Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Глава 6

Воцарившееся в кабинете напряженное молчание меня очень удивило. То, что я ничего не знаю о предложениях мистера Уилсона, неудивительно. Разговор об этом был, надо полагать, в США, и никто не обязан был меня об этом информировать. Это, как никак, большая политика, а я всего лишь первый секретарь обкома ВКП(б).

Но, судя по всему, и товарищи Вознесенский с Маленковым тоже об этом не знали. А они являлились членами ГКО СССР, высшего органа власти в стране в настоящее время. И странно, почему на таком совещании нет наркома иностранных дел товарища Молотова.

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове за какие-то секунды паузы, пока товарищ Сталин брал в руки новую папку.

– Господину Уилсону подробно рассказали о ваших идеях по освоению полуострова Мангышлак, и он предлагает следующее, – товарищ Сталин взял свой красный карандаш и на чистом поле новенькой папки поставил цифру один.

– Американский фонд полностью будет финансировать все работы по геологической разведке Мангышлака и поискам нефти и газа. Они направят к нам своих специалистов и поставят всё оборудование и материалы. При необходимости окажут помощь в создании соответствующей инфраструктуры на полуострове. После открытия месторождений, – товарищ Сталин голосом подчеркнул слово «месторождений», – будет создано предприятие по их освоению и разработке. Это тоже будет двадцатипятилетняя концессия на таких же условиях, как в Балахне, с правом пролонгации еще на двадцать пять лет.

«За пятьдесят лет можно выработать любое месторождение. Неплохие условия, надо сказать. Я-то знаю, что примерно будет происходить в мире за эти годы и что из себя представляют эти месторождения, – подумал я, быстро сообразив, что к концу века ситуация с добычей нефти и газа по любому будет очень интересной. – К моменту окончания концессии цены уйдут в потолок, и наши американские друзья деньги будут грести лопатой, неплохая будет у них подушечка финансовой безопасности во время всяческих кризисов».

– Но это не всё. Господин Уилсон предлагает концессию для Сталинградского Тракторного, на котором будет развернуто масштабное производство сельскохозяйственных машин и механизмов. В первую очередь всей линейки американских тракторов и самоходных комбайнов всех видов, зерновых в первую очередь. Концессию он предлагает и для сталинградского химического комбината, основным профилем которого будет производство азотных удобрений.

От услышанных перспектив для двух таких крупных предприятий Сталинграда я почувствовал, что в буквальном смысле слова потерял дар речи. Если бы меня спросили в этот момент, что думаю по этому поводу, то, наверное, в ответ раздалось бы нечленораздельное блеяние. Но оказалось, что это не всё.

– Завод «Красный Октябрь» получит американские технологии получения жаропрочных сплавов, необходимых для доведения до ума ваших газовых турбин. И в качестве платы за это мы, в свою очередь, поделимся нашими результатами в их разработке, – товарищ Сталин говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово, и это подчеркивало значимость сказанного. – Так как, судя по всему, ваши сталинградские товарищи сумели совершить рывок в этом деле и сейчас находятся на ведущей позиции в мире. А с учетом того, что наша доблестная армия обеспечит их и немецкими разработками, наше первенство в этом деле будет неоспоримо.

Я сумел взять себя в руки и с нетерпением ждал, что услышу еще, так как красный карандаш, нарисовав цифры два, три и четыре, начал выводить следующую.

– Ваш комбинат не будет ждать нефть и газ Мангышлака, и уже этим летом начнется его модернизация. Первоначально его сырьевой базой будет ваше Арчединское месторождение. Но так как далеко на нем не уедешь, то вы, товарищ Хабаров, начнете строить магистральные нефте– и газопроводы для получения сырья с Эмбы, а затем, по мере начала освоения месторождений Мангышлака, перейдете на них. Американцы предоставят нам свои технологии производства труб максимально большого диаметра, они должны быть внедрены на нашем заводе «Красный Октябрь» и на одном из уральских заводов. Со строительством трубопроводов, я думаю, мы справимся сами.

Товарищ Сталин подвел жирную красную черту под колонкой цифр на папке и снова вывел цифру один.

– Всё это, товарищ Хабаров, будете претворять в жизнь вы. Кроме, конечно, производства труб на Урале. Для этого ваша область будет ликвидирована и воссоздан Сталинградский край, на первом этапе в него сразу же вновь войдет Астраханская область. По мере разворачивания работ на Мангышлаке, которыми полностью будете руководить тоже вы, и строительства новых газопроводов в состав края войдут Западно-Казахстанская область и северная часть Гурьевской, по реку Эмба. Её южные районы временно будут переданы в состав Актюбинской области, которая также в перспективе вся целиком войдет в состав нового края.

Когда товарищ Сталин начал излагать планы по будущему изменению административного деления Прикаспия, я почувствовал, что у меня на какие-то секунды закружилась голова и появилось чувство какого-то улетания куда-то в небеса. Настолько всё это было невероятно даже просто слышать.

И тут же появился жуткий липкий страх. Всё это надо будет претворять в жизнь мне. И ведь это далеко не полный перечень всего, что внезапно сваливается на мою голову.

Ведь я же должен буду тянуть и всё остальное в этих присоединяемых к нам областях. А это такой объем работы, что даже страшно думать.

Товарищ Сталин замолчал и очень внимательно посмотрел мне прямо в глаза.

– Что скажете, товарищ Хабаров? Просто приказать вам мы не можем, беретесь за такое дело?

Я резко встал из-за стола, за эти доли секунды все мои сомнения отлетели прочь, и даже успела промелькнуть мысль: «Кашу, вы, батенька, сами заварили, вам всё это дело и вывозить».

Поправив френч, я вытянулся по стойке смирно и четко, достаточно громко, без тени сомнения в голосе отчеканил:

– Так точно, товарищ Сталин.

– Вот и замечательно, товарищ Хабаров. Давайте поступим так. Вы сегодня отдохнете. В Москву с фронта за один день прилетел ваш бывший начальник, теперь уже генерал-лейтенант Андреев. У него вечер и ночь сегодня будут свободными. Так что езжайте к ним в гости. Завтра утром в восемь ноль-ноль вам необходимо быть у товарища Вознесенского. Поработаете до вечера над конкретными планами действий и ночью улетите домой. Постановления ГКО обо всем, что мы с вами обсудили, выйдут к утру вашего возвращения в Сталинград. Я смотрю, у вас есть какой-то важный вопрос, спрашивайте, товарищ Хабаров.

Это было поразительно, что товарищ Сталин понял или, может, почувствовал, что у меня есть действительно очень важный для меня вопрос.

– Товарищ Сталин, а как к такому административному переделу отнесется руководство Казахской ССР? Ведь они теряют три таких области. Если я, конечно, правильно понимаю, что будущий Сталинградский край остается в составе РСФСР.

– Абсолютно правильно понимаете, товарищ Хабаров, – усмехнулся товарищ Сталин. – А по поводу отношения к этим планам руководства Казахстана я вам вот что скажу. Они сами попросят об этом, когда узнают все подробности того, что надо совершить меньше чем за пятилетку. Идите, товарищ Хабаров, отдыхайте.

– Есть, товарищ Сталин, – я развернулся и почти строевым шагом, насколько позволяла мне моя раненая нога, которую я в этот момент даже не чувствовал, быстро вышел из главного кабинета страны.

В приемной товарища Сталина я неожиданно увидел незнакомого грузного, лет сорока пяти, генерал-полковника в очках-блюдечках. Я сразу же узнал Александра Сергеевича Щербакова, начальника Главного политуправления Красной Армии и первого секретаря Московских обкома и горкома партии. В знакомой мне истории он в неполные сорок четыре внезапно умрет десятого мая сорок пятого от инфаркта миокарда. Его смерть окажется в итоге первой в череде событий, запустивших безумную борьбу за власть, апофеозом которой станет, на мой взгляд, так называемое «Ленинградское дело».

Одной из моих максималистских задач является предотвращение этого известного мне хода событий. Как обезвредить двух главных фигурантов всего этого, Абакумова и Берию, я не знал. Но вот попробовать предотвратить скандальную смерть товарища Щербакова вполне можно попытаться. И определенные действия для этого мною уже предприняты. И уже сегодня я предприму следующие, когда окажусь в гостях у Андреевых.

Несмотря на отсутствие личного знакомства, я кивком головы поприветствовал товарища Щербакова и получил такой же ответ. Он без сомнения знал от Поскребышева, кто находится в кабинете Вождя, и в его глазах мелькнул интерес к моей особе. Возможно, что если мне удастся предотвратить его скорую смерть, мы еще с ним успеем познакомиться.

Я получил назад свою трость из рук того же офицера, которому отдал её, и вместе с ним вышел из приемной.

В коридоре меня ожидал тот же сопровождающий, что привел меня сюда, и дальше всё было в обратном порядке.

Когда я сел в «эмку», её водитель повернулся ко мне и спросил:

– Товарищ Хабаров, вас к генералу Андрееву?

– Да, – коротко ответил я и, закрыв глаза, откинулся на сиденье «эмки».

Генеральский мундир на Викторе Семёновиче сидел как влитой, было такое впечатление, что он всю свою сознательную жизнь проходил именно в нем.

На погонах было уже по две звезды, на груди к известным мне орденам Ленина и Красного Знамени, полученным за Балканы, прибавился еще и орден Суворова второй степени. Скорее всего, им Виктора Семёновича наградили по результатам Висло-Одерской операции.

Он явно внешне помолодел и выглядел полным сил и здоровья. Над левой бровью след осколочного ранения. Но на его счастье кусок раскаленного металла просто чиркнул по касательной, не причинив страшного вреда, всего лишь оставив свою печать.

В момент начала наступления 1-го Белорусского Виктор Семёнович находился на Пулавском плацдарме и попал под немецкий артобстрел. Это было его второе ранение.

Первым было полученное в октябре в Греции, где ему пришлось принять личное участие в одном из боев с пытающимися прорваться на север отступающими немецкими частями.

Пуля на вылет пробила правое бедро. Но на редкость удачно, не зацепив сосуды и нервы и пощадив кость. Правда, он еле уловимо прихрамывал.

В Москве Андреевым выделили большую четырехкомнатную квартиру в одном из элитных домов в начале улицы Горького. Ксения Андреевна работала в Лечсанупре Кремля. Большую часть времени в Москве она бывает одна: муж на фронте, а внук почти всё время проводил в детских больницах и санаториях. Вот и сейчас он в каком-то подмосковном санатории, но, вероятно, это уже заключительный аккорд. Советская медицина сумела вернуть мальчику здоровье, подорванное за три года военных страданий.

Виктор Семёнович по какой-то надобности был вызван на сутки в Москву. В момент получения вызова он находился в штабе маршала Конева. С какой целью и к кому его вызывали, мне, конечно, Андреевы не доложили. Только рассказали, что прилетел генерал-майором, а улетит генерал-лейтенантом.

Я целых два часа подробно рассказывал Андреевым о наших сталинградских делах, а затем час слушал устную повесть Виктора Семёновича о его балканских делах. А вот о минувших польских делах и нынешних берлинских почти ничего.

Это естественно и понятно: время рассказывать об этом еще не пришло. Единственное, что я понял из нескольких слов о нынешних делах, что товарищ Андреев на какое-то время задержится в оккупированной нами части Германии.

И вот здесь настал мой час. Я знал о допущенной при принятии безоговорочной капитуляции Германии большой, как выяснилось, глупости.

В знакомой мне истории Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил был принят в ночь с восьмого на девятое мая. И получилось, что он был подписан восьмого мая по среднеевропейскому времени и девятого по московскому.

По моему мнению, так не должно быть, и надо просто подписать его на два-три часа позже, чтобы это однозначно было девятое мая.

Когда речь наконец-то зашла о приближающемся окончании войны, я прямо спросил товарища Андреева:

– Виктор Семёнович, ведь вы же наверняка будете присутствовать при подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии?

От такого прямого и неожиданного вопроса он даже немного растерялся и не очень уверенно ответил после достаточно долгой паузы:

– Вероятнее всего, да.

– Я, Виктор Семенович, думаю, что дело будет обстоять так. Уже понятно, что в ближайшие дней десять, максимум две недели, Берлин будет взят Красной Армией и фактически будет закончен разгром гитлеровской Германии. Встреча с союзниками, скорее всего, будет не на намеченной в Ялте линии, а западнее, и это очень хорошо. Наши союзнички приложат максимум усилий, чтобы умалить нашу победу, и, я уверен, попытаются провернуть какой-нибудь фокус с подписанием капитуляции. И наш представитель при Главном командовании союзных сил фактически будет свидетелем, – я, не мудрствуя лукаво, начал просто излагать известную мне историю акта о капитуляции, подписанного англо-американцами в Реймсе 7 мая. – Но такой документ должен подписываться только в столице поверженной Германии. И принимать его должен маршал Жуков, который не только командующий 1-м Белорусским фронтом, но и заместитель Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР товарища Сталина. То есть высшее должностное лицо среди союзных войск. И маршалу надо будет аккуратненько подсказать, что делать это надо будет однозначно в одинаковый день у нас и в Европе, то есть учитывать разницу между московским и среднеевропейским временем. А не, например, около полуночи, когда у нас уже наступили новые сутки, а у них еще заканчиваются старые.

Мои объяснения получились достаточно сумбурными и, по-моему, какими-то путаными, так как мне сложно свои знания будущего подавать в приемлемой для нынешнего времени форме.

Но Виктор Семёнович умница и отлично меня понял, да и за время нашей совместной работы в Сталинграде научился меня хорошо понимать.

Мне показалось, что Виктор Семёнович сейчас по своей сталинградской привычке достанет рабочую тетрадь и сделает в ней запись.

Конечно, никакая тетрадь не появилась. На войне, понятно почему, такие записи не делают. Всё надо держать в голове.

– А ты, Егор, как всегда молодец, и эти моменты на самом деле важны, буду иметь их в виду и обязательно доложу эти соображения своему начальству, товарищу Щербакову. Ты не будешь против, если я расскажу ему о нашем разговоре? – спросил Виктор Семёнович, ставя как бы точку в этой части нашего разговора.

– Как считаете нужным, – пожал я плечами.

– Хорошо, – товарищ Андреев наклонил голову и, прищурившись, внимательно посмотрел на меня. – Зная тебя, у меня появилась мысль, что ты еще хочешь что-то важное сказать.

Кроме темы будущей капитуляции Германии мне хотелось подкинуть Виктору Семёновичу еще одну идею, или мысль. Это была, гадкая на мой взгляд, история «трофейного» дела маршала Жукова и целой кучи советских генералов.

Здесь я решил тоже не мудрить и просто изложить известную мне историю как пришедшие мне в голову варианты развития событий.

– К моему сожалению, многие наши генералы, находясь на территории оккупированной Германии, наверняка злоупотребят своим служебным положением и займутся фактически мародерством, вывозя из Германии намного больше разрешенного. И будет ужасно, что в итоге многих героев войны, прославленных командиров и полководцев придется за это привлекать к ответственности. Наши бывшие союзники сразу же после окончания войны начнут готовиться к будущей войне с нами, а кто-то из наших генералов будет в это время сидеть в кутузке, ожидая суда, или в лучшем случае заниматься написанием объяснительных, как они сумели своё честное имя коммунистов испоганить фактически самым банальным мародерством.

Я отлично знал, что злоупотребления, допущенные советскими генералами в побежденной Германии, послужили одним из спусковых крючков послевоенных репрессий, которые имели, по моему мнению, катастрофические последствия для страны, и решил, что надо попытаться что-то сделать, чтобы это предотвратить. И, по моему мнению, товарищ Андреев вполне мог сделать что-то реальное, чтобы прославленные герои войны не начали опускаться до обычного мародерства и стяжательства.

На это Виктор Семёнович ничего не сказал, только бросил на меня острый, пронизывающий взгляд и всем своим нутром почувствовал, что уже сейчас этот вопрос становится проблемой для нашей власти.

«Загрузка» моих «гениальных» идей в чужие головы очень часто была для меня труднейшей задачей. Ведь требовалось не только удобоваримо изложить их для моих собеседников, но и как-то более-менее правдоподобно аргументировать.

Чего, например, стоило мне придумать какое-то мое наблюдение, что аспирин в малых дозах разжижает кровь. Не мог же я открытым текстом сказать, что аспирин в малых дозах является отличнейшим антиагрегантом и препаратом номер один в профилактике ишемической болезни сердца и еще целой кучи болезней.

Несмотря на свою огромную занятость, я не упускал возможности побеседовать на различные медицинские темы с нашими врачами-квартирантами и, конечно, с Ксенией Андреевной Андреевой. Особенно ценными эти беседы были, когда наши соседи переселились к Андреевым.

Когда они съехали от нас, то решили организовать небольшие посиделки, чтобы отметить свое новоселье.

Гостей, собственно, было всего ничего: мы с Машей, на нашем походе чуть не директивно настояла Вера Александровна, и один старенький одинокий сталинградский доктор семидесяти лет, мой полный тезка, тоже Георгий Васильевич.

Он, несмотря на свои годы, продолжал работать, и только надежда на возвращение с фронта внука, единственного оставшегося в живых родственника, да эта работа держали его на белом свете. Он принес Ксении Андреевне какую-то умную книгу, и она уговорила его остаться на чай.

Я как раз наметил очередную беседу об аспирине и только начал заливать свои басни, как этот дедушка неожиданно присоединился к разговору, да так, что у меня от удивления и неожиданности чуть челюсть не отвисла.

Оказывается, у этого нашего божьего одуванчика был очень хороший знакомый за океаном, в Калифорнии. И они, оказывается, регулярно переписываются. Как это было возможно, особенно в нынешнее военное время, для меня было непостижимо.

Но факт есть факт. И последнее письмо из Америки мой тезка получил весной сорок четвертого.

В нем американский божий одуванчик рассказал о наблюдениях своего калифорнийского коллеги, который обратил внимание, что у детей, которым он после тонзилэктомии, операции по удалению небных миндалин, рекомендовал жвачку с аспирином, отмечается более длительное кровотечение. Из этого своего наблюдения дотошный американец сделал выводы и начал рекомендовать пациентам применять аспирин в суточных дозах до трехсот миллиграмм для предотвращения коронарного тромбоза. После этой беседы лед тронулся, и наши бывшие квартиранты с разрешения Ксении Андреевны решили тоже этим заняться.

Оказавшись в Москве, Ксения Андреевна получила санкцию на эти исследования у руководства Лечсанупра Кремля и уже успела получить первые обнадеживающие положительные результаты.

Об этом она мне сообщила еще в начале апреля. Я злоупотребляю своим служебным положением, и мы с ней по возможности перезваниваемся.

Кроме этого, мне удалось продвинуть внедрение еще одной моей «гениальной» идеи: создание пролонгированной формы нитратов. Здесь все оказалось проще.

Я как-то спросил: а почему нельзя выпускать нитраты в виде какого-нибудь слоеного леденца, который в желудочно-кишечном тракте будет рассасываться не один час? Оказавшись в Москве, Ксения Андреевна смогла заинтересовать этой идеей свое начальство, и они там начали что-то «шаманить» и, вроде как, чуть ли не сразу получили какой-то положительный результат.

В нашем Сталинградском меде зимой была организована научно-исследовательская лаборатория, начальником которой назначили нашу бывшую соседку-квартирантку Лену. Первыми и пока главными темами ее работы стали как раз исследования в кардиологии: применение малых доз аспирина, использование в лечении других уже известных, кроме нитроглицерина, нитратов и создание их пролонгированных форм.

Такую же работу в Лечсанупре Кремля начала Ксения Андреевна, и тут произошло то, что характеризует роль личности в истории.

Одна из ее коллег, начавшая работать вместе с ней по этой теме, оказалась хорошей подругой жены Александра Сергеевича Щербакова. Она видела, что со здоровьем у мужа всё плохо, и чуть ли не силой заставила свою подругу начать его лечение по этим только разрабатываемым методикам.

Ксения Андреевна со своими коллегами была в ужасе от такого нарушения писанных и неписанных законов медицины. Но уже через две недели у товарища Щербакова началось улучшение состояния: приступы стенокардии стали урежаться, протекать легче и быстрее купироваться.

Когда Ксения Андреевна рассказала мне всё это, у меня в душе всё запело. Ведь теперь, вполне возможно, десятого мая он не умрет от инфаркта миокарда, и в будущем, возможно, не будет даже написано пресловутое письмо Лидии Тимашук, фигурирующее в деле «врачей».

С Андреевыми мы просидели и проговорили до полуночи, и только по требованию Ксении Андреевны легли спать.

Ровно в полночь она приказным тоном распорядилась:

– Всё, пора спать, завтра у вас, мужики, напряженный день, а вечером вы оба должны улететь из Москвы.