Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 315 (всего у книги 352 страниц)

Глава 20

Сбылось пророчество королевы

Но Демиру и Арий Конрада они не застали. Сван Молот сказал, что последний из Сов унёс в свою скалу раненую королеву. Чёрным демоном пролетая над стенами, крикнул, чтоб не теряли.

– Точно мёртвая, на руках его висела моя правительница, – горестно вздохнул воевода, – не оправляются от таких ран.

– Оглохни мои уши, чтобы его карканья не слышать! – плюнул в сердцах Дред Поллес. – Он уже и вас похоронил!

Сван Молот махнул рукой, пробормотал что-то себе под нос. Мрачен был руанский воевода. И работа не спасала, хоть дел по горло было. Кто укреплял стену, кто закрывал окна, меняя треснувшие стёкла на новые, а где и так оставляя – ушла зима, теперь холода не страшны! Много коней замёрзло в конюшнях в эту страшную ночь, отвозили падаль подальше, закапывали за лесом.

Солдаты скинули тёплые плащи и шапки, рыли канавы, отводили из крепости талую воду, хохотали, шутили, брызгались друг в друга. Птицы вернулись в лес, наполнив воздух весёлым пением, на проталинах за полдня наросла молодая черемша, и повар, довольно ухмыляясь в усы, крошил её в котёл с похлёбкой широким стальным тесаком.

Воины шумно праздновали победу над силами зла, приход весны, да к вечеру посулил воевода две бочки вина выставить гарнизону, было с чего ликовать. А сам смурной ходил, и разве что Рихард-лучник понимал его. Тяжко принять выбор любимой женщины, когда другим занято её сердце.

Не остались на пир честной Ария и Феанор, и кронийский поверенный в путь заторопился. Медведица уезжала с ним, обняла на прощание государя своего, простилась с ним сердечно. Оседлали коней и пустились в дорогу. Ария и Феанор к морю, к жителям острова Форс, с нетерпением ожидающих их возвращения. Дред Поллес и Медведица в Кронию поскакали, не зная, что днём ранее выступил в поход великий инквизитор и сейчас с войском своим гостевал в крепости столицы, и нипочём не хотел отпускать его первый министр, покуда допьяна не напоит за победу.

Выехала за ворота руанская принцесса, придержала коня, обернулась. Махнула рукой стоявшему на крепостной стене Рихарду. Он приложил ладонь к сердцу, поклонился. Достойно принимал поражение, не ропща, не спрашивая ни о чём, не ища оправданий. Феанор недовольно цыкнул зубом, дёрнул плечом.

– Перебясится! – сказал с привычной растяжкой.

– Прощайте! – крикнула Ария. – Мира вам!

– Доброй дороги! – отозвался Сван Молот.

Долго смотрел вслед, уж давно скрылась за поворотом та, кого всю жизнь любил и оплакивал, а он всё стоял, силясь унять боль в груди, осознать, наконец, принять волю беспощадных богов. Вдохнул дурманный весенний воздух, мотнул упрямо головой и медленно пошёл вдоль стены к восточным воротам.

Караул там уже пьян был, отыскали где-то вино, с утра нализались. Один – немолодой солдат, известный в крепости балагур и штрафник, травил байку на потеху двум своим товарищам. Остановился воевода, послушал.

– Была у одного царя дочка, – прижмурив хитрый кошачий глаз, завёл новую историю баян, – да такая до мужиков охочая, что спасу не было! Всех в городе мужиков, как есть, заморила! Никто с нею справиться не мог!

– Я б справился! – басом протянул плотный низенький вояка с пучком рыжих волос на голо выбритом черепе.

– Куда тебе, пивное брюхо, ты только и можешь, что храпеть! – заржал его приятель, высокий, жилистый и крепкий. – Напомнить тебе, как проводив обоз в Лемурию, домой возвертались?

– Я тя вниз щас сброшу! – посулил тот, показывая тугой веснушчатый кулак.

– Остановились на постоялом дворе, – не взирая на угрозу, продолжал долговязый, – Заруба напился, как свинья!

– Сброшу! – повторил, не шутя, коренастый.

– Две девки к нему вязались, добрые, что с переду, что с заду, есть на что поглядеть, есть за что ухватить!

– А тебя завидки за жопу цепляют, глист коровий! – загоготал Заруба, поглаживая заплетённую в косу рыжую бороду. – На тебя-то девки и не глядят, рожей не вышел!

– Зато другим чем боги не обидели! – парировал высокий. – А ты обеих с собой в почивальню забрал, а только на порог заступил, пал на кровать, да и захрапел, как свинья! Потому как свинья ты, Зарубка, и есть! Только и можешь, что пить, да жрать, да храпеть!

– От точно щас сброшу! – Заруба схватил товарища за пояс и потащил к краю стены.

– Э! – гаркнул Сван Молот. – Утихли, оба!

– Воевода! – ахнули солдаты.

Начальник подошёл ближе, присел. Взглянул исподлобья на рассказчика, на притихших солдат.

– Что ж замолчал-то? Бай дальше! Я послухаю! Была, значится, у царя охочая до мужиков дочка, и полцарства добрых молодцев извела. А потом что? – спросил.

– А потом, когда стали от неё прятаться уцелевшие мужики по всем углам столицы, то царь, батюшка ейный, значится, клич бросил, кто царевне радость утехи подарит, тому мужем ей быть и царством править! – продолжил баян.

– О! – воскликнул Заруба. – Я пошёл бы!

– Да замолчь ты! – отмахнулся воевода. – Дальше что было, Полкан?

– Дальше потянулись отовсюду в столицу добры молодцы, – важно ответствовал тот, – и вот как-то поутру в самой дальней и грязной вёске проснулся свинопас Томилка, отряхнул гайно от штанов, космы пригладил, харю умыл и пошёл прямиком до столицы. Дошёл, значится, а там двор ледащий такой мужичонка подметает, хромоногий, плешивый, да и рябой ишшо!

– Ты такой в старости будешь, Горян! – хихикнул Заруба высокому.

– Воевода-батюшка! – возопил бедняга. – Дай, родимый, я этого глистопердёжника со стенки сброшу!

– Заткни пасть, Зарубка! – отрубил Сван Молот. – Не получишь ввечеру винища, сидеть на стенке дозорным останешься!

– Молчу, молчу! – Заруба выставил вперёд ладони, уверяя, что нем будет, как рыба.

– Значится, дошёл Томилка, свинопас смердячий, до царского двора, а там рябой да хромой метлой махает! И спрашивает Томилку: «Что, путник, до царевны идёшь?» А Томилка удивился, мол, ты-то, холоп, откель знаешь? «Дык, – ответствует тот, – все нынче до неё идут, она у нас на весь свет знаменита, блудовка-кудесница! Только, мил человек, ты возвертайся назад, тебе тут делать нечего! И ничего у тебя путного не выйдет!» Обиделся Томилка! «Как – не выйдет? – кричит. – Да я свиноматку уделывал!» «Вот, – твердит ему дворщик, – и иди. Балуй своих свиноматок». Вовсе разобиделся Томилка, кричит: «Не пойду! Сам иди, люби свиноматок! Я до царевны шёл, я её утешу, и царём стану, царством править буду!» «Кто? – вопрошает холоп. – Ты, что ли? А ну, гляди!» – портки спускает, а там! – Полкан сделал большие глаза, помолчал, дав слушающим потерзаться догадками, и торжественно закончил: – А там два витка вокруг ноги и через шею в сапоги! Томилка так и сел наземь! «Видал? – говорит. – Куда тебе? У меня во какой, и то – двор подметаю!»

Задрожала от хохота крепостная стена. Схватились за животы солдаты, пополам согнулся воевода. Долго смеялись, утирая слёзы, покуда обратно обрели дар речи.

– Два витка вокруг ноги, через шею в сапоги, и то двор подметаю! – простонал Сван Молот. – Ну, Полкашка, ну, потешил! Ступай, кончился караул твой, на кухню иди, скажи, я велел чарку тебе налить! Сам за тебя постою! Шибко ты меня потешил, всю тоску прогнал!

– Погодь, воеводушка! Ты слышишь, ли? – спросил Полкан.

Прислушались дозорные, и точно! Удалая песня лилась, приближаясь к стенам крепости. Чистый, звонкий голос ладно выводил, делился с пространством тем, что наполняло душу:

– Ярче пламя прощального костра,

Меня ждёт путь домой.

Длинна дорога, открыт чертог небес,

Сердце давит тишиной.

В руинах мир, я взял всё, что хотел,

Но в душе моей темно.

Рождён идти наперекор, проклятиям вопреки,

Но где бы ни был я, я одинок!

– Что за скальд диковинный к нам в гости пожаловал? – Сван Молот подошёл к бойнице, выглянул. – Край света! – так и ахнул. – Гляньте-ка, ребята!

Из-за поворота выехала телега, но без лошади. На телеге стояла железная печка, на печке – закрытый крышкой огромный котёл, в таких палачи варят фальшивомонетчиков. От котла шла большая труба, хитро соединённая с трубами поменьше и железяками, идущими до колёсных осей. Печь топилась, котел кипел, телега ехала. Спереди на козлах сидела крепкая рослая баба, заплетала рыжую косу и распевала песню:

– Стань стеной! Сердцем живи!

Выбор есть всегда! В битве гибель не страшна!

Верь в себя! Верь и иди!

С сердцем стальным в груди!

– Кронос Всевышний! Что это за чудо-юдо? – поразился Сван Молот. – Чертей она там, что ли, варит, в котле своём? Как её телега без лошади едет?

Баба, видать, давно так странствовала. На телеге пожитки были покладены, большая пуховая подушка сохла на солнышке. Сама странница одета была в простую, луком крашеную рубаху, кожаный щит спереди закрывал тяжёлую пышную грудь. Такой же, должно быть, сзади защищал спину. Истёртая перевязь опоясывала её, а у ноги в богатых, дорогими камнями украшенных ножнах, дремал острый меч. Не просто странница – воительница.

– Вперёд, и не сдавайся! Сжигай мосты! – горланила она. —

Таков нелёгкий путь!

Пусть в крови твой верный меч,

Но помыслы чисты.

С собою честен будь!

Мы вверх взойдём, нас примут небеса!

Враг дрогнул, бросился бежать!

По ком звонят колокола,

О ком стучат сердца —

Их не остановить, не удержать!

Диковинная телега подъехала к крепостной стене.

– Отворяй, начальник! – весело закричала гостья.

– Открыть ворота! – велел Сван Молот.

Сам вниз поспешил, солдаты тоже бежали поглядеть на чудо.

Воительница схватила длинную кочергу, вдела крюк в кольцо крышки, крикнула:

– Поберегись! – и дёрнула.

Крышка отлетела в сторону, густой белый пар рванул вверх, и телега остановилась. Воительница спрыгнула наземь, взяла свой меч, прицепила к перевязи, шагнула к солдатам, глядящим на неё с разинутыми ртами.

– Ты, что ли, воеводою будешь? – безошибочно определила, подойдя к Свану Молоту. – Возьмёшь на службу? – Голубые глаза её на загорелом, веснушчатом лице весело улыбались.

– Откуда ты взялась, златовласка? – расхохотался Сван Молот. – Где добыла такую кастрюлю с колёсами?

– У чертей из ада отобрала! – засмеялась она в ответ. – Возьмёшь на службу-то аль нет, воевода?

– Коль мечом так же машешь, как песни слагаешь, так чего бы не взять? – ответил Сван Молот, ощущая, как под улыбкой её голубых глаз тает лёд в его груди, уходит сердечная боль. – Как зовут-то тебя?

– Елена! – Она шмыгнула носом, не удержалась и громко чихнула.

– Будь здорова! – пожелал Сван Молот.

– И тебе, воевода, не подохнуть! – любезно отозвалась Елена. – Ну, раз на службу взял, дай пожрать чего! – попросила, не церемонясь. – И вина налей чарочку! Другой день не жрамши, во, глянь! – хлопнула себя по животу. – Пузо к хребту приросло!

– Болтай больше! – фыркнул воевода. – В твоём пузе двойню носить можно! Пойдём, Елена, ко времени ты! Нынче пируем, победу над тёмными силами празднуем да весны приход! Добро пожаловать!

К ночи чуть не все воины в гарнизоне вповалку спали, упившись. Лишь дозорные завистливо вздыхали у бойниц; да отряд лучников, коим пить не дали на случай, если обороняться придётся, тоже рано улеглись. Завтра обещал им Сван Молот пирушку, а ныне кто-то и тверезым должен в крепости оставаться. Сам свершал вечерний обход, за порядком посматривал, поднялся на северную башню и увидел там Елену с оловянным кубком в руке, задумчиво глядящую вдаль.

– Ты чего, солдатка? – спросил удивлённо. – Чего полуношничаешь, спать не идёшь?

– Луна взошла, военачальник! – ответила она. – Гляди, лепота какая, глаз не оторвать!

Сван Молот подошёл, встал рядом. Почувствовал теплый запах от её тела, в баньку успела сходить воительница и рубаху надела чистую. Вздохнул воевода. Елена, не оборачиваясь, подала ему кубок.

– Пей! – предложила.

– Оставь себе! – Он отстранил её руку, ощутив на миг мягкую нежность сильных пальцев

– Не жалей! – Она повернулась, сверкнули улыбкой голубые глаза. – Пей, у меня много! Во, гляди! – показала на бутыль, стоящую в ногах. – У ребят твоих в карты отыграла!

– Шустрая ты, Елена! – рассмеялся воевода. – Давай, будь здорова! – осушил до дна кубок, подал ей. – Наливай ещё! – попросил. – Раз такая луна красивая! О себе расскажешь? Откуда ты к нам?

– О себе? – раздумчиво протянула она. – Пожалуй, не сейчас, начальник. Много где хаживала, много чего видела, и редко, когда была дорога моя гладкой, чаще ямы, да кочки, да болота.

– Отдышись тогда, – сказал он, – как захочешь душу облегчить, приходи. Выслушаю.

– А пожалеешь? – Её глаза смотрели внимательно, серьёзно.

– Пожалею! – уверил Сван Молот. – Пошли в опочивальню мою! – позвал запросто. – Я тебя пожалею, приласкаю, а ты – меня. У меня тоже, солдатка, жизни путь не розами усыпан был. Так пойдёшь?

– Немой только нынче не звал меня с ним ложе разделить! – печально усмехнулась Елена. – Теперь ты вот.

– Так чего не пошла? – не понял воевода.

– Тебя ждала! – подмигнула она.

– А, – кивнул он, не разобрав шутки, – тогда идём!

– Очумел ты, воевода, что ли? – грустно вздохнула Елена. – Потешимся, а потом мне как? Жизни ведь не дадут, ржать будут, что постелью себе дорогу в ратники проложила! Тебе-то что, ты главный, а я? Не нанималась бы я к тебе, пошла тогда бы, а так нипочём нельзя! Как же служить, коль в полюбовницах у начальника ходишь?

– Зачем в полюбовницах? – Сван Молот осторожно взял её за руку, подтянул к себе, обнял другой рукой.

Голова кругом пошла от духмяного запаха женщины, прижал её ладонь к своим губам, уверил горячо:

– Не в полюбовницах ходить будешь, в жёнах!

– Чего? – Она отстранилась, оглядела его встревожено. – Вроде, не пьян, – определила, – и не болен. Краешки света, да никак в самом деле спятил!

– Почему? – Сван Молот наклонился, поцеловал её в разлёт рыжих кос, всей грудью вдохнул их живой солнечный дух.

– Ни дня единого меня не знаешь! – пояснила она.

– Велика премудрость! – не смутился он. – К утру всю вдоль и поперёк изучу, точно карту сражений! Пошли, говорю!

– Во, дурной! – захохотала Елена. – А народ и не ведает, что Северным гарнизоном правит сумасшедший! Первую встречную в жёны берёт!

– Ты судьбой мне назначена! – воскликнул Сван Молот, глядя в небесные её глаза. – Королева так сказала! Она тебя со мной рядом увидела!

– Королева? – Каштановые брови поднялись изумлённо, помолчала Елена, обдумывая сказанное и решительно рубанула рукой. – А пошли, если так! – сказала. – Глухой не слыхал лишь, что королева Демира – провидица! Значит, так тому и быть! Пошли!

Сван Молот наклонился к ней, коснулся губами её пухлых губ, раскрыл их, охнул, падая в сладкий омут поцелуя. Долго не отпускал, о времени забыл, а когда ноги держать перестали, колени дрожать начали, отнял свои уста от её уст, потянул вниз к лестнице.

– Ты дракона видел, Сван? – обессилено прошептала воительница.

Он остановился, обернулся, взглянул на неё удивлённо.

– Видал раз, давно было. Королева моя на драконе перенеслась через крепостную стену Сенота и осаду с города сняла. Почему ты про дракона спросила? Тоже доводилось видеть?

– Не-е, – рассмеялась она, – прежде никогда! Теперь только! Ты это, Сван, чисто дракон! Так поцеловал, что всё тело огнём горит!

Расхохотался воевода, увлекая её вниз. И душа вознесла благодарность Кроносу и долгих лет пожелала руанской королеве. Закончились дни его сердечной боли и тяжёлого одиночества.

Глава 21

Жизни рассвет

Ария и Феанор доехали до моря, когда солнце уже садилось.

– Давай на берегу заночуем, – предложил государь, – шатёр поставим, костёр разведём. Повечерять есть чем. А с утра берегом пройдёмся, сыщем какой черпак, сядем в него, да и доплывём до острова.

– Давай, – не возражала Ария, – вон как, единым днём наверстала природа целый месяц весны! Тёплой ночка будет!

– Жаркой! – мяукнул Феанор и многозначительно подмигнул.

Она досадливо хмыкнула, тряхнула волосами и пошла в перелесок собирать для костра хворост.

Обругал себя за несдержанность царь. Чего подначивает, пугает девку? Едва от сражения оклемалась да от вида лика бога всевышнего! До дому добраться бы, а там пообвыкнется, бояться, глядишь, перестанет. Не деревянная же, вон как отзывчива его поцелуям! Вздохнул Феанор и дал слово себе на будущее: не болтать, не подумавши.

Ария вернулась, свалила ветки наземь, глянула на него исполобья, буркнула, что пойдёт к морю, искупается.

– Долго не плескайся, – попросил Феанор, – холодна, небось, водичка!

– Тёплая, – улыбнулась Ария, – я пощупала! Да и хоть бы холодная, что с того? Сызмальства привыкши я, Феанор, к стылой воде! Едва льды сходили, плескалась! Что мне будет-то? Пали костёр, приду скоро! – и ушла.

Он не смог ждать, казалось, вечность минула, уж стемнело совсем, луна взошла, а царица всё не возвращалась. Феанор встал, подбросил ещё веток в костёр и пошёл на берег.

Коснулся воды. Правда, тёплая. Волна ласково облизнула ладонь. Засмеялся тихо царь, стянул через голову рубаху, стащил сапоги, сбросил штаны, ступил в воду, пошёл, расталкивая её упругий шёлк.

Серебро луны отражалось в ряби волн, играло в мокрых волосах Арии. Она загребала воду, высоко разбрасывала вокруг, смеялась, глядя, как сверкают в синем свете капли, превращаясь в драгоценные камни. Тонкая нижняя рубаха намокла, прилипла к телу, не скрывала наготу.

Мгновение Феанор заворожено смотрел на неё, резвящуюся, будто русалка, в волнах, на тонкие сильные руки, на высокую тугую грудь под прозрачным полотном рубашки, потом окликнул. Она обернулась.

– Иди сюда! – позвала его.

Расхохоталась, поднимая фонтан брызг, заливая его с головой. Он засмеялся в ответ, плеснул в неё тоже. Они хохотали, бросались пригоршнями воды в весёлой игре. Вдруг Ария оступилась, ушла с головою вниз, нахлебалась солёной горечи. Феанор подхватил её, встряхнул.

– Тише, рыбка моя! – шлёпнул легонько по спине.

Она закашлялась, потом рассмеялась, глядя на него сияющими в лунном свете чёрными глазами.

– Пойдём на берег, душа моя, – голос Феанора вдруг охрип, пересохло в горле, а руки против воли крепче притянули её к себе, губы коснулись нежной шеи.

Он приподнял её, закружил, целуя, почувствовал её ответный порыв, её колени на своих бёдрах… Она тесно прильнула к нему, и, боги всесильные, как же случилось это? Крепкая ладонь упёрлась ей в спину, другая рука подхватила за поясницу, приподняла, горячие губы шепнули в ухо: «Не бойся!», и утонул в поцелуе её стон, морская вода смыла кровь, остудила разгорячённое тело, уняла боль.

Они качались в тёплых волнах, как две чайки, и души их, как и тела, слились воедино, и один на двоих был взмах белого крыла, и одно на двоих биение сердца.

Он вынес её из воды, поставил босыми ногами на влажный песок, вгляделся в лицо, встревожено, сожалея о том, что случилось.

– Точно морок какой нашёл на меня, – прошептал виновато, – не в мягкой постели замковой спальни, а в море тебя своей женой сделал.

Ария наклонилась, выжала воду из подола рубашки.

– Сними её, просушить надо, – сказал Феанор тихо, – теперь-то чего стыдиться?

Она подчинилась, так же тихо, не говоря ни слова, и не выдержал он, схватил её за плечи, встряхнул легонько.

– Скажи что-нибудь, Ария! Не молчи! Обругай меня! Да хоть врежь!

– Тебе не хватило в Ледяных скалах? – Она подняла голову, отважилась взглянуть ему в глаза, и не увидела в них превосходства, упоения победой, а прочла в них любовь, нежность и сожаление, что не совладал со своею природой, невольно причинив ей боль. – Ты напрасно тревожишься, – Ария взяла Феанора за руку, успокаивая, легонько сжала его пальцы. – Я… ты прав был, я всё боялась, как это будет. А всё так просто оказалось! Теперь я женщина… Твоя женщина!

– Да не так всё и просто! – рассмеялся Феанор. – Знаешь, сколько в этом деле премудростей! Я тебя потом такому научу! – пообещал многозначительно. – А сейчас обсохнуть тебе надо, согреться, – подхватил её на руки, понёс и усадил поближе к костру.

Он моряком был, а она лунной дочкой, способной дышать под водой, будто рыба. Где же ещё случиться их первой близости, как не в волнах морских? Но спали они на земле, как и положено людям, и, утро нового дня встречая, опять любили друг друга. Уже без страха, сама потянулась Ария к Феанору, даря поцелуи и улыбки, огонь юного тела и силу горящего сердца.

И ушла за горизонт луна, смежила сонные очи, успокоившись, отринув тревогу. В крепких руках оказалось её дитя, под надёжной защитой.

Из темноты забытья в реальность Демиру вернули знакомые запахи: чистый холод камня, мускусное тепло шерсти, горький аромат сухой полыни. Тяжёлый дух войны перебивал их – зловоние сырой крови и противный, кислящий на языке, едва слышимый, пугающий смрад боевого железа.

Она рванулась вперёд, почувствовав опасность, но руки коснулись густой шерсти, пальцы утонули в ней, и Демира облегчённо выдохнула:

– Это ты, волк!

Перед взором поплыли очертания знакомой комнаты, стены, исчерченные понятными теперь символами, восьмигранное мозаичное оконце под каменным потолком, перевёрнутый крест в изголовье. Вспомнила, как невольный страх коснулся сердца, когда шестнадцать лет назад она очнулась после ранения в этой комнате и разглядела её суровое убранство.

Сейчас всё было понятно, ничто не пугало, и лучшее из земных чувств испытывала она – осязание живого тепла под руками! Волк, её волк рядом. И значит, с ними ничего не случится.

Они живы! Они победили! Но как? Как, Кронос Всемогущий? Ведь уже отлетала душа к престолу твоему, уже видела она свет, сначала неверный, потом ослепительный! И мчавшего в ад чёрного всадника тоже видела, и небесного стража и, как и тогда, он захлопнул пред нею врата вечности, и свет иссяк. Как и тогда.

Точно в обратную сторону раскрутилось колесо времени. Раненая воительница лежала на жёстком ложе в келье последнего из ордена Сов. Чудом удержалась на краю обрыва, вернувшись в земной мир, тленный и грешный. Мягкая звериная шкура укрывала её ноги, слабой болью саднили раны, и горечь целебного отвара ощущали губы. А руки – тепло волчьей головы.

– Волк! Это ты, волк! – Слезы потекли из глаз Демиры.

– Твой любимый образ! – Арий Конрад склонился над ней, коснулся прохладной ладонью её лба, кивнул, отвечая своим мыслям. Жара не было, отступила болезнь.

– Как же так, Конрад? – вслушиваясь в себя, спросила Демира. – Я помню битву! Дан Лукас пронзил меня насквозь, а Чёрный Велор добил! Не оправляются от таких ран! Это ты, как тогда…

– Нет, Демира! Не я.

Он проследил, чтобы ответ прозвучал бесстрастно, или ей показалось, приняла его усталость за равнодушие?

– Силы богов вернули тебя к жизни, подарив вечность бытия. Ты бессмертна теперь. – Он уронил это потрясающее откровение, будто фальшивую серебряную монету на мраморный пол, с тусклым безжизненным звоном.

– Бессмертна? – растерянно отозвалась она.

– Да, – Арий Конрад выпрямился и скрестил на груди руки, – ты бессмертна, Демира. Кронос Всемогущий наделил тебя даром бесконечной жизни. Тысячи дорог пред тобою. Выбирай. Ты же этого хотела?

Всё так. Когда-то, давным-давно, в другой жизни она стремилась к бессмертию. Чтобы стать ему подобной, чтобы приблизиться. И вот уравнялись. Последний из ордена Сов и последняя солнцепоклонница. Перед нею вечность. И тысячи дорог.

Вечность. Чуждым холодом повеяло от его слов, будто того магистра из прошлого увидела, не нынешнего, в чьих глазах ещё недавно кипели реки расплавленного серебра, а голос дышал обжигающей страстью.

– Есть над чем подумать, верно? – Он понимающе улыбнулся, но в серых глазах застыли острые стрелы льдинок. – Ты привыкнешь, Демира. А сейчас отдыхай. Дня или двух тебе хватит, чтобы вернуться к прежней силе.

Он не наклонился, не поцеловал её, повернулся и вышел из кельи. Как чужой. Будто не было ни их первого похода в Белую пустыню, ни прошедших шестнадцати лет, когда всё передумал и осмыслил. Ни признаний, ни молитв, ни клятв будто не было. Точно из колодца забвения напился последний из Сов.

– Конрад, подожди! – крикнула вслед Демира, но он не обернулся.

Туго скрипнула, закрывшись, дубовая дверь. Она осталась одна, бессильная узнать, что произошло. Что переменилось, пока металась она между жизнью и смертью? Почему Арий Конрад отстранился, далёким стал? Ведь рядом был, когда вернулась из небытия Демира, волком обратился, памятуя о той зимовке в пещере на острове. Чтобы утешить её измученную душу, ускорить исцеление.

Она узнает причину. После. Сейчас ей нужно окрепнуть, вернуться к прежней силе. Демира закрыла глаза и поплыла в тёплую глубину спокойного сна.

Неслышно ступая, в келью вошла бесиха Марыся. Поставила на табурет подсвечник, серебряную миску с похлёбкой, кружку с отваром. Острой горечью запахло в комнате, словно разбился сосуд надежды, и закружились в воздухе умирающие мечты, медленно сгорая, исторгая последним выдохом безнадёжное отчаяние. Демира подняла голову – сумерки сгущались за пятицветным витражом оконца. Она проспала весь день.

Бесиха достала огниво, зажгла свечу, вынула из кармашка передника широкий носовой платок, вытерла им мокрый пятачок, сердито повела рожками.

– Ешь! – велела. – Чего глядишь?

Демира спустила на пол ноги, чувствовала – встать уже может, затянулись раны, почти не болели. Бесиха придвинула ей табурет, постелила на колени утирку.

– Ешь! – повторила хмуро и подала кусок хлеба.

– Где твой хозяин? – спросила воительница.

– А я почём знаю? – Марыся развела морщинистыми ручками. – Мне не докладыват!

Демира вздохнула, зачерпнула ложкой вкусно пахнувшее варево, хлебнула и поняла, что очень голодна. Отломила от краюхи кусочек поменьше, принялась есть.

– Хорошечно? – спросила бесиха, присаживаясь рядом на кровать.

Демира показала ей большой палец.

– То-то же! – подобрела хозяюшка. – А хозяин на Кулаберг поехал или ещё куда, – сообщила обыденно, – а тебе велел передать, живи тут, покуда не окрепнешь, а оклемаешься, коня бери и в добрый путь отправляйся!

– Да как же так? – оторопела Демира. – Даже не простится со мной?

– Хозяин – он такой! – со знанием дела заявила Марыся. – Выше всех земных страстей! – дополнила, поднимая вверх кривенький палец. – Холодный, как горный хрусталь!

– Я ничего не понимаю, – растерянно пробормотала Демира.

– Не тужи! – Бесиха умела утешить. – Не всем же быть понятливыми! Ешь давай!

Прислужница Бессмертного только с виду казалась сердитой. Видя, как подавлена гостья последнего из Сов, притащила шашки, растормошила сыграть партию, потом стала сказку сказывать. Так и окончили день, хвала богам.

Демира думала, не уснёт, так тяжело на душе было, но Марыся и тут постаралась. Дала выпить густого тёмного зелья, и крепкий сон смежил усталые очи раненой воительницы.

Проснулась она, когда на дворе стоял белый день. Встала, умылась, поела козьего сыру, выпила молока. Сняла бинты, дивясь зажившим ранам. Спросила Марысю, не возвращался ли хозяин.

– Нет, – отвечала бесиха, сочувственно качая рожками, – как уехал, так и с концами.

Что ж, принимать надо горькую правду. Бросил её Арий Конрад, вычеркнул из сердца. Что произошло с того мгновения, как упала Демира в беспамятство, почему он так поменялся к ней, куда ушла его любовь, этого она уже не узнает.

Нужно принимать свершившееся и жить дальше. А жить предстояло вечно, ведь она обрела бессмертие, стала равной богам. Но как жить-то теперь? Все надежды и мечты разбиты вдребезги! На что ей этот дар бесконечной жизни? Чтобы познать нескончаемое одиночество?

Однако нужно возвращаться в Руану. Она пока что ещё королева, и у неё есть королевство, народ, за который она в ответе. Нельзя просто так бросить всё, хотя больше всего сейчас хотелось Демире сесть на коня, проскакать знакомым путём через лес, перейти реку и очутиться в той пещере на острове. Топить печь, варить похлёбку, рисовать картины, сидя на шкуре у очага, петь длинную некрасивую песнь о злобном тролле и осколке льда. Выходить к реке на рассвете, умываться водой, отражающей солнце, провожать алое светило на закате, смотреть, как опускается оно за горизонт, окрашивая золотом вершины чёрных сосен. Жить, не зная боли, да только волка в той жизни не будет. Ни волка, ни человека, способного обернуться волком.

Демира и не заметила, как в горьких думах забрела в тот зал с колоннами, где впервые увидела Арий Конрада и танцующих фантомов, что остановил он взмахом красного рукава. Она прошла к большому дубовому столу, постояла в плену своих печальных грёз.

Представилась ей мрачная фигура в алом плаще, застывшая в широком каменном кресле. Складки капюшона скрывали лицо, не разобрать, человек то был или призрак. И белая бескровная рука взметнулась вверх, с зажатым в тонких пальцах орлиным пером и замерла на мгновение, будто раздумывая над подписанием чьего-то смертного приговора.

Демира наклонилась, взяла в руки массивный, обтянутый чёрной кожей старинный фолиант, отомкнула оловянные застёжки переплёта, полистала пожелтевшие страницы. Вздохнула, отложила книгу, повернулась и вышла из комнаты, прошла коридор, отворила входную дверь.

Марыся всё поняла, ждала снаружи, уже оседлала коня, подала ей поводья.

– Прощай, хозяюшка! – сказала Демира, наклонилась и поцеловала бесиху в мокрый пятачок.

Марыська захрюкала, затрясла плечиками, закрыла мордочку сморщенными ручками и побежала в дом.

– Собралась? – услышала Демира низкий, переходящий в хрипотцу голос, который узнала бы из тысячи.

Она вздрогнула, обернулась, ей стало трудно дышать, сердце забилось чаще, пугаясь новой надежды, зная, каким разочарованием она может обернуться. Последний из Сов стоял невдалеке, скрестив на груди руки и низко опустив на лоб капюшон чёрного плаща.

– Прощай, Демира! – проговорил негромко. – Доброго тебе пути!

– Вот как! – Она махнула рукой, не замечая брызнувших из глаз злых слёз. – Доброй дороги желаешь мне, Арий Конрад? Запросто, будто так и должно! Я уезжаю, и ты не держишь меня! О любви говорил, на смертную битву пошёл за мною в Ледяные скалы, а теперь отпускаешь и остаться не просишь!

В чистом голубом небе плыли лёгкие белые облака, на ветвях распускались листочки, низко над головой пролетела серенькая птица, неся на крыльях весёлую песенку. Всюду бурлила весна, кипело торжество жизни, и лишь сердце последнего из Сов крепко сковали железные цепи равнодушия.

– Как я могу просить тебя остаться, Демира? – вырвалось из него глухим стоном. – Ведь ты же знаешь, какова плата! Она неподъёмна! Оставшись со мной, ты утратишь бессмертие! Когда ты была смертной, как все земные люди, я мог приблизиться к тебе! Ты ничего не теряла, кроме древних знаний, которым можно обучиться заново, было бы желание! Но сейчас я не вправе требовать от тебя лишиться чудесного дара, который ты мечтала обрести так долго! Ведь ты же не хочешь лишиться бессмертия, Демира? – Она не ослышалась, дрогнул его голос.