Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Глава 3

Полёт протекал в целом спокойно и нормально, без каких-либо происшествий. Мне было чрезвычайно интересно с любопытством наблюдать за постоянно меняющимися картинами на земле, открывающимися в иллюминаторе. Самолёт уверенно летел на приличной высоте, наверное, порядка двух-трёх километров. Погода в целом была вполне неплохая, майская, и хотя облаков в небе было достаточно много, они шли отдельными большими массивами. Но часто между ними попадались широкие светлые разрывы и просветы. В эти не редкие удачные моменты с высоты птичьего полёта достаточно хорошо и отчётливо были видны внизу какие-то средние города и совсем мелкие населённые пункты, извилистые реки, тёмные массивы лесов и светлые прямоугольники распаханных полей. Весенняя пробудившаяся земля, возрождается к новой жизни после долгой суровой зимы.

Каких-либо явных, бросающихся в глаза признаков идущей кровопролитной войны с высоты совершенно видно не было. А вот что мирная жизнь там, далеко внизу, продолжает бурлить и активно кипеть, несмотря на все тяготы военного времени, было заметно сразу и отчётливо. Повсеместно дымыли многочисленные заводские и фабричные трубы, выбрасывая в весеннее небо длинные серые клубы дыма от непрерывно работающих котельных, различных печей и паровых котлов. Несколько раз за время полёта я разглядел внизу длинные товарные железнодорожные составы, которые упорно тянут на запад трудяги-паровозы, везут наверняка военные грузы к линии фронта. Один раз мне попался в поле зрения достаточно короткий пассажирский поезд, неспешно двигающийся в противоположную сторону, на восток. Если очень постараться и присмотреться, иногда даже можно разглядеть какое-то слабое движение на полях, возможно техника или люди, которые сверху производят совершенно потрясающее, незабываемое впечатление своей необычной перспективой. Строгая геометрия обработанных полей, узкие ленты просёлочных дорог, компактные и не очень деревни, всё это складывается в удивительную, почти сказочную картину мирной жизни.

Если теоретически лететь строго по прямой, кратчайшим путём, то полёт на Ли-2 до Москвы по расчётам должен занимать примерно часа три, не больше. Но мы совершенно определённо летим не напрямик, делаем существенный крюк. Скорее всего, прямой маршрут пока ещё достаточно опасен с военной точки зрения. Немецкие истребители свободные охотники вполне реально могут его контролировать и перехватить одиночный транспортный самолёт. Поэтому мы совершенно определённо летим значительно восточнее обычного маршрута, сознательно делаем большой крюк исключительно ради безопасности пассажиров. А вот конкретно по какому именно маршруту, я так до конца и не понял, к своему искреннему стыду. Великая русская река Волга почему-то в моём ограниченном поле зрения так ни разу и не оказалась, хотя теоретически должна была бы попасться.

Сейчас, находясь в полёте на гражданском самолёте, я практически чуть ли не полностью заслуженный строитель России 21 века. У оригинального Георгия Хабарова допопаданского образца вообще не было абсолютно никакого личного опыта полётов на самолётах любого типа, поэтому у меня есть только опыт и воспоминания из далёкого будущего. И то самолёты там были принципиально совсем другие, несравнимые с этим.

Привычной для современных лайнеров того времени герметизации пассажирского салона здесь, конечно, нет и в помине. Иногда даже отчётливо кажется, что свободно гуляет холодный ветер, беспрепятственно продувает многочисленные щели в обшивке. Соответственно нет и той комфортной тишины, к которой привыкли пассажиры современных лайнеров будущего. Тяжело работающие поршневые двигатели очень хорошо слышно постоянно, их монотонный гул непрерывно присутствует в тесном салоне, назойливая вибрация ощутимо передаётся по всему тонкому металлическому корпусу машины. Несколько раз за время полёта мы неожиданно попадали в так называемые воздушные ямы, резкие перепады давления. Самолёт внезапно резко проваливался вниз, теряя высоту, а потом так же внезапно резко шёл обратно вверх, восстанавливая положение. Ощущения при этом, честно скажу, отнюдь не самые приятные для неподготовленного человека. Желудок куда-то уходит вниз, сердце тревожно замирает, появляется лёгкая тошнота. Но в целом переносится значительно лучше, чем я ожидал. Нет, кстати, абсолютно никаких привычных ремней безопасности и соответственно зажигающихся предупреждающих надписей над головой. Просто сиди спокойно на своём месте и крепко держись обеими руками за подлокотники кресла, когда самолёт сильно тряхнёт при попадании в турбулентность.

Примерно через час монотонного полёта комиссар Воронин, который до этого момента летел совершенно молча, сосредоточенно и внимательно что-то читая в толстой папке с документами, любезно поданной ему расторопным адъютантом, наконец отложил в сторону свои. Он устало потёр покрасневшие глаза и переносицу, на мгновение прикрыл веки, давая отдых зрению, а потом неожиданно вдруг очень по-доброму, почти отечески улыбнулся, обратившись непосредственно ко мне:

– Вы, Георгий Васильевич, сегодня утром наверняка даже нормально чаю горячего не попили перед срочным вылетом, не говоря уже о завтраке. Поэтому я настоятельно предлагаю хорошенько позавтракать сейчас. Полёт предстоит ещё довольно долгий, а работать и думать на совершенно голодный желудок очень тяжело и вредно для здоровья.

Услышав негромкие слова комиссара, явно прозвучавшие как команда, дремавшие до этого момента на задних сиденьях гражданские товарищи в штатском, быстро и слаженно поднялись, встрепенувшись, как по команде. Буквально ниоткуда, словно по волшебству, мгновенно появились несколько больших стандартных армейских двенадцатилитровых термосов, хранящих тепло. В них оказалась вполне съедобная горячая гречневая каша, щедро сдобренная качественной американской тушёной говядиной из ленд-лизовских поставок, и крепко заваренный приятно сладкий чай. Кроме этого обнаружился хорошего качества душистый ржаной хлеб, испечённый совсем недавно, и рассыпчатое сладкое печенье. Так что импровизированный завтрак в воздухе получился вполне ничего, по суровым военным временам даже просто отличный и сытный.

Расторопные гражданские товарищи быстро и споро всё убрали после трапезы, работали слаженно и явно привычно, и тут же снова безмятежно погрузились в глубокий сон, удобно устроившись на своих прежних местах. Бдительный адъютант комиссара, у которого, похоже, сна не было ни в одном глазу даже ночью, аккуратно пристроился в свободном кресле непосредственно сзади меня, чтобы при необходимости быть рядом. А сам комиссар Воронин пересел поближе, заняв свободное кресло рядом со мной, располагаясь к доверительной беседе.

– Вы, Георгий Васильевич, если мне не изменяет память, родом из Белоруссии, если я не ошибаюсь? – спросил он достаточно тихо, доверительно, откинувшись на потёртую спинку кресла и внимательно глядя мне в глаза.

Мне стало интересно, как вообще такой человек, досконально знающий своё дело, может серьёзно ошибаться в подобных базовых вещах. Наверняка моё подробное личное дело он изучил не один раз, а многократно, до мельчайших деталей. Такие опытные люди знают о тех, с кем имеют дело по службе, абсолютно всё до самых мельчайших, казалось бы, незначительных подробностей биографии.

– Наверное, так оно и есть, – неопределённо пожал я плечами, стараясь не показывать излишних эмоций. – Так, по крайней мере, официально написано в моих документах и справках. Но у меня, к сожалению, нет абсолютно никаких ранних детских воспоминаний о том периоде жизни. Все мои осознанные воспоминания начинаются только с детдома в Минске, примерно лет в шесть-семь от роду, да и то достаточно отрывочные, сумбурные, не складывающиеся в цельную картину. По-настоящему чётко и ясно всё помню только с того момента, когда уже пошёл в школу учиться.

Это, конечно же, не было правдой, сознательной ложью. После загадочного попаданства мне совершенно не составляет никакого труда свободно вытащить из глубин памяти самые ранние детские воспоминания совсем юного маленького Гоши. Именно так ласково называли меня мои настоящие родители, трагически погибшие при исполнении долга на далёкой пограничной заставе. И я сейчас совершенно отчётливо и в деталях помню, как именно они выглядели в последние дни жизни, легко и ясно представляю во всех подробностях ту саму заставу, её расположение, и, скорее всего, даже без особого труда смогу достаточно уверенно сориентироваться на незнакомой местности, если когда-нибудь волею судьбы окажусь в тех отдалённых краях.

Особенно хорошо и в мельчайших деталях помню тот страшный неравный бой, в котором героически погибли начальник пограничной заставы и его молодая верная жена, мои несчастные родители, оставившие сиротой маленького Гошу. Отчётливо помню пулеметные очереди, разрывы гранат, крики раненых, едкий дым, леденящий детский страх, себя, спрятанного в темноте погреба.

– А фотографии ваших родителей вы когда-нибудь видели хотя бы раз? – продолжал неспешно и методично расспросы опытный комиссар.

– Нет, не видел ни разу, – честно покачал я головой, не скрывая правды.

Фотографии родителей я действительно не видел никогда в жизни. Как они выглядели накануне своей трагической гибели, в памяти было достаточно чётко, живые образы сохранились. А вот их реальных фотографических изображений в руках ни разу не попадалось, да и неоткуда им было взяться. В суровом детдоме таких личных вещей воспитанников просто не хранили по определению, это было не принято.

Комиссар Воронин достал из своего потёртого кожаного портфеля, тут же услужливо поданного всегда готовым адъютантом, какую-то старую папку. Раскрыл её очень осторожно и бережно, словно там находится что-то чрезвычайно ценное и хрупкое, и молча протянул мне уже заметно пожелтевшую от времени и многочисленных прикосновений фотографию приличного размера.

На ней запечатлена счастливая и искренне радостная совсем молоденькая девушка, празднично и нарядно одетая, с живой свежей розой, заботливо вплетённой в красиво уложенные тёмные волосы. Она спокойно сидит на простом деревянном стуле, а за её спиной стоит статный подтянутый молодой красный командир в новенькой форме, который явно с большим трудом сдерживает счастливую широкую улыбку, готовую вот-вот озарить лицо. Молодые лица буквально светятся неподдельным счастьем, юностью, искренней верой в светлое будущее, любовью друг к другу.

– В этот торжественный день ваши родители официально стали мужем и женой, – очень тихо, с каким-то особым уважением произнёс комиссар.

Я осторожно перевернул хрупкую фотографию и вслух, немного волнуясь, прочитал выведенное чёткими чернилами на обороте:

– Город Владивосток, двадцать первое июня тысяча девятьсот двадцать второго года.

– На самом деле вы родились именно там, на Дальнем Востоке, – спокойно продолжил свой рассказ Воронин. – У нас в архивах есть все необходимые официальные документы, убедительно подтверждающие именно это. Если вы того пожелаете и сочтёте нужным, то все официальные данные о точном месте вашего рождения в документах можно легко исправить на соответствующие действительности. Это совершенно не составит никакого труда для соответствующих органов.

– А зачем мне это нужно, – искренне недоумевая, пожал я плечами. – Мне уже неоднократно приходилось писать подробную автобиографию. И я всегда просто максимально честно указываю реальные обстоятельства своего попадания в детский дом, не скрывая ничего. Конкретное место официального рождения в документах не так уж и важно в моём положении.

– Дело, конечно, исключительно ваше личное, – легко согласился Воронин, не настаивая. – Но вы обязательно должны знать правду о своём происхождении. И что существует настоящая фотография ваших родителей в день свадьбы, и официальные документы о вашем точном реальном месте рождения. Если что-то понадобится или возникнут вопросы, всегда можете обращаться по этому поводу.

После этого серьёзного разговора комиссар тоже решил немного подремать, отдохнуть, удобно устроился на своём месте, закрыл глаза. И дальше практически до самой Москвы, до начала снижения, мы летели в полном молчании, каждый думая о своём. Я задумчиво смотрел в небольшой иллюминатор, невольно думал о своих настоящих родителях, которых толком не помнил, о той совсем другой жизни, которая теоретически могла бы быть, если бы не трагедия на заставе.

Самолёт уже больше часа монотонно летел в сплошной серой облачности, однообразной и скучной. Но когда наконец началось ощутимое снижение перед посадкой, машина неожиданно резко вынырнула из плотной пелены облаков. И я неожиданно увидел, что мы уже подлетаем к самой Москве, столице Советского Союза.

Это была совсем не та величественная столица нашей великой Родины, какую многократно приходилось видеть Сергею Михайловичу в его предыдущей, прошлой жизни в далёком будущем. Я без труда узнал характерные привычные очертания извилистой Москвы-реки, её плавные изгибы и крутые повороты, хорошо запомнившиеся по картам. Но искренне поразился тому, какая же Москва сейчас, в сорок третьем, удивительно маленькая, компактная, по сравнению с огромным мегаполисом будущего. Нет и в помине тех гигантских бесконечных массивов современной застройки, высоток, уходящих в небо, которые обязательно будут возведены потом, через десятилетия. Явные приметы идущей войны здесь, в столице, видны предельно чётко и отчётливо даже с высоты: многочисленные аэростаты воздушного заграждения неподвижно висят в весеннем небе серебристыми каплями на стальных тросах, готовые зенитные батареи заметны на боевых позициях, в полной боевой готовности к немедленному отражению налёта.

Уже при заходе на посадку, когда самолёт снизился ещё больше, я невольно обратил пристальное внимание на то, как поразительно мало людей и автомашин на широких улицах столицы, и как чётко различимы бдительные наблюдатели с тяжёлыми биноклями, неотрывно обозревающие небо, высматривающие врага. Кремль с его знаменитыми стенами и башнями мне отыскать не составило абсолютно никакого труда, его силуэт узнаваем и неповторим. Но как-то неприятно резануло по сердцу полное отсутствие на его величественных башнях таких привычных ярко горящих рубиновых звёзд. Их тщательно закрасили тёмной краской, надёжно замаскировали на всё время войны, чтобы не служить ориентиром вражеским лётчикам.

Приземлились мы благополучно на Центральный московский аэродром имени прославленного М. В. Фрунзе, который все по-простому называют просто Ходынкой по названию местности. Прокатившись с постепенным замедлением по идеально ровной, вылизанной до блеска, по крайней мере мне так показалось, широкой бетонной полосе, наш самолёт наконец остановился. Двигатели ещё некоторое время продолжали работать, их характерный рёв постепенно стихал, затухал. Не прошло и минуты, как к плотно закрытой двери уже пробежал проворный бортмеханик в комбинезоне, готовый открывать выход.

– Выходите первым, товарищ Хабаров, вас здесь уже ждут, – деловито сказал комиссар, глядя как ловко бортмеханик открывает тяжёлую дверь, впуская внутрь салона свежий весенний воздух.

Я молча встал с кресла и решительно пошёл к распахнутой двери, ведущей на московскую землю, на ходу машинально успев мельком посмотреть на свои наручные часы. Полёт от Сталинграда продлился ровно четыре часа и двенадцать минут. Москва встречала прохладным, но по-весеннему свежим майским утром, обещающим перемены.

Глава 4

Новенькая блестящая «эмка» подъехала к самому самолету. Водитель сидел за рулем, а двое одетых в одинаковые серые костюмы стояли с правой стороны машины. Когда я спустился на землю, они сделали три шага навстречу, и тот, что был впереди, представился:

– Здравствуйте. Прокофьев Анатолий Викторович, сотрудник аппарата товарища Маленкова, разрешите ваши документы, товарищ Хабаров.

– Здравствуйте, – ответил я. – Пожалуйста.

Я достал удостоверение личности, развернул его и поднял на уровень чуть ниже глаз встречающего товарища. Прокофьев внимательно посмотрел на документ, сверил фотографию с моим лицом и утвердительно кивнул.

– Партбилет, пожалуйста.

Я убрал удостоверение и молча проделал ту же процедуру с партбилетом. Прокофьев изучал документ дольше, словно проверяя каждую печать и запись.

– Спасибо, товарищ Хабаров. Садитесь, пожалуйста.

Второй встречающий молча стоял сзади. Я поймал его завистливый взгляд, брошенный на мои награды и уважительный на нашивки за ранения. Он открыл передо мною заднюю правую дверь автомобиля, и когда я сел, сам расположился на переднем пассажирском сиденье. Прокофьев в это время быстро обошел «эмку» сзади и занял место рядом со мной.

Водитель сразу тронулся. Мы выехали с территории аэродрома, миновали охрану, и через несколько минут уже были около станции метро «Динамо».

Сказать, что сейчас, в сорок третьем, абсолютно все не так, как станет через восемьдесят лет, нельзя. Ленинградский проспект все равно узнаваем, многие известные здания уже построены. Старый стадион «Динамо» в этой реальности почти новый, его реконструкция была проведена в тридцать шестом году.

У Георгия Хабарова прежнего образца нет никаких воспоминаний о Москве, он просто никогда тут не был. И сейчас я, Сергей Михайлович, попавший в прошлое, еду по столице и пытаюсь совместить две реальности в одной голове.

Когда «эмка» двинулась в сторону центра Москвы, мое сердце заколотилось сильнее, стало перехватывать дыхание. Я видел много документальных кадров о старой Москве. Перед началом любого строительства у нас было принято смотреть хронику о тех местах, где предстояло работать. Изучать историю застройки, понимать, что было раньше на этом месте.

И вот сейчас я вживую попал в кадры той хроники. Только не черно-белой и беззвучной, а живой: цветной, бурлящей и достаточно шумной. Грузовики с характерным звуком двигателей, редкие легковушки, трамваи. Люди в гимнастерках, в ватниках, женщины в платках. Плакаты на стенах домов, призывающие к труду и победе.

Вид у меня был, наверное, немного странный. Я не мог оторвать взгляд от окна, жадно впитывая каждую деталь. Прокофьев пару раз бросил на меня непонимающие взгляды, потом переглянулся со своим напарником, а затем все-таки решился спросить:

– Вы раньше бывали в Москве?

Мне так и хотелось ему крикнуть: конечно, и не только бывал, а жил, перестраивал ее и строил новые районы! Но ничего этого не произошло, и я только сдавленно ответил:

– Нет.

После паузы добавил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– В сорок первом в Подмосковье воевал.

– Понятно, – кивнул Прокофьев и больше не задавал вопросов.

Площадь Белорусского вокзала, и дальше вниз, к Кремлю, улица Горького. Здесь больше незнакомого, чем известного мне. Памятника Горькому еще нет, бронзовый Пушкин стоит на своем первоначальном месте. Нет памятника Юрию Долгорукому. С трудом в желтом трехэтажном здании я узнаю будущую резиденцию московского мэра двадцать первого века. Сердце сжимается от этого двойного видения, когда знаешь, что будет, но видишь, что есть сейчас.

Мы выезжаем к гостинице «Москва», сердце у меня готово выскочить. Это не тот, по моему мнению, монстр, сооруженный в двадцать первом веке, а настоящая историческая гостиница, величественная и прекрасная. Та самая, с легендой о двух разных фасадах, потому что Сталин якобы утвердил два варианта проекта одновременно.

Машина поворачивает направо, и я понимаю, что мы едем в Кремль. У меня пересыхает во рту. Кремль! Сердце страны, место, где принимаются решения, от которых зависят судьбы миллионов.

Мы заезжаем через Боровицкие ворота. Охрана проверяет документы у Прокофьева, бросает профессиональный взгляд на меня. Шлагбаум поднимается. Вот раздается скрип тормозов, машина останавливается. Второй сопровождающий быстро выскакивает из нее и открывает передо мной дверь.

– Следуйте за мной, товарищ Хабаров, – говорит уже успевший выйти Прокофьев.

У меня от неожиданности немного дрожат колени. Еще бы! Передо мной открывают двери корпуса номер один, исторического Сенатского дворца Кремля, резиденции руководства страны. Здесь работает сам Сталин. Здесь принимаются решения о судьбе войны.

Ноги немного ватные, и я иду как в тумане, но стараюсь четко следовать указаниям впереди идущего Прокофьева. Сзади, наверное, идет второй сопровождающий, но оглядываться я не решаюсь.

Мы входим в здание. Высокие потолки, широкие коридоры, паркет под ногами. Запах воска и какой-то особенной, торжественной тишины. Навстречу идут люди в военной форме и в партийных френчах. Все сосредоточенные, озабоченные, занятые своими делами.

Мы поднимаемся на второй этаж. Прокофьев останавливается у массивной двери, стучит, ждет разрешения войти. Нас заводят в достаточно просторную приемную с несколькими дверями, ведущими, очевидно, в кабинеты.

– Садитесь, товарищ Хабаров. Ожидайте, – говорит Прокофьев, указывая на ряд стульев вдоль стены.

Я сажусь на предложенный стул. Постепенно сердце успокаивается, в голове светлеет. Оглядываюсь по сторонам и вижу сидящих рядом Канца и Маркина. Они смотрят на меня радостно и в то же время растерянно. Канц даже привстал было, но я еле заметно покачал головой, мол, не надо, сиди.

«Неужели мы здесь оказались из-за нашего протеза? – пролетает в голове мысль, которая, наверное, правильная и все объясняет. – И чем же наша работа оказалась так значима, что нас вызвали к самому Маленкову?»

Канц наклонился ко мне и прошептал:

– Егор, что происходит? Ты понимаешь?

– Не знаю, – так же тихо ответил я. – Сейчас узнаем.

Маркин сидел молча, спокойно сложив руки на коленях, демонстрируя невозмутимость. От него так и веет спокойствием.

* * *

В приемной Маленкова троице изобретателей пришлось ожидать около часа. У члена Государственного комитета обороны СССР внезапно образовался совершенно неотложный телефонный разговор с наркомом авиационной промышленности, которую он курировал. Маленков приказал накормить прибывших товарищей и занялся телефонной разборкой полетов в подшефном наркомате. Приближается решающая схватка на фронте, и проблемы фронта надо решать в первую очередь, а потом все остальное.

Разговор с наркомом Шахуриным вышел тяжелым и продолжительным. По чьей-то, не то глупости, не то халатности, внезапно появилась угроза срыва работы заводов в Куйбышеве и Казани. Допустить этого никак нельзя. Тот же куйбышевский завод производит штурмовики Ил-2, которые фронту необходимы как воздух. Красная армия готовится к летнему наступлению, и каждый самолет на счету.

– Алексей Иванович, – жестко сказал Маленков в трубку, – объясните мне, как это могло произойти? У вас что, службы снабжения не работают?

Из трубки доносился взволнованный голос наркома, что-то объяснявшего, оправдывавшегося.

– Мне не нужны оправдания, мне нужны самолеты! – перебил его Маленков. – Давайте сейчас разбираться, а через два дня докладываете решение. Понятно?

Но в том, что сначала казалось трудноразрешимым, они сумели быстро разобраться и понять, в чем проблема. Маленков тут же дал указания смежникам, связался с другими наркоматами, подключил транспортников и еще раз приказал через двое суток доложить об исполнении.

Он не сомневался, что все будет четко выполнено. Через два дня заводы опять заработают как часы, ритмично и без сбоев.

«Все-таки мы за эти два года многому научились, – подумал Маленков, положив трубку телефона. – Осенью сорок первого такую проблему решали бы несколько дней, а то и недель. Возможно, даже полетели бы чьи-нибудь головы. А сейчас за каких-то полчаса в рабочем порядке. Научились работать быстро, четко, без паники».

Маленков вызвал секретаря и с удивившими того радостными интонациями спросил:

– Покормил товарищей?

– Покормил, товарищ Маленков. Накрыли им, все съели, – доложил секретарь.

– Нотариусы и товарищи из Комитета по изобретениям готовы к работе?

– Готовы, товарищ Маленков, я проверил. Ждут.

– Хорошо, зови сталинградцев.

* * *

Услышанное из уст Маленкова продолжение истории нашего изобретения, неожиданно ставшего вопросом большой политики, лично у меня совершенно не укладывалось в голове. Канц вообще, на мой взгляд, был близок к обморочному состоянию. Он побледнел, дышал тяжело и часто. Но товарищ член ГКО, или как его чаще называют, особенно в документах, ГОКО, некоторые свои предложения повторял дважды и вообще говорил очень медленно, тщательно разжевывая сказанное.

Маленков сидел за массивным письменным столом, перед ним лежала толстая папка с документами. Он не торопился, давая нам время осмыслить сказанное.

Канц несколько непроизвольно вздохнул. Маркин сидел неподвижно, только глаза блестели от напряжения. Я старался не пропустить ни слова.

К концу выступления Маленкова я полностью собрал в кучу свои мозги и считал, что отлично разобрался в ситуации. Собственно, ничего удивительного в этом нет. От мировой бойни, полыхающей на планете, укрыться сложно. Для этого надо бежать куда-нибудь в безлюдное место или закапсулироваться где-нибудь в глуши. И тем более неудивительно, что сильные мира сего желают помочь своим детям, внезапно ставшим инвалидами. Тем более что цена вопроса для них просто смешная. И геополитика тому же американскому миллиардеру с высокой колокольни, когда его единственный и любимый сын грозится застрелиться!

А поэтому надо ловить момент. И я решил лично попросить Маленкова о некоторых очень деликатных вещах. Рискованно, конечно, но другого случая может и не быть.

Закончив говорить, Маленков сделал паузу и задал общий вопрос, который тут же повторил, обращаясь к каждому:

– Товарищи, вам все понятно? Товарищ Канц?

– Понятно, товарищ Маленков, – голос Канца немного дрожал, но ответил он твердо.

– Товарищ Маркин?

– Да, – коротко и односложно, очень спокойно ответил Василий.

– Товарищ Хабаров?

Ко мне Маленков обратился последним, и это хорошо. Я успел еще раз подумать и принять решение.

– Понятно, товарищ Маленков. Я полностью согласен, но у меня есть предложения и просьбы в развитие этой идеи. И хотелось бы знать о перспективах производства у нас, в Советском Союзе.

Маленков хмыкнул и усмехнулся. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления и уважения одновременно.

«Наверняка подумал, что я наглец», – мелькнула мысль, но отступать уже поздно.

По примеру товарища Сталина, Маленков встал и прошелся по кабинету. Руки он держал за спиной, голова была слегка наклонена, словно он обдумывал что-то важное.

– Сейчас ваши протезы производятся на четырех предприятиях страны, – начал он, все еще расхаживая. – Мы, думаю, будем наращивать в централизованном порядке производство на горьковском авиационном заводе. Поручим это еще какому-нибудь крупному заводу и доведем до всех предприятий страны, что инициатива, проявленная сталинградскими товарищами, будет только поощряться.

Он остановился у окна, посмотрел на кремлевскую стену.

– В плановом порядке наладить массовое производство совершенно нового, пусть даже такого значимого изделия сейчас, до окончания войны, сложно. Все мощности работают на оборону. Но мы сделаем все возможное. Вы удовлетворены ответом на ваш вопрос, товарищ Хабаров?

– Так точно, товарищ Маленков, – отчеканил я.

Старорежимное «так точно» постепенно возвращается в повседневный лексикон в Советском Союзе и скоро появится в уставах, так же, как и «никак нет». Мне лично использовать эти выражения достаточно привычно, практически на автомате.

– Хорошо. Тогда решаем так, – Маленков вернулся к столу и сел. – Товарищи Канц и Маркин едут к нотариусам и начинают оформление всех документов. Вы, товарищ Хабаров, остаетесь и излагаете свои соображения. Вопросы есть? Все понятно?

Молчание стало знаком согласия.

– Тогда, товарищи, вперед!

Канц и Маркин поднялись. Канц бросил на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно кивнул, мол, все нормально, иди. Маленков подождал, пока за моими товарищами закрылась дверь, и поднял на меня свои глаза. Взгляд был тяжелым, оценивающим.

– Слушаю вас, Георгий Васильевич.

Переход на имя-отчество был столь неожиданным, что я даже немного растерялся. Сталин сейчас ко всем без исключения обращается «товарищ такой-то». По имени-отчеству он обращался только к маршалу Шапошникову и, по слухам, обращается к командующему Авиацией дальнего действия СССР генералу Голованову. И это сейчас почти официальное деловое обращение в нашей стране, «товарищ такой-то».

Я быстро собрался и неожиданно даже для себя ответил Маленкову также по имени-отчеству.

– У меня, Георгий Максимилианович, следующие предложения.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Маленков ждал, не торопя.

– Естественно, мы, то есть Советский Союз, выставим какие-то условия при передаче технологии. И мне бы хотелось, чтобы в их числе было требование безвозмездных поставок из Америки семенного зерна и племенного поголовья крупного рогатого скота, свиней и кур для налаживания у нас в стране бройлерного птицеводства. У нашего треста есть подшефные хозяйства Сталинградской области, в том числе и возрождающаяся областная опытная сельхозстанция.

Маленков еще раз хмыкнул, покачал головой. Открыл лежащую перед ним толстую тетрадь и взял в руки карандаш. Он, по примеру вождя, тоже предпочитал чаще пользоваться именно карандашом, а не чернильной ручкой.

– А ведь интересная мысль, – задумчиво произнес он, начиная что-то записывать. – Отец молодого американца, поставившего ультиматум родителям, один из воротил сельскохозяйственного бизнеса. И ваше предложение можно будет даже оформить как частное пожертвование благодарных родителей. Интересно, очень интересно.

Маленков начал что-то писать, а я, быстро прикинув что к чему, решился добавить:

– Да и осуществить это тогда можно будет намного быстрее. Без всяких бюрократических проволочек через официальные каналы.

– Тоже верно, Георгий Васильевич, – Маленков положил карандаш и пристально, с каким-то непонятным прищуром посмотрел на меня. – Интересно вы мыслите, Георгий Васильевич. Мне это очень нравится. Что-то мне подсказывает, что вы хотите еще что-то мне предложить или попросить.

Я сомневался, стоит ли мне сегодня просить об изменении работы со спецконтингентом и, самое главное, о разрешении на обмен машин на продовольствие с Закавказьем. Или все-таки подождать до получения весомых результатов в восстановлении Сталинграда? Но Маленков в данную минуту расположил меня к себе, и я решился.

– У нас в Сталинграде главная проблема, это кадры, – начал я. – Мы сейчас выезжаем на голом энтузиазме. Но мне бы хотелось иметь возможность подкрепить его материально и, может быть, финансово.