Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Громко затрещали восковые свечи, оплывая от хлынувшего в зал потока горячего света. Жарким ветром пронёсся он, на миг согрев дыханием сырую мрачную комнату и всех, кто находился в ней, а когда погас, Демиры и Халзана уже не было.

Утром мятежный отряд покинул город и вернулся в крепость.

– Я не знаю, что будет дальше, – честно призналась Демира товарищам за вечерней трапезой. – Я не остановлюсь, пока не убью правителя. Городские старейшины правы – нужна многочисленная армия. У меня её нет. Но я убью Аль Магруфа с большим войском или в одиночку, вскоре или спустя годы. Вы не обязаны следовать за мной. Здесь мы в безопасности лишь временно. Узнав об уничтоженном руднике, они будут искать нас и прежде отправят гонцов в город. Старейшины откупятся и направят их по ложному следу. Но час последней смертной битвы неизбежен. Вы можете уйти, рассеяться по миру, начать новую жизнь, встретить свою любовь...

– А я уже встретил! – заржал Силан и сложил из пальцев сердечко.

– Не паясничай! – устало попросила Демира.

– Не, я никуда не уйду, – заявил разбойник, усмехаясь бесстрашно и дерзко. – Ты говоришь, час последней битвы неизбежен? – переспросил он. – Это верно. Однажды путь каждого будет завершён. Помереть в тёплой постели от старости под скулёж детей и внуков – по мне худший из жребиев!

– Тоска зелёная! – поддакнул Бардаш.

– А с чего ты взяла, что мы помрём? – нахмурился Булат. – Мы несокрушимы, забыла?

– Ты что несёшь? – простонала она.

– Рядом с тобой мы вечные воители! – серьёзно добавил Халзан. – И если ты отнимешь у нас эту веру, что тогда нам останется?

Демира оглядела свою армию – сильные, выносливые, они смеялись в лицо смерти, преданные слуги своей богини, готовые идти за ней и в ледяную пустыню и в жерло вулкана. Она перехватила взгляд Мирона и тяжело вздохнула:

– Ну ты-то хоть!

– А я чё? – пожал плечами конюх. – Я ничё. Другие-то вон чё и то ничё! А я тогда чё?

– Далер! – Она обожглась о его взгляд, будто кипящим серебром в лицо брызнуло. – Я прошу тебя! – срывающимся голосом прошептала Демира.

– Ты не умеешь просить! – заметил он.

– Приказываю! – воскликнула она.

– Я отказываюсь выполнять твой приказ, – спокойно заявил бывший оброчник – И что ты станешь делать? Устроишь мне трибунал с поркой на конюшне?

– Да иди ты! – И командующая отправила его туда, куда вернуться решительно никому не было возможно. – А Милашка? – спросила с надеждой. – Совсем молод ведь!

– Милашке не нужна поблажка! – оскорбился юный воитель, не ходивший покуда в рукопашную, но на взятии города прикрывающий товарищей стрелами.

– Ой, всё! – Демира махнула рукой. – Толку-то дуракам объяснять. Ешьте и ступайте спать.

– Мы любим тебя, командующая! – заорал Булат. – Демира навеки!

Остальные подхватили, кривляясь и завывая на все лады.

Начальница обессиленно махнула рукой и принялась хлебать кулеш.

Глава 36

Жаркое лето

Остаток весны и половину лета прожили мирно, в будничных трудовых заботах. В Кирхук, держа обещание, больше не наведывались, но дорогу стерегли усердно. Люди редко по ней хаживали, чаще купцы, реже странники-одиночки, что держали путь через леса в чужие северные земли. Соглядатаи доложили, что из Кирхука в столицу отправили послание, будто бы в городе холерный мор, и в ответ получили притворное сочувствие с лицемерным уверением, что верховный жрец Кроноса молится о страждущих. До зимы город мог жить спокойно: ехать-проверять, миновало ли поветрие, не скоро храбрецы найдутся.

Дошёл ли посланник её, Огрызок, донёс ли до государя мятежный привет, Демира не знала. Думалось ей, что не дошёл, сбился с дороги, спятил с ума, звери загрызли или хворь свалила. Иначе отправил бы жадный Аль Магруф отряды солдат прочёсывать северные леса, искать бунтовщиков.

– Кусок дохлятины! – не раз вздыхала командующая. – Такую забаву испортил!

– Ты всё равно бы харю Аль Магруфа не увидела, – утешал Булат, – как его перекосоёбит от того известия.

Жители окрестных деревень, что прежде помогали внезаконным, принимали их так же радушно и безбоязненно. Городской жизни не ведающие, не знавшие беспощадности государя за ослушание, они были свободнее и смелее. Хлопцы к деревенским бабам бегали, Силан обзавёлся постоянной подружкой. Её звали Белка. Вертлявая рыжая хохотушка с раскосыми глазами и смешной щербинкой между передних зубов, она ещё осенью положила глаз на большого сильного мужика. Осенью Белка была связной с Демириным отрядом, по любой погоде известия передавала, ловкая, быстрая, всюду проходила незамеченной. Силан в упор не видел, как украдкой смотрела на него девчонка и краснела, поймав случайный ответный взгляд. За зиму переменилась она, из нескладного подростка выправилась в ладную девушку. И в начале лета они встретились случайно, заговорили ни о чём, а потом и обо всём разом, смеясь, перебивая друг друга, пошли рядом, незаметно за околицу вышли, брели по полю, обрывая васильки, покуда, сплетясь в объятии, не легли меж колосившихся полос на сухую, солнцем нагретую землю.

– Кобель! – ругнулась Демира, когда узнала. – Она в дочери тебе годится!

– Хрен ровесников не ищет! – хихикнул оказавшийся рядом Булат, и командующая свесила ему привычный подзатыльник.

– Я её в обиду не дам! – начал было Силан, но атаманша не стала слушать, отмахнулась хмуро:

– Себя дай боги защитить в судный час!

Лето рано пришло, сухое и жаркое. В один из дней, прибираясь в погребе, додумался Мирон оторвать старые подгнившие доски, закрывающие, как предполагалось, ещё один отсек, может быть, более глубокий, ледник даже. А обнаружил потайной ход. Длинный коридор вырыли давным-давно те, кто строил форт. Стены осыпались, но, укреплённые старыми рёбрами деревянных свай, держались ещё. О находке доложили командующей, осмотрели начало хода, прикинули его крепость да пошли разведывать на удачу. Далеко за форт вышли, к ручью, и брод отыскали легко, по каменным меткам.

– Дай боги, чтобы не пригодился, – сказала на это всё Демира.

Прибравшись в погребах, в последующие дни взялись наводить порядок в жилых комнатах. Далер быстро справился с возложенным на него поручением: снес во двор и расставил для просушки пустые, хорошо промытые бочки и неспешно пошёл обратно.

– Не знаешь, чем себя занять, ведьмак бездельный? – Догнал его в спину сердитый оклик. Далер обернулся, посмотрел. Мирон, уперев руки в бока, подошёл неспешно, брови хмуря, оглядел его исподлобья, весь важный такой, озабоченный, молвил с ехидной укоризной: – Шатаешься неприкаянным, а иные люди с ног сбились!

– А ты, чай, обезножил, надрываясь команды раздавать? – снисходительно усмехнулся бывший оброчник.

– Посымай с верёвок наперники! – не роняя себя до перепалки, авторитетно приказал Мирон. – Да снеси в подклет вон в сенном сарае. Начальница там с братами пух пересыпает.

Далер проследовал во двор, выстиранные и просохшие подушечные наволоки с верёвок снял, свернул опрятно каждую, друг на дружку сложил и пошёл в чисто выметенный пустой сарай. Одной рукой придерживая стопу пахнущих ветром и солнцем наперников, прижимая их подбородком к груди, другой рукой опираясь о перильца старой скрипучей лестницы, поднялся в жаркий, сухой, хорошо продуваемый подклет.

Ему случалось отрешаться от мирских реалий, в глубины мыслей погружаясь, что не слышал ничего вокруг, и теперь так же, задумавшись, он безучастен остался к возне наверху, к звонкому смеху Демиры и голосам братьев, исполненным грубой, чувственной силой. Он вступил на соломой пересыпанный пол подклета и сначала увидел, а потом услышал. И шагу больше не сделал, ноги будто в пол вросли, стоял и смотрел, ощущая, как вспотели ладони и влага впитывается в чистую ткань наволоки.

На охапке сена лежали пересыпанные подушки, рядом высились три сугроба высушенного белого пуха. За ними, на душистом сенном настиле, в перекрестии солнечных лучей, бьющих в слуховые оконца, стояла обнажённая Демира.

Как в тот памятный зимний день, когда ослепила своей наготой разбойников, она сейчас ослепила Далера. Высокая, стройная, безупречно красивая, она прогибалась, ловила руками золотые лучи, кружилась, смеялась. Халзан и Булат, злые матёрые волки, сильные здоровые самцы, глаз с неё не сводили и тоже смеялись, скаля в голодном нетерпении белые острые зубы, плавя раскалённой бронёй мускулов сгущённый терпкой похотью воздух.

Далер в теневом квадрате стоял, Демира и братья его не видели, да и не смотрели в ту сторону, друг друга глазами пожирали. Запрокинув голову назад, она хохотала зазывно, отвязно, приникала к тёмным от загара тяжёлым мужским ладоням, что очерчивали окружности её грудей, плавные линии бёдер, живота, коленей так, будто касались святыни.

Булат зачерпнул горсть пуха, подбросил вверх. Плавно, неторопливо, нетающими хлопьями снега ниспадал он на чёрные волосы Демиры, скользил по изгибам рук, задерживался на упругом восхолмии грудей и ягодиц. Братья, завороженные зрелищем, охваченные каменным желанием, стояли молча, дышали часто, раздувая ноздри, взглядами прожигая прекрасное тело, зная, какое наслаждение способно оно даровать.

Халзан не выдержал первый, опустился на колени, обхватил Демиру за талию, потянулся губами к её животу, сдул прилипшую к влажной коже пушинку. Она вздрогнула от щекотки, засмеялась звонче, откинулась назад, не удержалась, упала, увлекая его за собой. Он навис над ней, сжал её бёдра, приподнял, развёл в стороны.

Далер смотрел на их жаркое бесстыдное соитие, бессильный отвести взор, повернуться и уйти. Вместо должного возбуждения его тело сковал мучительный холод, и с каждым стоном Демиры, полным ликования жизни, он ощущал, как из него вытекает жизнь. Он умирал, остывал, застывал, пока они горели, плавились, сливались в единый поток кипящей лавы. Отдаваясь старшему брату, Демира держала за руку младшего, и видел Далер, как в миг взлёта на вершину блаженства её пальцы стиснули ладонь Булата так крепко, что побелели косточки. Громкий, протяжный вскрик вырвался из её уст, перешёл в длинный облегчённый выдох, и пальцы, сплетённые с Булатовыми, медленно разжались, будто распустился лепестками бутон диковинного цветка.

И так же точно, отдаваясь меньшому брату, она вцеплялась в руку старшего, так же срастались бутоном их пальцы, так же распускались пульсирующей чашей живого цветка.

Далер понимал, это не просто сношение, это ритуал, и связь троих прочна и неразрывна.

Он наблюдал, как Демира, качнув бёдрами в последний раз, упала на грудь Булату и лежала, обессиленная и одновременно наполненная, всё ещё соединённая с ним, оплела его руками и ногами, унимала сбитое дыхание. Халзан гладил её волосы, расправлял спутанные, мокрые от пота пряди, и его рука встречалась с рукой Булата, ласкающей её стройную спину, и тогда ладонь одного брата накрывала пальцы другого и сжимала легонько, бездумно привычно. Они были единым трёхглавым драконом с тремя сердцами, тремя звеньями, спаянными в магическое кольцо.

Потом Демира скатилась с Булата, свалилась в сено между ним и Халзаном, бесстыдно раскинула ноги, остужая огонь чресел, осушая влагу на бёдрах, смотрела вверх, на переплетения тёмных рогозинок крыши, дышала медленно и тихо, облизывала красные пересохшие губы.

Булат неспешно поднялся, потянулся, улыбнулся сыто, довольно, прошёлся к углу под скатом крыши, где были сложены полуденные припасы, взял узкогорлый медный кувшин, жадно глотнул из него, плеснул на голову, встряхнулся, разбрызгивая капли воды и пота, хлебнул ещё, шагнул обратно к ложу и прыснул изо рта на разомлевших Халзана и Демиру. Они охнули одновременно, схватили его под коленки, свалили, хохоча, тормоша друг друга, спутались в кучу-малу.

Далер смотрел на их весёлую возню, – точно так бесятся, треплют, покусывают друг друга молодые волки по весне, – смотрел, как потом они пили по очереди из кувшина, не жалея воду, проливая на грудь, брызгаясь. Прозрачные струйки текли по тёмной бронзе тугих мышц Халзана и Булата, по цветкам и завитушкам храмовой росписи на груди Демиры.

– Ляг, душа моя, лежи смирно! – вдруг потребовал Булат. – Я вот чего придумал!

– Опять, что ли? – рассмеялась она. – Мы эдак подушки не набьём!

Булат метнулся в угол, сдёрнул рушник, от мухоты и пыли закрывающий краюшку хлеба и кринку с простоквашей, схватил лукошко с полуницей, обратно прыгнул. Сунул крупную спелую ягодку Демире в рот, другую надкусил, сжал в пальцах, провёл клубничиной по рисунку на её груди, раскрашивая красным соком лепестки солнечных лучей.

– Зацени затею, братка! Красиво, а? – воскликнул, восхищённо любуясь, как сошёлся алый цвет с синим.

– Живописец хренов! – Халзан в восторге хлопнул в ладоши.

– Давай всю картинку раскрасим? – предложил Булат, выбрал другую крупную ягоду, поднёс к устам подруги, с удовольствием наблюдая, как сладко прижмурилась она, сжимая клубничинку губами.

– Давай! – обрадовался брат, тоже надкусил ягодку и принялся обводить затейливо закрученную завитушку под Демириной грудью.

– Щекотно! – взвизгнула Демира. – Чего творите? Кто смывать будет? Липкая же вся стану!

– Сами и смоем! – не смутился Халзан и слизнул с её кожи капельку душистого сока, затёкшую за контур картинки. – Ешь и помалкивай! – велел, придвинул ближе ей лукошко, нечаянно обронив несколько ягод. Они упали в рассыпанный пух, раскатились красными бусинами, будто капли крови на заснеженном поле сражения.

Далер не помнил, когда ушёл, кинув на пол стопу наперников. Когда братья увлечённо расписывали прекрасное тело своей богини, или когда она, распалённая их касаниями и близостью обнажённых, грубой силой дышащих тел, перестала сдерживаться, застонала истомлённо, обхватила за плечи того, кто ближе к ней был и потащила к себе.

Далер очнулся у колодца, мокрый с головы до ног, с пустым ведром в руке и долго сидел там, оглушённый ледяной водой, остудившей тело, но не пылающее сознание.

Там его нашёл вездесущий хозяйственник Мирон, всучил железный суповый котёл и велел почистить от нагара.

– Уселся в теньке, ведьмак ленивый, думаешь, всех провёл, гультаюга? Не зазря сиди, а в пользу! Наяривай! – И сунул в руку Далеру обломок кирпича и кусок войлока. – Чтоб сиял, как у кота яйцы!

– А ты, я погляжу, всё надрываешься, как не в себя? – Далер поднялся с колодезной приступки и шагнул к Мирону. – Упахался до прострела, старый пердак?

– Но-но! – Отрядный конюх и ключник выставил перед собой ладони и отступил назад. – Ты не каркай мне тут, не каркай! Я свои дела в срок справляю и лодырей в отряде не терплю! А не то кидай котёл, айда конюшню чистить! – предложил замену. – Там работы завсегда хватает! Сходи, погляди, не веришь если!

– Так ступай и роби, коль делов хватает! – благословил его Далер сквозь зубы. – Дал работу и проваливай с глаз!

Прогнав Мирона, он взялся отмывать котёл, остервенело соскребал окаменевшую сажу, вымещая на ней бессильную свою досаду, и в скрипе камня по железу чудился ему смех Демиры, звонкий, пронзительный, рвущий струны натянутых нервов.

Окончив работу, унёс котёл в кут и пошёл к сенному сараю. Тянуло его туда, как вора на большую дорогу тянет, где щедро поживиться удалось. Так и Далер, будто тать, обратно возвернулся туда, где невольно покрал чужое счастье.

В сарай уже доверху наметали сена, хлопцы тащили из подклета пересыпанные, заново набитые лёгкие облака подушек в разномастных наперниках: в луком крашеных, в белых, расшитых цветными нитями, в стареньких вылинявших, но ещё крепких.

Далер шагнул к лестнице, поставил ногу на нижнюю ступеньку, подняться хотел, да из люка подушка вылетела, прямо в голову ему угодила. Едва устоял бывший оброчник, чуток не свалился. Только выпрямился, как спрыгнула в сено Демира, оступилась, налетела на него, едва не сшибла. Ухватилась за плечи его, чтобы не упасть, рассмеялась так же точно, как недавно хохотала в объятиях любимых своих дружков. Близко перед собой увидал Далер бездонные омуты её черных глаз, жаркие огни в их глубине, сердечко распухших от поцелуев алых губ, ягодным соком вымазанных, и снежинку белого пуха, приставшую к виску. От Демиры пахло крепко и жарко мужским потом, бабьей покорностью и ненасытностью, сладким грехом, не имеющим меры.

Далер невольно обнял её и опомнился тут же, руки опустил, наклонился, поднял подушку.

– Это последняя! – Демира оборвала смех, вгляделась в Далера, будто в самую глубь его души хотела проникнуть. – Сама отнесу! – добавила решительно, подушку ухватила и, увязая в сене босыми ногами, поспешила прочь, оставив его одного.

Баню не топили, мылись тёплой, нагретой солнцем водой из бочек. Едва отвечеряли, как поднялся ветер, согнал над крепостью плотные сизые тучи, уронил, разбил о коньки крыш и прорвал ливневым дождём.

Выскочил на крыльцо заполошный Мирон, ухватил с перилец свою старую, молью побитую доху, потащил в дом. Хлопцы у дверей сгрудились, смотрели, как хлещут тугие потоки пересохшую шкуру земли, как пузырит, натекая лужами во дворе, вода, гомонили радостно. Далер сидел за столом, раздавленный мучительным беспросветным одиночеством, смотрел в окно сквозь мутное, залитое стекло и хотел исчезнуть, раствориться в дождевых потоках, растаять, как тают в ней кристаллики соли.

Дождь остудил раскалённую землю, выгнал духоту со двора. Тяжко вздыхая, она вползла в дом, нашла надёжное прибежище в нагретых брёвнах стен, спряталась в тюфяки и подушки. Далер было уснул, но, едва поймал первое сновидение, как пробудился и лежал сколько-то, глядя в серый сумрак короткой июньской ночи, слушая тихое похрапывание Милана на соседней лежанке да одинокий тонкий комариный писк. Потом поднялся, вышел из горницы в трапезную, зачерпнул ковшом воды из кадки, испил, плеснул на затылок, на грудь, освежился. Дверь на заднее крыльцо была отворена, завешена от мух реденькой мешковиной. Далер отодвинул завеску, прошагал на крыльцо, спустился на полпролёта и сел на ступеньку.

Приятной прохладцей тянуло, комары попрятались, не докучали, только где-то под завалинкой упрямо терзал свою расстроенную скрипку сверчок. Далер думал о Демире, думал отчаянно и неустанно, как о неизбывном проклятье, о горько-сладком пьяном зелье, от которого туманило голову и сжимало сердце, но отказаться от него было выше его сил.

Лёгкий скрип ступеней под чьими-то осторожными шагами отвлёк его от печальных дум. Далер обернулся, посмотрел. Демира, босая, в исподней рубашке и суконном плате на плечах, подошла и села рядом.

Как тогда, не то два года, а не то два столетия назад, она сидела так же, близко к нему, но бесконечно далеко, недосягаемая жрица Солнца. Он не спрашивал ни о чём, она ничего не говорила. Он слышал её дыхание, чувствовал запах её тела и волос – текучий, волнующий. Так пахнет, высыхая, влажная скошенная трава, пряно, тепло, неотвязно. От Демиры пахло точно так же – летом, сеновалом и грехом жадной плоти, тем, что он видел в сарае минувшим днём.

Запах этот кружил ему голову, дорывал последние нити самообладания и, только хотел сказать он, что угодно сказать, спросить хоть, духота ли из дома прогнала её, бессонница ли, только не молчать, не тонуть в её мареве, как Демира придвинулась ближе и положила ему голову на плечо. И очнулся Далер, мгновенно прояснилось в голове, и боль острым ножом пронзила душу. Он отстранился, встал и посмотрел в её глаза, сияющие чёрными звёздами, и захлестнуло новым накатом, так, что будто сердце остановилось на мгновение. Далер отступил на шаг, на ступеньку ниже встал. Демира поднялась тоже.

– Не смущает тебя, что братья увидят? – спросил он глухо.

– Нет, – безучастно отозвалась Демира, – они в дозоре оба. – И так же, голосом, лишённым всяческих чувств, добавила: – Поцелуй меня, Далер.

– Что? – Беззвучно шевельнулись его губы. Кровь прилила к вискам, и окончательно отступил морок, сознание стало чётким, а боль ширилась, рвала грудь, давила рёбра железными пальцами.

– Поцелуй меня, – повторила Демира беспощадно и требовательно.

– Зачем? – Он смотрел на неё и не видел в купели собственной муки её чувств, не осознавал, как красив он сейчас, ледяной твердью разума отсекающий мечту, устоявший пред искушением. А она смотрела на него, пристально, не мигая, изучала, вбирала в черноту своих очей стылую сталь его серых глаз.

– Поцелуй меня, – повторила в третий раз, понижая голос до свистящего, распевного шёпота.

– Зачем? – дыханьем северного ветра прозвучал его встречный вопрос. – Братья в дозоре, а тебе скучно? Всё не насытишься? Любопытно тебе, Демира, как это будет со мной, по-другому, не как с ними! А как? Это тебе интересно!

– А ты меня удиви! – Она запрокинула голову, взглянула на затянутое облаками тёмное беззвёздное небо и рассмеялась низко, волнующе.

– А ты не там спрашиваешь! – прищурился Далер, притушил холодные серые искры. – Другого дурака сыщи, кто твою скуку развеет, а я в твои игры не играю более! – Он шагнул наверх, повернулся, чтобы обойти её, но она остановила, упёрлась в его грудь рукой.

– Пойдём на сенник! – прошептала, улыбаясь красными, жадными до поцелуев губами.

Далер отнял её ладонь от своей груди, поднёс к устам, коснулся невесомо, отпустил. А потом его руки взлетели к её лицу и повторили в точности тот жест, что сделала она тогда, два долгих года назад. И губы прошептали слова той же молитвы, которой он никогда не знал, но сейчас узнал вдруг откуда-то.

Она отшатнулась, застыла поражённая, не веря увиденному.

– Спокойной ночи, Демира, – проговорил Далер, и глубоким сожалением, пониманием и сочувствием полнились его слова. – Ангел тьмы, душа заблудшая, вернись к свету!

Он поднимался по ступеням, а вослед ему летел её негромкий смех, такой игольчато-острый и тонкий, что казался призрачным, порождением его воспалённого воображения. Могильным холодом обжигал его затылок, леденил кровь в венах. «Демира, Демира, где ты, что с тобой? Что бы ни было, я на твоей останусь стороне! Я на твоей неконченной войне, Демира, ангел мой, демон мой!»