Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 329 (всего у книги 352 страниц)

– Ты здесь? Иди к себе, я подбросил дров! Сейчас потеплеет.

– Атаман, – тихо спросила Демира, – ты совсем дурак или только прикидываешься?

– Чего ты хочешь? – голос Хрюши звучал ровно, даже чуть насмешливо. – Поговорить? Говори.

– Я в запале выпросила у тебя право казнить государева военачальника, – вздохнула виновато Демира, – в горячке, не подумавши, затребовала. А враг-то он твой, Хрюша, ты прежде меня с ним счёты вёл. Так считай его своим и впредь. Мне не надо.

– Ишь ты! – усмехнулся он. – Щедрая какая!

– Так справедливо будет, – Демира опустила голову.

Ведь не это сказать шла, само так получилось, пришло на ум вот только. Раньше надо было, раньше! Теперь будто жалкое одолжение, подачка.

– Справедливости всё ищешь, – издёвка скользнула в голосе атамана.

Зачем он так? Ведь думает другое! И другое чувствует!

– Пусти под одеяло, – Демира сбросила с плеч платок, шагнула к его кровати, – холодно стоять, ноги застыли.

– А ты постели не перепутала? – полюбопытствовал Хрюша с нарочитой встревоженностью. – В комнатах не заблудилась?

– Хватит играть! – рассердилась она. – Гаси свет да ложись!

– Тебя ничего не смущает, Демира? – тихая ярость прозвучала в его словах. – Шашки с умыслом расставляешь, безграничной власти хочешь?

– Какой власти? – не поняла она. – Тепла хочу!

– Так ступай к печке! – велел Хрюша и не посмеивался теперь, серьёзен стал. – Согреешься!

Она не ушла, не испугалась грубого тона. Стояла, опустив свободно руки, чёрные волосы рассыпались по белой рубашке, и глаза сияли так, что у него дыхание перехватило.

– Чего ты стоишь? – глухо воскликнул он. – Чего ты ждёшь? От кого? Коль природа своё берёт, иди к Булату! Обижена не останешься!

– Хотела бы к Булату – пошла бы к Булату! – прозвенел, наполненный злостью, её голос. – Тебе всё мало, атаман? Вслух признания хочешь? В этой игре, без шашек и доски, я проиграла! И вот я здесь, а тебе всё мало? Чего тебе ещё?

– Так ты не понимаешь? Не разумеешь, куда пришла? – рванулся вопль отчаяния из его груди. – Сюда смотри! – Хрюша сдёрнул с лица повязку и повернулся к ней. – Что на это скажешь?

Демира столько раз представляла себе, что может там увидеть, и когда это случилось, не испугалась, не отпрянула. Хрюша, безжалостный к себе, встал к свету лампы, и она хорошо видела его лицо, мёрзлые угли глаз и две глубокие ямы на месте носа, но не страх, не отвращение, а пронзительная боль захлестнула душу.

Рука взлетела, коснулась его щеки, погладила, но атаман перехватил её ладонь и отбросил.

– Уходи! – потребовал. – Не нужна мне твоя жалость!

– Жалость? – прошептала она одними губами. – Ты думаешь, я тебя пожалела? Я? Тебя?

Демира бросилась к нему, схватила там, где прежде нос был, пальцы в дырки запустила, дёрнула. Хрюша взвыл – от неожиданности, не от боли. Она не причинила вреда, не того хотела. Подняла руку, показала ему.

– Что видишь? – спросила. – Кровь? Нет! Сопли только! – захватила в горсть подол его рубахи, вытерла пальцы. – Не кровоточит, давно закрылась рана! Теперь сюда смотри! – дёрнула тесёмки у ворота, повернулась спиной к нему, стащила рукава с плеч, обнажила спину, перебросила вперёд волосы. – И у меня так же! – простонала. – Не кровоточит!

Хрюша увидел длинные узкие рубцы, вкривь и вкось изчеркавшие её спину, и невольно протянул руку, но удержался в последний миг, не коснулся.

– Не болит, зажило всё! – Демира обернулась, слёзы текли по её лицу. – Боль – вот здесь! – прошептала она, приложив к сердцу ладонь. – Внутри! Душа изуродована! И что нам теперь, всю жизнь так? До самой смерти?

Хрюша не ответил, застыл, зачарованный белизной её тела и узорами храмовой росписи на нём. Причудливые цветы в языках пламени спускались с правой груди, завитками закручивались у бедра, лучами солнца расходились в стороны. Точно не девушка стояла перед ним, а ваза фарфоровая, столь же красивая и хрупкая, прошедшая крещение огнём. Её так легко разбить, но, разлетаясь осколками, она ударит насмерть последним остриём.

Руки атамана коснулись шёлковой кожи, подушечки пальцев осторожно очертили лепестки узоров, легли на плечи ладони, прижали к себе нежное, податливое тело, ощутили его трепет.

– Замёрзла, ласточка, – прошептали его губы, – печка никак не растопится...

– Так что я тебе толкую? – она ответно обняла его, облегчённо, освобождённо выдохнула, и Хрюша приподнял её, положил на кровать, и вот уже теплее! Широкие ладони подоткнули за спину одеяло, прижали к себе, согревая, а губы отыскали губы, отдавая сладкий жар. Горячая тяжесть налила его тело расплавленным металлом желания, стремлением утолить её жажду. Его истерзанное сердце услышало её боль, приняло, отдав взамен свою, чтобы сжечь на костре живой, всепонимающей и всепрощающей человеческой любви.

Она вскрикнула, почувствовав его в себе, не смогла сдержаться. Поймала его встревоженный взгляд, ощутила, как подался назад, боясь сделать хуже, и зашептала, успокаивая, путаясь в густых кудрях тонкими пальцами:

– Всё хорошо, Хрюша... Ты просто... большой очень... я не привыкла ещё... Вот так лучше... – спустилась ниже, качнула бёдрами, и боль ушла, раскрылось тело, приняло его огонь. И всё получилось, она отдалась ему, большому, сильному, смирному и растерянному, думающему лишь о ней.

Будто в лодке под летним ливнем взлетели они на гребень волны, и порыв ветра встрепал волосы, а брызги воды остудили распалённые тела, и облегчённый, ликующий крик вырвался из их уст, воспевая гимн вечной жизни.

А когда угас в жарком полумраке последний сладкий стон, сквозь неплотно прикрытые ставни овеяло их ложе лёгкое дыхание весны, принесло из леса горьковатый еловый запах. И тихая радость вошла в сердца обретших друг друга на самом краю холодного беспощадного мира.

Глава 19

Разбойничья свадьба

– Согрелась теперь? – Тёплые Хрюшины ладони спустились с её плеч на спину, огладили, подтянули край одеяла, укрыли.

– Теперь-то жарко! – рассмеялась Демира, уютно устраиваясь в его объятиях.

Прижалась щекой к Хрюшиной небритой щеке, погладила по волосам, наматывая на пальцы кольца кудрей. Приятная расслабленность наполнила тело, глаза сами закрылись, и, улетая в дрёму, она услышала шёпот, сошедший не сф уст, а из глуби его исстрадавшейся души:

– Ласточка... маленькая... любимая... никому тебя не отдам...

– Что ты придумываешь, Хрюша? – сонно отозвалась Демира. – Я и сама никуда не уйду.

В тот миг она верила, что так и будет, и, когда всё закончится, когда все мерзавцы сдохнут, когда перестанет кричать сердце и кровоточить память, они будут просто жить. Сажать хлеб, любить друг друга, растить детей. И никто не посмеет встать между ними.

Хрюша трижды за ночь просыпался. Вздрагивал, приподнимался, боясь, что не увидит её рядом, что всё пригрезилось. Выдыхал облегчённо, убедившись в чуде реальности, вслушивался в тихое ровное дыхание Демиры, гладил рассыпанные по его руке тёмные её волосы и засыпал, успокоенный. А на рассвете, залюбовавшись любимой, не сдержался, наклонился, коснулся губами её щеки. Она открыла глаза, улыбнулась, потянулась навстречу, разнеженная, сонная, полная уютного домашнего тепла.

И опять они любили друг друга неистово и нежно, а потом долго лежали молча, обнявшись, переплетясь руками.

Когда встали с постели, неторопливо одевались, умывались, опомнился атаман, что повязка так и валяется рядом с кроватью, а Демира видит его при дневном свете. Что-то говорит, улыбается, и безмятежно лицо её, не искажается страхом или жалостью, тихим умиротворением сияют глаза. Прав оказался Халзан, меньше всего её тревожило Хрюшино уродство. Не замечала она его, потому что смотрела вглубь, видела его душу.

Но когда он поднял свёрнутую вчетверо полосу ткани, Демира, не говоря ничего, мягко отстранила его руки и сама завязала, крепко затянув узел. Ещё раз без слов напомнила, что принимает его таким, как есть, и этот утренний ритуал – всего лишь простая часть их жизни. Хрюша понял и, глубоко растроганный, обнял Демиру, прижал к себе, пряча на широкой груди её лицо, и какое-то время они постояли так.

Не хотелось ни ему, ни ей выходить их комнаты, но дела требовали присутствия атамана, новая битва предрешалась.

Когда они сошли вниз, разбойники, хлебающие кашу, побросали ложки, вытаращились на Демиру, одетую в доху начальника, до колен пристойно прикрытую, но нижняя рубашка выдавала свершившийся грех, смеясь белизной вчерашней истаявшей невинности. Неприбранные волосы молодой разбойницы рассыпались по спине, голубые полукружия залегли под глазами – след бурной ночи, улыбались припухшие, зацелованные губы. Всё понятно было без слов, никто ничего не спросил. Лишь Булату смолчать невмоготу оказалось. Как всегда ехидством стрельнул, прежде, чем успел упредить Халзан, отвесить братишке привычный подзатыльник:

– Откуда вы такие ясные? Куда хаживали с раницы, что к столу припозднились? Да не ограбил ли вас кто, что одну одежу на двоих поделили, лишь бы срам прикрыть? Чем это вы занимались, а?

Демира, улыбаясь отрешённо, почти блаженно, подошла к нему и тихо сказала, садясь рядом:

– Мы, Булатка, с атаманом любовью занимались. Я теперь его полюбовница. Подстилка атаманская. Знаешь, как здорово?!

Хрюша аж крякнул и закашлялся. И разбойники застыли, хлопая глазами.

– Садись, чего ты, – Демира потянула его за рукав. – Ещё чего спросить хотели? – кивнула товарищам.

Хлопцы молчали, смущённо покашливали в рукав, очи отводили.

– А, да! – вспомнила Демира. – Знаю, какая дума ваши головы мает! Нет, не принуждал он меня, сама пришла, по доброй воле. Мой это выбор был. Теперь всё, вроде.

– Ох, девка! – обрёл, наконец, дар речи Хрюша. – Твоим языком да горох молотить!

– Да полно тебе, – отмахнулась она. – Зато ясно всё, сплетен не будет.

– Я рад, – негромко произнёс Халзан. И хоть голос его прозвучал сдавленно, а взгляд сухих глаз выдавал подлинные чувства, но говорил он искренне, от души. – Береги её, брат. Берегите друг друга.

– Любому голову за неё оторву! – посулил Хрюша.

– Я вперёд за тебя любому голову оторву! – уверила его Демира.

И эта клятва, данная друг другу при всех так просто, крепче связывала не только их, а и узы братства разбойников. Теперь каждый, видевший и слышавший нехитрое свидетельство любви начальника отряда и его ученицы, почувствовал себя в ответе за их хрупкое счастье.

– А давайте свадьбу сыграем! – предложил Булат.

– А давайте! – передразнил его Хрюша. – Сейчас самое и время! На пороге новой кампании!

– У нас пара дён есть, – резонно заметил младший брат. – Ранее отряд из столицы не прискачет! Янис-то тоже не дурак, это он только сказал Обрубку, что гонца отправил тотчас же. А на деле послал, когда меня дождался. И всё передал, как ты велела! Так чего бы нам праздник не устроить, покуда время есть? Вина в достатке! Медовуха хмельная! Мяса напечём и загуляем!

– У тебя и так кажный день праздник! – отмахнулся атаман.

– А с чего Янис помогает вам? – удивилась Демира. – Почему супротив закона идёт? Ночлег и еду давал, собой рисковал, ведь не за ради денег только? Свои счёты с государем?

– А ты не знала? – хлопнул ресницами Булат. – Так ещё при прежнем правителе, Авреле Исмагиле, его единственного сынка в солдаты забрали. А он прогневал чем-то начальника своего, тот его до смерти и запорол.

– Начальник тот, что нос крючком? – живо вскинулась Демира.

– Можа, этот, можа, другой, не вникал, – ответил Булат. – А в прошлом годе, когда сборщик налогов пришёл, не хватало Янису заплатить. Мало постояльцев было, да ещё падёж скота зимой случился. Одна коровёнка ледащая и оставалась, лошадей и ни одной вовсе. Мы-то потом уже пришли, дела ему поправили. Ну и Яниса за недостачу тоже выпороли батогами. И что-то в потрохах его нарушили, теперь по малой нужде его не тянет вовсе, а ежели ему не напомнить нужду справить, то обоссытся в штаны, точно дитё малое. Он бы и рад уйти с нами, да немолод уже и нездоров.

– В жисть бы не подумала! – покачала головой Демира. – На мордочку-то кругленький, на тулово справный.

– Дак эт Хайна кормит его, жалеет, – пояснил всезнающий проныра. – Другая баба давно бы ушла, по мужской-то части Янис после той порки совсем слаб стал! Не может ничего!

– А ты, небось, думаешь, что люди лишь для того вместе и живут? – усмехнулся Халзан.

– А чего ещё-то ради? – пожал плечами Булат. – Какие прелести ещё в супружней жизни? Так что со свадьбой? – вернулся к прежней теме. – Погуляем?

– Давай, атаман! – встрял Мирон. – Дело благое!

Хрюша моргнул растерянно, не зная, что ответить.

– Давай-давай! – кивнул Пыряк.

– Кажный рад за ваше здоровье чарку поднять! – поддакнул Буслай.

– И что с ними делать? – Хрюша взглянул на Демиру.

– Да хай пьют-едят за наше здоровье, жалко, что ли? – не возражала она. – Посидим, послушаем, как нас славят. Целоваться вам на потеху не буду! – упредила сразу.

– А свечку подержать дозволишь? – в голосе Булата прозвучала робкая надежда. – Темно ведь в братовой горенке!

– Свечку вон Миронке подержишь, когда в нужник пойдёт! – разрешил Халзан.

– Бедный Янис! – вздохнула Демира. – Сколь жизней сломано, душ погублено! А ты, – повернулась к атаману, – попрекаешь меня лютостью! Да их на мелкие кусочки крошить – и то мало будет!

– Кашу ешь, – Хрюша подал ей ложку, – остынет, будет сало на зубах скрипеть.

Булат поглядел на брата и развёл руками.

– Как ты только достучалась до этого праведника? – спросил. – Его же нипочём с пути не сбить! А тут – бац – и совратился!

– Бац, как же! – фыркнула Демира, облизывая ложку. – Да я полночи его уговаривала!

Разбойники прыснули смехом. Хрюша нахмурился было, но она сидела рядом, в его дохе, простоволосая, красивая настолько, что горло сжималось. Бедром он чувствовал её тепло, и кровь вскипала в чреслах при мысли о том, что под овчинной безрукавкой всего-то тонкая нижняя рубашка.

– Как же ты решилась пойтить-то к нему? – продолжал дивиться Булат. – А если бы послал тебя на хрен?

– Так и послал, – честно призналась она, – только я не ушла. И так уж, и эдак... Покуда он не утомился, тогда уж сдался: «Ну, так и быть!»

Хрюша нагрёб полную ложку каши и запихнул ей в рот. Демира хотела ещё что-то сказать, но с набитым ртом не особо поговоришь, мыкнула досадливо и принялась жевать.

Конюх Мирон сидел напротив, оперевшись на кулак, и смотрел на них, точно на скомороший балаган. Утёр умильные слёзы и сказал:

– Ох, век бы любовался! Вы как два пряника из одного кулька! Не сыщешь более друг дружке подходящих! Давайте-ка, хлопцы, за дело все! – велел, поднимаясь из-за стола. – Хлебы замесить, достать из подпола мочёной брусники – ещё осталась! Мясо тащите! Знатный обед состряпаем!

– Тесто на хлебы я поставлю, – пообещала Демира, – только поем.

– Да сами управимся, – отмахнулся Мирон. – Идите с глаз оба, любитесь, радуйтесь! Ничего нынче не делайте, ваш это праздник!

– Че-го? – обиженно протянул Булат. – Мало им ночи было, ты их ещё среди дня безобразить отправляешь?

– Ох, и отряд! – не выдержал Хрюша. – Угораздило же набрать на базаре! За динарий две телеги!

– Да брось! – Демира взяла ещё кусок хлеба. – Они дурковатые, но милые.

– Дитя моё, – нежно улыбнулся атаман, – вот этот, – показал на Халзана, что громыхнул пустыми вёдрами, выходя за водой, – в грядущей битве так за твой выбор оттянется! Думаешь, не свербит у него в серёдке, что ты со мной, а не с ним? Вот и увидишь, какой он милый, когда тебя переплюнет.

– В оба глаза полюбуюсь! – обрадовалась Демира. – Только не переплюнет! – добавила уверенно. – Ты, свет мой, знать не знаешь, как далеко я плеваться умею!

– Дай боги, и не познаю! – искренне пожелал Хрюша. – А вот этот, – кивнул в сторону Булата, собиравшего со стола грязные миски, – тоже за твой выбор отомстит, пакостник мелкий. Двухвосток нам в кровать набросает или ещё чего придумает!

– Родню не выбирают, уж какие есть! – засмеялась Демира.

Хрюша недооценил младшего братишку. Разбежался Булатка по сырому подвалу двухвосток в кулак со стен собирать! Этот проныра придумал забаву получше!

Пока разбойники с весёлой вознёй намывали котлы, столы, лавки и пол, топили печь, месили тесто, хлопотали над жарким, он под шумок удрал за крепостные стены. Вернулся быстро, никто и спохватиться не успел.

А Хрюша с Демирой ушли в лес.

Весна шумно праздновала свой приход щебетанием птиц, журчанием родников, движением соков под корой берёз. Разбойники уж пару дён как собрали три бочки и в подвал поставили сбраживать.

Солнцепоклонники тоже делали из берёзового сока хмельной квасок. В то последнее лето Демира упилась на покосе так, что не помнила, как до дому дошла, а на другое утро голову поднять не могла с подушки. "Цельный кувшин, дурёха, выхлебала! – сокрушался дедушка, наливая внучке мятный узвар. – Его одну кружку только и пьют, силы подкрепить! А ты – кувшин!" – "Жарко было!" – хныкала она.

Скоро всем собакам государевым станет жарко. Да так, что никакой квас не остудит!

– Хрюша! – Демира взяла атамана за руки, взглянула в глаза. – Ничего же не поменялось? – спросила встревоженно. – Ты будешь учить меня ратному делу, как раньше?

– Буду, ласточка, – он обнял её, тихо рассмеялся. – Теперь-то, когда не нужно прятать, что на сердце лежит, наука совсем споро пойдёт!

– Что, сняла я камень с твой души? – улыбнулась Демира. – Небось с первой минуты страдал по мне, атаман?

– Я? – Хрюшины брови удивлённо приподнялись. – В тот вечер, когда ты пришла к нам, я напился так, что поутру ничего не помнил!

– Болтай больше! Всё ты помнил! – Она протянула руку, стряхнула упавший ему на плечо сухой берёзовый лист. – Ты хорошо знаешь здешние места, – сказала. – Сведи меня туда, где повыше, где солнца много. Помолиться хочу.

– Пойдём, – не возражал Хрюша, – научишь меня своей молитве.

Вернулись они к вечеру, наполненные ясным, благостным светом. Разбойники успели на стол собрать, выпить и закусить, здраво рассудив, что герои торжества могут и запоздниться, а душе потребен праздник немедленно. Пьяные, как всегда, Булат с Бардашом орали песню:

– На гряной неделе

Русалки сидели...

– Рано-рано! – дружно подхватывали разбойники.

– Сидели русалки

На кривой берёзе, – старались запевалы.

– Рано-рано! – весело вопили остальные.

– На кривой берёзе

У прямой дороги...

– Рано-рано!

– Просили русалки

И хлеба, и соли...

– Рано-рано!

– И хлеба, и соли,

И горькой цыбули...

– Рано-рано!

– Долгих лет атаману и его супружнице! – приветствовал Булат вошедших.

Звон кубков и возгласы здравиц взлетели к потолочным балкам. Зачинщик застольной опрокинул в себя кружку медовухи, утёрся и полез целоваться к брату и новой родственнице.

– Постой, погоди! – придержала его Демира. – Куда к оборванке такой с лобызаньями тянешься? Что же я такая на собственной свадьбе? – спохватилась, показывая на свои старые, застиранные штаны, на выгоревшую на солнце безрукавку. – Пойду, надену твой подарок! – сказала Булату. – Платье твоё.

– Ты бы тоже, атаман, – предложил Мирон, – приоделся.

– Дело говорит, братка, – поддакнул Халзан, – ступай, пошарься в сундуке.

– Пойдём, – Демира потянула его за руку, – потешим твоё войско. Хай подивятся на нас, красавчиков.

У Хрюши дорогой кафтан имелся, бархатный, красно-коричневый, расшитый золотыми монетами. Булатка, тряпичник и щёголь, навялил на базаре. Старший брат пьян был, нацепил, не глядя, а протрезвел – охнул:

– И куда я, петух такой расписной?

– Чем ты не доволен? – обиделся меньшой. – Ровно по тебе одёжа! Атаману пристало в богатом кафтане хаживать!

И нынче в самый раз пришлась братишкина подарёнка! Нарядился Хрюша, пошёл к Демире. Она успела одеться, не зашнуровалась только. Глянула через плечо, кивнула:

– Затяни!

Он шагнул к ней, обнял, коснулся губами обнажённой спины в вырезе корсажа, рука под юбку скользнула. Демира обернулась, толкнула его ладонью в грудь.

– Нельзя до свадьбы! – сказала строго.

Хрюша недоумённо оглядел её – сопит, смотрит серьёзно.

– Чего? – переспросил.

– Нельзя, говорю, – повторила Демира, – до свадьбы.

Атаман захлебнулся хохотом. Не в силах стоять, осел на сундук, стонал обессиленно, вытирая непрошеные слёзы. Отсмеялся, помог ей затянуть шнуровку. Глядя, как причёсывается Демира простым деревянным гребнем, хотел сказать, что в сокровищнице золотые заколки есть, выбирай любую, хоть все возьми, да вовремя осёк себя.

Она отринет золото, принесшее столько горя. Ей легче жирную жабу в волосы посадить, чем драгоценным цветком косу заколоть.

Нарядные, под рукоплескания и восторженные приветствия сошли они в трапезную. И до рассвета гуляла весёлая разбойничья свадьба. Разожгли высокий костёр во дворе, песни орали. Бардаш на дудке играл, не попадая спьяну пальцами, Мирон трещотку крутил, Булат стучал по котлу колотушкой. Отплясывали кто во что горазд, сапог не щадя. Хрюша с Демирой тоже жгли гопака, хохотали, обнимались со всеми, принимая заздравные речи, и медовуха лилась рекой.

Далеко за полночь поднялись к себе, шатаясь, хватаясь за перила. Пьяный атаман ничуть не лучше меньшого брата смотрелся. Как есть, дурак дураком, а кто, упившись, умён-то?

– Иди ко мне, милая, – в словах языком заплетаясь, Хрюша, однако, в шнуровке её платья не запутался, развязал.

– Сама! – буркнула Демира и с негожим для молодой жены непочтением отпихнула мужа – надёжу, подмогу и защиту. – Порвёшь красу такую!

– Ишь ты, краля! – растопырил пальцы атаман, к кровати шагнул, сел, снял сапоги, кое-как стащил порты, путаясь в штанинах.

Демира сбросила рубашку, и Хрюша, глупый и счастливый, толкнул любушку свою на кровать, навалился сверху, пьяненько хихикая, зацеловывая в упоении её лицо, плечи, грудь.

– Не так хочу! – запротивилась она. – Я сверху!

– С какой это радости? – Хрюша бесцеремонно подгрёб её под себя. – Я сверху!

Демира охнула, застонала, но не пожелала подчиняться, пихнула муженька в плечо, свалила, перекинул ногу через его бедро, хмыкнула довольно:

– Я победила!

– Да хренушки! – Хрюша рывком перевернул её, прижал к постели руки, качнулся на ней – уверенно, сильно, срывая ещё один сладкий стон с губ. – Я атаман! Я главный!

– А я-то кто? – Её тонкие пальцы скользнули ему под мышки, и Хрюша разжал тиски объятий, упал на спину, хохоча от щекотки. – Я атаманша! Я сверху! – заорала в восторге Демира, крепко сжимая коленями его чресла, погружая в себя, упиваясь властью, данной природой женщине над мужчиной.

И он оказался бессильным сбросить дерзкую наездницу, охнул, стискивая её талию, падая в тёмный колодец пряного густого блаженства.

Они исступлённо любили друг друга, с животной яростью выплёскивая отчаяние и боль прошлого, и получали острое, ни с чем не сравнимое наслаждение. И в разгаре этой бешеной скачки, в духоте и полумраке жарко протопленной комнаты что-то большое и чёрное шлёпнулось на нос Демире. Она вскрикнула, взмахнула рукой, потеряла равновесие, повалилась в сторону, увлекая за собой возлюбленного. Не удержались на краю кровати, полетели вниз молодые супруги, крепко приложились об пол, застонали от удара и блаженной волны, накрывшей их с головой.

– А-а-а! – заверещала Демира. Опять что-то шлёпнулось на её голое плечо, поползло по спине.

– Тише, горячка, тише! – хохотал довольный Хрюша, прижимая её к деревянным половицам. – Эк тебя разобрало! Хорошо, а?

– Лампаду зажги! – взвыла она. – Боги всесильные, да слезь с меня! Что тут за напасть окаянная?!

Она всё же потрезвее была и, покуда Хрюша соображал, выбралась из-под него, подбежала, схватила свечу, стоявшую на окне, и зажгла висевшую на стене масляную лампу.

И тут же в руки ей, в лицо бестолково ткнулось что-то, захрустело, зажужжало.

– Ах, собачье отродье! – выругалась Демира. – Атаман, ты двухвосток обещал! А это что?

По комнате кружили жуки, летели на свет лампы, наталкивались на людей, шлёпались на пол, переворачивались, ползли, опять расправляли лакированные блестящие крылья, поднимались к потолку и падали вниз.

Булатка поздравил старшего брата в своём духе, сбегал тайком в лес и натряс с берёз в кринку весенних хрущей. Самое время было, в деревнях ребятишки завсегда жуками игрались, вот и он догадался веселье устроить. И пока молодые супруги предавались любовным утехам, выпустил добычу свою в горницу, а сам за дверью подслушивал, рот рукой закрывая, чтобы в полный голос не расхохотаться и себя не выдать.

– Ну, погоди, засранец, я тебя вздую! – пригрозил Хрюша.

Из коридора послышался глумливый смешок и затопотали по половицам подковы сапог, спеша покинуть место преступления.

– Поймаю, жопу надеру! – рявкнул атаман и шагнул к двери.

– Стой, не надо! – Демира гибкой лозой обвилась вокруг него, остановила. – Боги с ним, брось! Дурня не переделаешь! Зато, – расхохоталась она, – век эту ночь помнить будем! У меня до сих пор трещит затылок!

– А я все локти ободрал об пол, – добродушно отозвался Хрюша, – но ведь хорошо было, а?

Демира встрепала его кудри и крепко поцеловала.

– Лучше и быть не может! – отозвалась весело.