Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

– Ну это я смотрю у вас не всё. Давайте дальше.

Самсонов довольно улыбнулся и подмигнул Лапидевскому. Это вышло у него по-мальчишески, и на секунду из-под маски сурового хозяйственника выглянул живой, азартный человек, которому его дело по-настоящему нравится.

– Кроме этого обязательное создание защитных лесополос вокруг животноводческих помещений. Это и от запаха, и от ветра, и от пыли. Степь есть степь, зимой ветер здесь такой, что с ног сбивает, и если скот не защитить, потери будут большие. И в перспективе использование для подстилки торфа, но это пока достаточно сложно, его нужно завозить. У нас здесь торфа нет.

Лесополосы. Я подумал о планах, которые через несколько лет станут называть «Сталинским планом преобразования природы» – великое дело, задушенное потом вместе со всем остальным. Но здесь, на этой станции, они будут. Мы их посадим раньше всех.

– И последнее на эту тему, – Самсонов выпрямился и обвёл карандашом нужную часть плана. – Ниже животноводческих ферм мы строим очистные сооружения для Опытного посёлка, Кузьмичей и части сточных вод животноводческих ферм.

Он замолчал и положил карандаш на стол. В приёмной повисла тишина, нарушаемая только стрёкотом кузнечиков за открытым окном и далёким, едва слышным стуком, где-то работали. Пахло нагретым деревом, карандашной стружкой и чуть-чуть полынью, которую степной ветер заносил в окна вместе с пылью и солнечным светом.

Глава 6

Самсонов выпрямился и обвёл карандашом нужную часть плана.

– Ниже животноводческих ферм мы строим очистные сооружения для Опытного посёлка, Кузьмичей и части сточных вод животноводческих ферм.

Он замолчал и положил карандаш на стол. В приёмной повисла тишина. Купер сразу же приосанился, расправил плечи и чуть приподнял подбородок, так, как делают люди, когда знают, что речь пойдёт об их работе. Я подумал:

«Скорее всего, здесь американцы показали нам серию фильма „Вам и не снилось“, что собственно и не удивительно, так как тут они однозначно сейчас впереди планеты всей».

– Тут я думаю, всё понятно. Наши американские друзья построили нам очистные как себе, а так как они в этом отношении мировые лидеры, то это, на настоящий момент, лучшие очистные Евразии, Африки и Австралии.

Джо расцвёл ещё больше. Мой комплимент ему явно понравился. Он даже слегка покачался с пятки на носок, так он вероятно делал, когда ему что-то было приятно.

– Это, Георгий, именно так. Я лично следил и всё контролировал. Знаешь, я инженер, и не могу отдать работу, которой не горжусь. У нас в Америке ещё мало где есть такое. Мистер Эванс не пожалел на это денег, и эти очистные вам будут служить очень долго.

– Какой расчётный срок службы? – неожиданно спросил Соломин,который до этого молча разглядывал план. Лапидевский от удивления даже поперхнулся.

– При нормальном обслуживании двадцать пять, а возможно и тридцать лет. Но это только основные бетонные конструкции. Механика, аэраторы, решётки – это надо менять раньше, каждые десять-пятнадцать лет. Но это не проблема, чертежи всех деталей я оставляю. И не просто чертежи, а – подробные рабочие чертежи, уже на русском языке, с размерами в ваших метрических единицах, не в дюймах.

Лапидевский кивнул с заметным уважением. Джо, ободрённый вниманием, продолжил:

– Они построены с большим запасом, и реально справятся, даже если в ваших посёлках будет жить тысяч тридцать. Сейчас сколько, тысяча двести? Тысяча триста?

– Около полутора тысяч, считая обе деревни и всех детей и подростков, – уточнил Самсонов.

– Вот. Значит, запас в двадцать раз. Это как мы в Америке пока еще кое-где строим, на вырост, на поколения вперёд. И мы сделали очень хитрый сброс воды в эту вашу Конную балку.

Джо сделал знак рукой, чтобы все присутствующие обратили внимание на его слова и пояснения на плане. Его палец с коротко подстриженным ногтем точно лёг на изгиб тонкой линии, обозначавшей балку.

– Вот здесь у этой балки небольшой отрог. Мы его углубили, расширили и удлинили, и подпрудили немного. Работа была тяжёлая, грунт там глина, местами очень плотная, почти как камень. Ваши солдаты помогали, без них мы бы ковырялись вдвое дольше. Бульдозер снял верхний слой, а дальше экскаватор работал. Потом мы уложили глиняный замок на дно, чтобы вода не уходила, хотя там и так глина хорошая, плотная.

– Глиняный замок? – негромко спросил Самсонов.

– Да. Это когда на дно укладывают слой мятой глины, хорошо утрамбовывают, потом ещё слой, и ещё. Получается водонепроницаемый экран. Старая технология, простая, но работает отлично. У вас в России это тоже знают, я видел такое на старых мельничных прудах.

Самсонов кивнул. Купер ткнул пальцем чуть ниже по плану.

– В процессе обнаружились ключи, которые после подпруживания ушли под воду. Мы их не ожидали, но это оказалось даже хорошо. Пруд теперь проточный, вода не застаивается. Сброс с очистных идёт в него, но к тому моменту вода уже чистая, прошла все ступени: механическую очистку на решётках, потом песколовку, потом биологическую в аэротенках и финальные отстойники. Из сброса выходит вода, в которой рыба жить может.

– Аэротенки – это те длинные бетонные корыта? – уточнил Самсонов. – Я видел, как их заливали.

– Да, четыре секции, каждая двадцать метров длиной и четыре шириной, – Джо говорил уже увереннее, эта тема была ему родной. – На дне трубы с мелкими отверстиями, через них подаётся воздух. Компрессор нагнетает, и в воде работают бактерии, которые поедают всю органику. Простой принцип, но нужен постоянный приток воздуха. Компрессор электрический, но мы поставили и резервный, на дизеле. Если электричество отключится, дизель запускается автоматически через три минуты.

– Автоматически? – Лапидевский поднял брови.

– Да. Это было моё решение. Если аэротенк без воздуха простоит больше шести часов, бактерии начинают гибнуть. Потом Восстанавливать биологию потом приходится неделю, а то и две. Поэтому необходим автоматический пуск. Там простая схема, реле давления, ничего сложного. Ваши электрики разберутся, я им подробно всё показал и записал.

Джо снова повёл пальцем по плану.

– Так вот, ловить рыбу под самым сбросом и тем более купаться нехорошо, поэтому мы его огородили, а ваши товарищи поставили там будку и сторожа.

– Сторож там дед Прохор, – вставил Самсонов. – Воевал ещё в ту войну, ногу потерял под Перемышлем. Рад до смерти, что при деле.

– Через сто метров от места сброса вода через плотину идёт уже в Конную балку. Плотина небольшая, земляная, с водосливом. Мы её армировали камнем по гребню и по откосам со стороны воды, чтобы волна не размывала. Камень брали тут же, из балки, там есть выходы песчаника, очень удобно.

Джо рассказывает и наглядно показывает всё на плане. Получается очень понятно и наглядно. Видно, что он готовился, что этот рассказ для него не просто доклад, а нечто вроде сдачи работы, которой он по-настоящему гордится.

– Где-то ярдов четыреста выше по балке мы сделали ещё один пруд, самый первый на ней. Он поменьше, но глубже, где-то около трёх метров в центре. Берега укрепили дёрном и вербой, она тут хорошо растёт, корни будут держать грунт. Через пару лет берега зарастут, и будет выглядеть как природный пруд.

– Верба – это ваша идея? – спросил я.

– Нет, это ваш дед Матвей подсказал. Удивительный старик. Он здесь каждую балку, каждый овраг знает. Он нам вообще очень сильно помог. Показал, где какой грунт, где вода близко, где камень. Без него мы бы тут много ошибок наделали.

– Это который на карьере живёт? – спросил Лапидевский.

– Да, он самый. А дальше, в самом начале балки, недалеко от небольшого песчаного карьера, надо пробурить ещё одну артезианскую скважину. Место для неё вам покажет этот самый дед Матвей. Он живёт там недалеко на песчаном карьере. Там очень хороший песок, крупный, чистый, почти без глинистых примесей. Отличный строительный песок. Но его только местные берут для себя, хотя, наверное, власти хотели начать его разработку. По крайней мере, туда была проложена узкоколейка. Она, естественно, сейчас разрушена, рельсы кто-то растащил, но насыпь осталась. Вот этот дед там и живёт в какой-то уцелевшей сторожке.

– Там ещё, если не ошибаюсь, весовая была? – вставил Самсонов. – Я видел фундамент, когда мы ездили к Матвею.

– Да, возможно, – кивнул Джо. – Он, кстати, Георгий, покажет, где рыть в начале балки, чтобы найти родники. Мы с ним ходили, он точно показал два места. Говорит, когда-то до войны там вода выходила, а потом заилило, засыпало, и родники ушли вглубь. Но они там есть, и неглубоко. Если раскопаете, расчистите, у вас получится исток речки, которая потечёт по этой самой Конной балке. Представляешь, Георгий? Целая речка. Маленькая, но настоящая.

Джо произнёс это с какой-то почти детской гордостью. Не за себя, за саму идею. За то, что в этой выжженной, искалеченной войной степи может появиться речка.

Произносить такие тирады, тем более на русском языке, который у Джо уже вполне приличный, ему явно непривычно. От напряжения мистер Купер покраснел, и у него на лбу выступили капельки пота. Он достал из нагрудного кармана большой клетчатый платок и промокнул лоб. Но говорил он действительно по делу и очень стоящую вещь.

– Спасибо, Джо. Наверное, господа-товарищи, на этом надо совещание заканчивать и ехать смотреть всё на месте. У кого есть другие предложения?

Других предложений, естественно, не оказалось, и я жестом показал – все на выход.

Самсонов с Лапидевским вышли первыми и в сопровождении товарища Соломина отправились узнавать судьбу мистера Доусона, а мы вчетвером остались их ждать возле «эмок». Кузнецов закурил, привалившись к капоту, Билл стоял рядом, заложив руки за спину, и щурился на летнее солнце.

Джо из конторы вышел каким-то задумчивым, ему явно пришла в голову мысль, испортившая настроение. Он как-то пристально всё вокруг оглядел, дорогу, бараки, контору, даже посмотрел на небо, и неожиданно спросил:

– Георгий, а кроме того, что говорили там, – Джо махнул рукой в сторону конторы, – по поводу причины такой спешки при отъезде наших рабочих, тебе другие мысли в голову не пришли?

– Да я, Джо, больше над этим как-то не думал, – пожал я плечами.

Джо помолчал, потом заговорил медленно, тщательно подбирая русские слова:

– Мне вот какая мысль в голову пришла. Мы здесь очень хорошо и дружно работали вместе с вашими людьми с опытной станции, а самое главное, с вашими солдатами. Если бы не помощь русских солдат, мы бы ещё возились здесь долго. Они таскали бетон, копали траншеи, разгружали вагоны. Помощь ваших саперов это, как у вас говорят нет слов. Мои ребята учили ваших работать с техникой, ваши учили моих материться по-русски, – Джо весело засмеялся, этот момент ему явно доставил удовольствие. – Все вместе ели во время работы, вместе курили. И вот что я внезапно подумал. А может, кому-то ещё и не понравилась наша совместная дружная работа?

На меня внезапно накатила волна просто удушающей злости.

«А ведь скорее всего Джо прав. Как так, русский солдат дружит с американцем и вместе работает. Запретить, обязательно запретить! Ведь мы же уже вынашиваем планы будущей войны с Россией. А наши идиоты-охранители тут же пошли и повелись. – подумал я, с трудом сдерживая свою вспышку злости и ярости. – Этим дебилам никогда не понять, что такое мягкая сила. Мы лучше себе и своим же людям в карман дерьма наложим».

Но поступил я совершенно по-другому. Внимательно окинув взором Джо и Билла, я спокойно ответил:

– Возможно.

Вообще классно получается. Я поневоле оказался втянут в какие-то непонятные мне комбинации. Вернее, даже не так. Всё понятно, но сейчас я не желаю ни в чём подобном участвовать. При мне и моём непосредственном участии был разговор с двумя американскими гражданами, результатом которого скорее всего станет их прямая вербовка. Но не в прямые оперативные агенты, а в тех, кого называют агентами влияния. И сделают это сотрудники «СМЕРШа» Наркомата обороны СССР.

И конечно же генерал-лейтенант Селивановский не передаст их советской внешней разведке. А будет держать в своей колоде козырей. Потому что это очень круто, иметь своих людей в таком кругу американской элиты. Оба, и Билл Уилсон, и Джо Купер, принадлежат к одному из богатейших и влиятельнейших кланов США: семье Дюпонов. Они, конечно, не прямые потомки первых Дюпонов, а являются представителями каких-то боковых ветвей этого разветвлённого клана.

Билл без сомнения очень близок к тем Дюпонам, кто рулит, и его вес, я уверен, существенно вырос после событий последнего года, когда в США появился созданный им фонд помощи Сталинграду, которым он и руководит. Этот фонд, судя по всему, собрал уже больше ста миллионов долларов, и в его работе активно участвует много далеко не последних людей США и Великобритании. И я в этом деле принадлежу к людям, которые знают адреса, пароли, явки.

Разговор на эту тему не продолжился, только Кузнецов бросил на Джо острый и короткий взгляд.

В это время из соседнего с конторой здания вышли трое, отправившихся узнать о роде нынешних занятий господина американского дипломата. Они шли, широко улыбаясь, и, похоже, с трудом сдерживая смех.

– Наша повариха Валентина нас не подвела, и мистер Доусон выведен из игры, – еле сдерживая смех, начал рассказывать Самсонов. – Его накормили, предварительно напоив, и мистер успешно спит. Храпит так, что Валентина боится, как бы стёкла не повылетали.

– Чем напоили-то? – поинтересовался Кузнецов.

– Самогоном. Настоящий, деревенский, на картошке. Валентина сказала, двести граммов выпил и закусил борщом с салом, тот что товарищ Белов как раз последний раз привозил. Они вообще-то земляки, она у нас по комсомольской путевке с Урала приехала. После борща ещё сто граммов. И всё, готов. Лежит на двух лавках в столовой, укрыт тулупом.

– Вот и отлично, – с довольным видом потёр руками Билл. – Не будет под ногами путаться. – И повернувшись к Кузнецову, тихо добавил: – Он теперь будет у меня как шёлковый.

Эти слова явно мне не были предназначены, но Билл сказал это недостаточно тихо, и я услышал. Это, кстати, на мой взгляд означало, что они после моего выхода разговаривали на очень интересные темы. Товарищ Кузнецов кстати совершенно спокойно отреагировал на это. А перед этим он, мне по крайней мере так показалось, даже украдкой показал Самсонову одобрительно поднятый вверх большой палец правой руки.

– Всё, – скомандовал я. – По машинам.

Элеватор я решил оставить на закуску, а сначала осмотреть коровники, свинарник и птицефермы.

Почти сразу же за околицей посёлка опытной станции большой машинный двор. Здесь сейчас стоит не только техника станции, но и та, что использовалась американцами при строительстве. Под открытым небом не стоит ничего: всё под навесами и в лёгких ангарах из рифлёного железа, выкрашенных в тёмно-зелёный цвет. Земля между постройками утрамбована и подсыпана щебнем, нигде не видно ни луж, ни грязи. Тут есть и большие мастерские, в которых можно произвести почти все виды ремонта имеющейся техники. Я заметил в открытых воротах одной из них токарный станок, верстаки с тисками и аккуратно развешанный на стене инструмент. А в глубине даже какой-то небольшой пресс, по по крайней мере мне так показалось.

Машинный двор я пока осматривать не буду, нет времени, да и делать это надо не в одиночку. Поэтому только беглый взгляд и вперёд, осматривать всё остальное. И первой молочную ферму, или, как её назвал Самсонов, молочный двор.

Вообще все построенное американцами огорожено аккуратным и технологичным забором. А территории всех ферм еще и дополнительными. Первое, что бросилось в глаза – столбы. Не обычные, не из берёзы или дуба, а из какого-то тёмного, почти шоколадного дерева, гладкие, ровные, явно обработанные на станке. Они стояли строго по линии, на расстоянии двух с половиной метров друг от друга, высотой полтора метра. Верх каждого столба аккуратно обрезан под углом, чтобы вода не задерживалась и дерево не гнило с торца.

– Это что за дерево? – я провёл ладонью по столбу. Поверхность была плотная, почти как кость, и чуть маслянистая на ощупь.

– Осейдж-оранж, – сказал подошедший Джо. – Мы его привезли из Америки. Специально для заборов. Это самое лучшее дерево в мире для столбов.

– Почему? – спросил я, еще раз потрогав столб.

– Потому что оно не гниёт. Вот просто не гниёт и всё. Можете закопать в землю на полметра, и через пятьдесят лет вытащите, а оно будет почти как новое. Древесина такая плотная, что тонет в воде. Гвоздь забить_надо сначала дырку сверлить, иначе гвоздь согнётся.

– Пятьдесят лет? – я недоверчиво хмыкнул.

– Иногда и дольше. У нас в Канзасе на фермах стоят заборы, которым по семьдесят лет. Столбы из осейдж-оранжа те же самые, только проволоку меняли. Моя бабушка говорила, что её отец ставил забор, когда ей было пять лет, и когда она умерла в семьдесят девять, забор всё стоял.

Между столбами пять рядов колючей проволоки, натянутой очень туго, как струны. Нижний ряд, в ладони от земли; верхний, у самых макушек столбов. На углах американцы поставили специальную систему натяжения: два толстых столба, горизонтальная балка между ними и диагональная проволока. Эта конструкция удерживает сильное натяжение и не даёт углу завалиться.

– Вот это, – Джо показал на угловую конструкцию, – очень важная вещь. Без неё угловой столб через год вытянется из земли, и весь забор провиснет. А с ней будет стоять почти вечно.

Дерево обработано специальным защитным маслом, и поэтому столбы выглядят тёмно-коричневыми, а не выцветшими. Линия забора прямая и аккуратная, без перекосов. Проволока натянута ровно и не провисает. У ворот деревянная рама с диагональной распоркой, чтобы створка не провисала. Выглядит всё это очень аккуратно и на мой взгляд даже красиво.

– А у нас это дерево растёт? – спросил я.

– Растёт, – кивнул Джо. – По-русски его зовут маклюра. У вас на юге, в Крыму, на Кавказе. Но пока маленькие деревья, и никто не использует для строительства. А зря. Мы, кстати, посадили саженцы вокруг вашего животноводства. Вон, видите?

Он показал рукой, и действительно, вдоль всех заборов тянулся ряд невысоких, по колено, деревцев с мелкими листьями и заметными даже издали острыми колючками на ветках.

– Через несколько лет они вырастут в плотную стену. С колючками. Ни одна корова не пройдёт, ни один человек не пролезет без того, чтобы одежду в клочья не порвать. Живой забор, который сам себя ремонтирует и не требует обслуживания.

– Это он так говорит, а деревья может и не приживутся, – тихо сказал мне Самсонов.

– Приживутся, – услышал его Джо. – Маклюра выдерживает мороз до минус двадцати пяти, иногда до минус тридцати. Жару и засуху переносит отлично. Растёт на любой почве. У вас тут зимой минус двадцать бывает?

– Бывает и за тридцать, – сказал Самсонов.

– Тридцать – это уже на грани. Но мы посадили двухлетние саженцы, они крепкие. И посадили густо, с запасом. Даже если треть погибнет, остальные сомкнутся. Я оставлю инструкцию, как за ними ухаживать первые три года. Потом они сами.

Я молча кивнул, вспомнив, что Сергей Михайлович видел эти уже деревья на юге в парках и ботанических садах. Его зовут маклюра оранжевая или яблоконосная, иногда «адамовым яблоком» из-за его плодов.

Глава 7

До знакомых Сергею Михайловичу карантинов, душевых и дезбарьеров ещё далеко, но санитарный режим в реалиях нынешнего 1944 года уже есть, и он включает в частности ограничение доступа посетителей. Сразу же на въезда на станцию и на общую животноводческую территорию санитарные барьеры. На каждом барьере дежурит обученный работник, а в идеале должен ветфельдшер. При необходимости работник может быть и не один. Их задачи: не пропускать без обработки, осматривать скот и вести учёт, откуда и куда движется.

На въезде на территорию станции был шлагбаум и выставлен или пост с часовым, движение ночью ограничивали. Сейчас часового нет, а шлагбаум поднят.

Непосредственно на дорогах установлены большие дезинфекционные ванны через которые должен проехать транспорт. Они заполнены известковым молоком, так называют гашеную известь. Колеса полностью должны пройти через жидкость, поэтому их иногда обливали в ручную. Так как на саму станцию приезжают легковые машины, автобусы и большие грузовики типа «Студебекеров», то на въезде две ванны.

Известковое молоко простой, очень эффективный и, что немало важно, очень дешевый раствор. запах от него очень слабый и тут же улетучивается. На въезде стоит бочка с запасом раствора, лопата и весло для перемешивания, ведро, и ручная помпа для откачивания. Утром заливают свежий раствор, днём подливают или перемешивают, вечером при сильном движении меняют полностью.

При необходимости людей могут попросить обработать руки и пройти по мосткам с мелкими ваннами, поэтому в туфлях и ботинках не желательно.

Непосредственно перед животноводческой территорией еще один санитарный барьер, и уже не посредственно перед самим молочным двором третий. Здесь постороннему при необходимости могут предложить сменить обувь. Обязательно при въезде или входе не посредственно на ферму креолиновая ванна, а уже в самом коровнике или другом помещении щёлочная мойка.

Это не случайно от фонаря взятое, а система слоёв защиты. «Универсального раствора» не было: известь – против самых устойчивых инфекций, в частности против сибирской язвы; креолин – универсальный рабочий вариант, ящур и паразиты; и щёлочи – для очистки и усиления.

Всё Нижнее Поволжье, а Сталинград и его окрестности в особенности сейчас это зона повышенной опасности появления какой-нибудь эпизоотии, в том числе таких страшных и грозных как сибирская язва и ящур.

Поэтому к территории самого молочного двора я иду один, в сопровождении Лапидевского. Возле входа мы останавливаемся, на территорию самой молочной фермы мне можно будет зайти только с разрешения главного ветеринарного врача Опытной станции Михаила Николаевича Никольского. Он чем-то очень занят и не пришел в контору на встречу со мной.

На воротах фермы висит замок и на немой вопрос Лапидевского, старуха сидящая в будке на входе отрицательно покачала головой и медленно ответила:

– Михаил Николаевич не велели никого без него не пускать. Они в родильном.

Лапидевский вопросительно посмотрел на меня, что делать? Я развел руками и ответил:

– Вариантов нет, будем ждать. А пока вы мне расскажите об этой ферме и вообще вашем животноводстве.

В этот момент я вижу как товарищ Кузнецов берет у Михаила мои костыли и направляется к нам. Он быстро подходит и становится немного стороне, но так что ему всё видно и слышно, держа мои костыли наготове. Я тем временем внимательно осматриваю молочную ферму.

Молочная ферма или двор, представляет из себя четыре коровника по сто тридцать коров, но в идеале сто двадцать, сухостойный корпус, родильное отделение, телятник, молочную комнату, кормовой двор с пятью силосными башнями и навозную площадку.

Четыре коровника стоят парами, в центре, на одинаковом расстоянии от каждого молочная комната. Сзади них кормовой двор и пять силосных башен, высоких, круглых, изготовленных из какого-то металла. Слева от коровников сухостойное отделение, за ним и немного в стороне родильное, и в самом углу телятник.

Въезд и вход в переднем правом углу, а напротив, в заднем правом углу, навозная площадка и ещё одни чисто технические ворота. Они используются только с единственной целью: вывоза навоза. Это делается сразу же после его выноса из коровников.

Лапидевский, заметив как я внимательно смотрю на силосные башни, решил начать с них.

– Силосные бочки, Георгий Васильевич, изготовлены из американской листовой низкоуглеродистой оцинкованной стали. Они высотой двадцать пять метров, а в диаметре семь, объём почти сто тысяч литров.

Я довольно хмыкнул и перевел взгляд на навозную полощадку.

– Навоз не складируем, – продолжил пояснения Лапидевский, заметив мой взгляд в сторону площадки. – Вывозим каждый день на поле, в бурты. Зимой будем в навозохранилище за территорией. Купер специально настоял, а Михаил Николаевич его поддержал, чтобы навозная площадка была забетонирована и имела сток за пределы территории на траву. Никаких луж, никакой жижи вокруг коровников. Мухи, говорят, главный враг фермера.

– Они правы, и трава будет там отличной, – кивнул я.

Перед тем как зайти на территорию, я решил сначала выслушать рассказ Лапидевского о наших молочных стадах.

– Станислав Васильевич, – обратился я к нему, – какое у вас сейчас поголовье?

Лапидевский подтянулся, как перед докладом, и заговорил чётко, по-военному.

– Мясных коров ровно пятьсот, одиннадцать быков-производителей и уже пятьдесят два телёнка. Не знаю, как у американцев это получилось, но при транспортировке через два океана, а потом через пески Персии, они не потеряли ни одну мясную корову.

– От чего бык погиб? – спросил я.

– Травма при погрузке в Кейптауне. Сломал ногу на трапе. Пришлось забить. Но десять осталось, для пятисот коров этого достаточно, даже с запасом. Один бык наш, родной.

– А другие животные как?

– Тут потери были. Десяток молочных коров, тоже один бык, почти два десятка свиней и, конечно, сколько-то птицы. Но это всё было не критично, и, как я понял, такие потери при транспортировке были ими изначально заложены в показатели. Купер мне говорил, что при планировании они закладывали до пяти процентов потерь крупного рогатого скота, до десяти свиней и до пятнадцати птицы. Реальные потери оказались ниже по всем позициям.

– А были мясные коровы, которые приехали с телятами? – подробности транспортировки скота и птицы я совершенно не знал, однажды решив, что до определённого момента я в это дело вникать не буду.

– Нет, все телились уже у нас. Я вообще поражён профессионализмом американцев. Все коровы были стельные, первотёлок нет, пополам второй и третий отёл. Подобраны были так, что отёлы начались вот только сейчас, первый отёл был две недели назад. На каждое животное подробный паспорт, всё уже на русском. Кличка, дата рождения, порода, линия, номер отца и матери, история болезней, даты прививок. Такого у нас нет даже на лучших племенных заводах.

– Это потом расскажите, когда мясной двор пойдём смотреть. Расскажите, как молочных везли.

– Тут сложнее, конечно. Молочная корова животное нежное, нервное. Любой стресс и удои падают, а то и вовсе пропадает молоко. Но у них организацией транспортировки занимался гениальный человек. Непосредственно из Нового Орлеана они ничего не везли. Сначала до Буэнос-Айреса, потом до Кейптауна, а затем уже до Бендер-Аббаса. Это занимало не больше двадцати дней морем, затем две недели до Баку в составе больших автомобильных караванов, и затем максимум неделя к нам. Самая длительная доставка была сорок дней, самая быстрая ровно тридцать.

– На кораблях они как содержались? – поинтересовался я.

– Купер рассказывал, что на палубах ставили специальные загоны с деревянным настилом и подстилкой. Каждое животное в индивидуальном стойле, привязано, но может лечь. С каждой партией ехал ветеринарный врач, и два-три обученных скотника. Кормили сеном и концентратами, поили дважды в день. Навоз убирали три раза в день и за борт. На стоянках в Буэнос-Айресе и Кейптауне животных выводили на берег, на специально приготовленные площадки. Стояли в каждом порту не меньше недели.

Я покачал головой. Действительно, тут ничего не скажешь. Организацией действительно занимался, как сказали бы в двадцать первом веке, гений логистики.

– Вы, я слышу, хвалите нашу организацию транспортировки, – к нам неожиданно подошёл Джо. – У нас этим действительно занимается гениальный человек. Он был manager of military logistics. По-русски это означает специалист военного снабжения и транспортировки. Он в армии организовывал перевозки на Тихом океане. Тысячи тонн грузов, техника, люди, боеприпасы иногда уже чуть ли ни через весь Тихий океан. А потом ранение, госпиталь, и он тоже потерял… как и Генри… он потерял обе ступни. И твой протез, Георгий, вернул его к жизни. И, конечно, разве можно было отказать Биллу, когда он позвал на работу.

– Да, – согласился я. – Думаю, не каждый смог бы такое организовать.

– Он составил маршрут как военную операцию, – добавил Джо с нескрываемой гордостью за коллегу. – Каждый этап рассчитан по дням, в каждом порту контактное лицо, запас корма на каждой перевалочной базе. Даже ветер учитывал, в какое время года какие штормы на каком участке маршрута. Поэтому разные партии шли в разное время и разными путями.

Джо, рассказав о своём сотруднике, отошёл назад, бросив предварительно настороженный взгляд на старуху в будке, а Лапидевский продолжил:

– В сухостойном периоде к нам привезли примерно двадцать процентов коров, а конкретно – сто двадцать две. Они пополам второй и третий отёл. Остальные все стельные первотёлки. Сроки отёлов подобраны очень грамотно. Вот смотрите, – Лапидевский достал из кармана сложенный вчетверо листок с таблицей и протянул мне. Бумага была мятая, видно, что он носил её постоянно и часто разворачивал.

Я внимательно посмотрел на цифры таблицы и удивлённо покачал головой. Молочные коровы будут телиться в течение всего года, меньше всего летом: июнь четыре процента, июль-август по три. Осень и половина зимы уже двузначные цифры: сентябрь двенадцать, потом два месяца по четырнадцать. Зимой начало спада: декабрь опять двенадцать, а январь десять. И потом уже однозначные цифры: восемь, семь и пять в мае.

– А почему основная масса отёлов осенью? – спросил я, хотя Сергей Михайлович уже подсказывал ответ.

– Потому что пик лактации приходится на зиму и раннюю весну, когда коровы полностью стоят в коровнике, – объяснил Лапидевский. – Мы их контролируем, кормим по рациону, следим за каждой. А к лету, когда молока становится меньше, они частично выходят на пастбище. Летние отёлы же самые невыгодные: жара, мухи, пастбище неуправляемое. Поэтому летом телится минимум.

«Да, это конечно высший пилотаж, – подумал я. – Нам есть куда расти».

– А наши коровы? – спросил я.

– С нашими коровами, к сожалению, пока одни слёзы. Всякие эвакуации даром не прошли, – в словах Лапидевского прозвучала такая горечь, что я подумал, что он сейчас заплачет. Он отвернулся на секунду, провёл ладонью по лицу и продолжил глухим голосом. – Общая численность молочного стада у нас пятьсот двадцать шесть коров, наших всего тридцать шесть. Часть из них к нам пригнали из-под Харькова и Белгорода, потом на Волгу, потом ещё куда-то в Западный Казахстан. Половина стада по дороге пала, половину разворовали. Вернулась к нам малая часть, многие были кожа да кости. Мы их до самой зимы выхаживали, прежде чем они вообще на коров стали похожи. Американские ветеринары, когда их увидели, честно сказали: таких худых коров они в жизни не видели.