось протестовать, но Черчилль лишь развёл руками: «Ничем не могу помочь».

После успешно проведённой наступательной операции «Багратион» советские войска, вступившие в Восточную Польшу, были значительно ослаблены и оказались не в состоянии помочь восставшим, и оставалось только наблюдать, как уничтожается столица Польши и её население. Это была горькая правда войны: ресурсов не хватало на всё сразу.

События в Польше в итоге развивались почти так, как было известно Георгию Хабарову из памяти Сергея Михайловича, а вот в другой европейской стране, находящейся на другом конце континента, всё начинало развиваться иначе. Там, где история делала крутой поворот, на сцену выходили новые игроки.

В Греции, как и в Польше, с оккупантами боролись две силы. Первая это, кто был сторонниками греческого короля Георга Второго, который сформировал и возглавил греческое правительство в изгнании, которое в конечном итоге разместилось в Каире. Второй были левые силы страны, в том числе и коммунисты. Между ними не было ни мира, ни согласия, только взаимная ненависть и подозрения.

В сентябре 1941 года Коммунистическая партия Греции вместе с другими левыми движениями создала Национально-освободительный фронт, который сокращённо называли ЭАМ, а затем и Народно-освободительную армию Греции – ЭЛАС. Эти люди ушли в горы с винтовками за спиной и твёрдой решимостью до последнего бороться за свободу своей Родины.

Партизаны, бывшие сторонниками королевского эмигрантского правительства, объединились в Национально-республиканскую лигу, ЭДЕС; отношения между ними были враждебными, и дело доходило до прямых вооружённых столкновений. В горах Греции шла война внутри войны: левые били правых, правые стреляли в левых, к немалой радости оккупантов.

ЭЛАС с оккупантами боролся активно, рассчитывая в основном на свои силы, и к моменту начала советского наступления на Балканах освободил от оккупантов многие горные и сельские районы страны. В его рядах насчитывалось от пятидесяти до ста тысяч бойцов. Это была уже серьёзная армия, хоть и вооружённая преимущественно трофейным оружием.

ЭДЕС и в целом эмигрантское правительство, рассчитывало только на помощь Великобритании, которая готовилась высадить свои войска в Греции, когда для этого сложится благоприятная обстановка.

Ещё перед началом Ясско-Кишинёвской операции к одной из разведгрупп Красной армии в немецком тылу присоединились посланцы ЭЛАС, которые вместе с ними перешли линию фронта и встретились с советским командованием. Они были оборваны, голодны, но в глазах горел огонь настоящих бойцов. А разведчики их охарактеризовали как совершенно безбашенных.

Их задачей было установление контактов с наступающими советскими войсками и организация будущего взаимодействия, на которое в ЭЛАС очень рассчитывали. «Русские придут, и тогда мы вместе прогоним фашистов», – шептали партизаны в своих ущельях.

Одним из посланцев был двоюродный брат товарища Андреева, мать которого была чистокровной гречанкой. До революции эта большая греческая семья жила в Мариуполе, уроженцем которого являлся и Виктор Семёнович.

Советской контрразведке не составило труда это быстро выяснить, и соответствующий доклад тут же ушёл в Москву.

Англичане уже несколько месяцев вели сложнейшие дипломатические игры с целью максимально ограничить будущее влияние Советского Союза на Балканах, и у них вроде бы начала получаться схема, при которой Греция полностью оказывалась в зоне британского влияния. Черчилль уже протирал руки: «Средиземноморье должно быть нашим».

Но резкое ужесточение позиции Советского Союза в отношении Великобритании привело к изменению советских намерений и на Балканах. Товарищ Сталин решил, что надо пробовать забирать и здесь по максимуму, и появление греков оказалось очень даже своевременным.

Когда Верховный прочитал, что один из греческих командиров, являющийся достаточно большой величиной в ЭЛАС, доводится двоюродным братом его боевому товарищу по Гражданской войне, он сразу же решил направить товарища Андреева на это открывающееся направление.

– Родственная связь может оказаться надёжнее любой агентурной сети, – заметил тогда Сталин своему начальнику разведки.

* * *

На Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе товарища Андреева, конечно, встретили, и перед тем как посадить в машину, предложили ему переодеться в соответствии с его новым статусом. Сердце его колотилось где-то у горла: он ожидал чего угодно, но только не этого.

Это для Виктора Семёновича оказалось полнейшей неожиданностью, и он даже немного растерялся. Он провёл рукой по свежему сукну мундира, ощутив непривычную жёсткость новых погон. Но новенький полковничий мундир сидел на нём как влитой; боевые ордена еще времён Гражданской войны и заработанный уже в Сталинграде трудовой орден, конечно, остались в личных вещах, а о их наличии говорили только орденские планки. «Значит все таки в действующую армию», – мелькнула у него мысль, когда подойдя к зеркалу, он окинул себя взором и остался доволен увиденным.

До последней минуты Виктора Семёновича терзали нехорошие мысли и подозрения: «А вдруг…» Облачившись в новенький военный мундир, он наконец-то успокоился и с нетерпением ждал продолжения. Липкий страх уступил место холодной решимости.

Двое встречающих товарищей были немногословны и сидя по всему, не были уполномочены что-либо объяснять и рассказывать, но товарищ Андреев быстро понял, что его везут не в Кремль.

Машина мягко остановилась у ворот Ближней дачи. Её дверь открыли сразу же, как она остановилась. Когда товарищ Андреев вышел, военный, встречающий его у ворот, быстро отдал честь и произнёс, усиливая слова жестом:

– Проходите, товарищ полковник.

Воздух вокруг показался Виктору Семёновичу каким-то густым, словно пропитанным гарью фронтовых сводок и усталостью людей, которые уже слишком долго не знали покоя. Но здесь было тихо и слишком непривычно для него. Тишина, которую он не слышал уже много месяцев, давила на уши.

Товарищу Андрееву предложили отдохнуть с дороги. Комната отдыха была небольшой с простой самой обычной мебелью: диван, стул, стол накрытый белой скатертью на котором стоял кувшин с водой и пустой граненый стакан.

Он снял китель, аккуратно повесил на спинку стула, выпил два глотка воды, сел за стол и придвинул к себе две достаточно толстых папки, на обложках которых была надпись: «Полковнику Андрееву» и цифры «один» и «два». Пальцы слегка дрожали, когда он развязывал тесёмки.