Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Елена Тимофеева
Храмовница

Храмовница. Начало пути

Глава 1

Новообращённая

– ...Покуда Тролль не заглянул в зеркало, он жил спокойно, беды не ведал. Громоздил камни на камни, строил высокие горы и зорко следил, чтобы Зима-Морана не забывала надевать на них белые снежные шапки. Должно быть, Локи – хитрый бог обмана – подбросил ему то зеркало, а может, им забавлялась сама богиня хаоса Эрида.

Тролль заглянул в зеркало, увидел своё отражение и понял, как он безобразен, и зарычал, завыл, завопил так, что земля задрожала. И камень швырнул в правдивое стекло, и разбилось оно на мелкие осколки. Ветер подхватил их и разнёс далеко по свету. Горе тому, кому попадёт в глаз соринка-осколочек того зеркала. Глубоко засядет, не вытащить, и всё будет видеться смотрящему точно сквозь мутную воду. Белое станет чёрным, ровное изогнётся, красота обернётся уродством, и всякая правда представится ложью. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, горячее сердце – в кусок льда…

Рика дрогнула худыми плечиками и придвинулась к огню. В куте жарко топилась печь, дети сидели у очага на медвежьей шкуре и собирали бусы из цветных ракушек, плодовых косточек и мелких камешков: горного хрусталя, аметиста и яшмы.

Босые, в нижних рубашках, только повечерявшие и разомлевшие от еды, они слушали старика рассеяно, в полудрёме. Коровы телиться начали, и дед сварил на ужин большую миску молозива, нежного, как творог. Мёдом полил, и узвар рябиновый тоже мёдом сдобрил, лакомая вышла трапеза! Маленькая Зофья, играя ракушками, уснула сидя, сронив на грудь головёнку, и старик взял её на руки и тихонько покачивал на коленях, неспешно рассказывая легенду вотчины.

Другие девочки собирали бусы, изредка тихо переговаривались. Чутко внимала дедову сказу только Рика и видела, точно наяву, свиток метельного вихря, несущий в шлейфе своём осколки заколдованного зеркала. Будто взаправду стылый ветер дохнул в лицо, забрался за ворот льняной рубахи, провёл по шее твёрдыми пальцами, змейкой холодной скользнул по спине. Рика зябко поёжилась и тряхнула головой, отгоняя видение, но любопытство было сильнее страха.

– Дальше, дедушка! – попросила она старика. – Доскажи!

– Пора спать. Доскажу завтра. – Дед поднялся с широкой лавки, застеленной овечьей шкурой, уложил на неё Зофью и укрыл теплым вязаным платком.

– Ещё немножко, дедушка! – попросила Вильма. – Я почти закончила.

– Сейчас лучина догорит, ложись. – Старик шагнул к светцу погасить огарок.

– От огня светло! – не уступала девочка.

– Какая спорщица ты, Вильма! – недовольно заметила Рика. – Закончишь завтра! – Взяла из рук сестры рукоделие, проследив, чтобы не соскользнули с нитки бусины, и осторожно положила в деревянную миску к прочим ракушкам, камешкам, яблочным и сливовым косточкам.

Вильма протяжно зевнула, потянулась и встала.

– Демира! – позвала старшую.

Высокая тоненькая девочка, встретившая десятую свою зимовку, медленно подняла голову, отрешённо посмотрела на сестру и улыбнулась, очнувшись от своих далёких грёз. Отвела назад упавшие на грудь длинные косички и сказала:

– Я буду жрицей Солнца, дедушка. Когда снега сойдут, ты сведи меня в храм Светила.

– Это кто ж тебя, дитятко, надоумил? – Светлые глаза старика в сеточке морщин смотрели на внучку тепло, ласково. – Неужто ты сама?

– Я Солнца лик увидела в огне, – ответила девочка и показала на ровно горевшее в очаге пламя, – и Солнце-бог позвал меня. И я хочу к нему, туда, где Свет. Служить ему всю жизнь!

– Вот это да! – Вильма пихнула локтем Рику. – Ты слышала? Демира хочет жрицей Солнца быть! В огне увидела знаменье!

– Увидела! – улыбнулась Демира. – Я его вижу всякий раз, когда смотрю в огонь! Спервоначалу думала, что показалось. Огонь на Солнце так похож! Но мне не показалось! Наш светлый бог меня зовёт! Я в храме, дедушка, хотела б жить! Ты мне позволишь?

– Коль так решила, так тому и быть, дитя, – кивнул старик, – и ежели богам угодно весной закончить эту зиму длинную, и мы останемся все в добром здравии, я отведу тебя в храм Солнца. Ты станешь его жрицей. Теперь ложись и крепко спи. Храни тебя Кронос и сонм богов. И тебя, Вильма, и тебя, Рика.

– И тебя, дедушка! – вразнолад отозвались сестрички и засмеялись.

Совсем недолго оставалось быть зиме.

В сонной озёрной глади отражалось небо и плывущие по нему белые ладьи облаков. Ветер подул, погнал рябь по воде. Дремлющая в водорослях форель чуть шевельнула хвостом и вдруг встрепенулась, прянула в сторону и спряталась под корнями растущей над обрывом ивы.

– Опять промахнулась! – Вильма опустила острогу, готовая заплакать от обиды.

– Смотри, как надо! Ч-ш-ш… – Демира подняла руку, поднесла ладонь к губам, призывая к тишине. – Там стой! Не шевелись! Вот ещё одна…

Она точным ударом метнула острогу, шагнула вперёд и вытащила пронзённую остриём рыбу.

– Я ни за что не смогу так! – вздохнула Вильма. – С такой вот дали! И так точно! Тебе воительницей впору быть, Демира! Любую цель копьём сразишь!

– Не придумывай! – Сестра бросила рыбу в корзину, стоявшую в прохладной тени старой ивы.

Почти что половину наловили. Лежит форель, сверкает чешуёй серебряной, пятнится чёрными кругляшками, красными плавниками подёргивает. И по боку красная полоса идёт, в прозрачной воде хорошо видна. А достанешь рыбу из воды, полоса розовеет, будто истаивает на солнце, бледная делается.

Демира одёрнула ставшее тесным за весну платье, посмотрела на алый восход, улыбнулась.

– Я буду жрицей Солнца! – проговорила и прижмурилась, так сладко было вслух сказать свою мечту.

Считанные дни оставались до Солнцеворота, когда Борео-родоначальник, самый старый житель племени, приведёт в храм Солнца свою первую внучку Демиру и оставит там на долгие десять лет.

А когда подойдёт одиннадцатое лето, молодая жрица вернётся в деревню, где пробудет до осени, вспоминая мирскую жизнь и делая окончательный выбор в своей судьбе: остаться с людьми или вернуться в храм Светила навсегда, до последнего дня, отпущенного ей Кроносом.

– Я не увижу тебя десять лет, Демира! – всхлипнула Вильма, но плакать – знала – бесполезно, только воду переводить, сестра решенья не изменит.

– Вот ты глупышка! – Демира притянула её к себе, встряхнула легонько. – Год за годом пролетят, как птицы быстрые! И не заметишь! Ты станешь взрослой и, когда я вернусь, должно быть, уже выйдешь замуж... Потому научись ловить рыбу, Вильма, в замужестве тебе это пригодится!

– Мне девять зим, – сказала сестрёнка задумчиво, – только девять, и я уже поняла, что всё, что мы делаем сейчас: посев и обмолот зерна, рыбалка, мукомельня, стряпня, – это игрушки, а не работа. А вот когда я выйду замуж, любая работа в доме дедушки покажется отдыхом! Как подумаю, что однажды мне придётся работать на этого мужа! Стряпать для него, мыть его одежду, любить его… – Девочка скорчила рожицу и плюнула в сторону.

– Вильма! – расхохоталась Демира. – Такие мысли не доведут до добра!

– А что, не так? – не унималась сестрёнка.

– Не так! К тебе посватается прекрасный юноша… – Демира мечтательно прищурилась, – даже, может, пришлый, не из наших мест… Сын богатого купца… или храброго воина… или…

– Кем бы ни был этот муж, он по-любому будет хотеть жрать! – здраво рассудила Вильма. – Вон уж солнце встало! Давай рыбачить, а то полкорзины всего, дедушка рассердится!

Слово дедушки – закон, и в доме девочек, и во всём племени. Всех четверых: Демиру, Вильму, Рику и Зофью, – старик растил один. Лишь первый год, когда Зофья была совсем мала, ему помогали соседки. А так один. С той поры, как родители девочек и два отцова брата ушли рыбачить на Лютую реку и не вернулись. Далеко от деревни отыскали разбитую лодку, а потом вода выбросила утопших, неузнаваемых, обезображенных, рыбы объели им лица.

«По что пошли, то и нашли», – мрачно молвил дед, разом лишившийся троих сыновей, и настрого запретил ходить на Лютую. Сладко мясо белорыбиц, вкуснее не бывает, но того не стоит, чтобы за лакомый кус голову сложить. Лютая река недаром такое прозванье носит. Недобра, пороги со дна поднимает, течением воронки крутит, в омуты тянет. Видать, богатый улов взяли рыбаки, прогневали речного духа, вот и сгинули в тёмной воде.

С того лихого дня племя солнцепоклонников только на своей реке рыбачило, на Лютую не ходили. Хоть и не водились белорыбицы тут, а форель да щуки костлявые плавали, зато вода спокойная, дети с малолетства учились острогами рыбу бить, а, взрослея, садились на лодки.

Так и росли сестрички без отца и без матери, дедушка за двоих был. И как скажет – то и верно, слушали его и не перечили. Велел рыбы принести, и до полудня поспеть надо.

Вильма задержала дыхание, примерилась и резко выбросила руку вперёд, точно метнув острогу. Попала, прямёхонько под жабры вонзились зубцы, и с ликующим криком девочка вытащила из воды бьющую хвостом рыбу.

– Что ж ты орёшь, неумная? – Демира отвела со лба прядь волос, махнула рукой, отгоняя докучливых мошек. – Распугаешь всех рыб! А наловить много надо, дедушка закоптить хотел и в храм на Солнцеворот подать!

– Эдак споро дело пойдёт, то, хвала богам, и наловим! – предрекла, радуясь первой удаче, Вильма.

Настал Солнцеворот. Селяне накануне прибирали в избах, мыли одёжу, чистили в хлевах, пололи сорную траву в огородах. Ввечеру украсили оконца цветами и зелёными ветками, повесили в доме пучки мяты, привадить добрых духов, наготовили снеди, напекли хлебов.

До первых солнечных лучей вся деревня, от грудных младенцев до седых старцев, пошла на омовение к реке. В чистых рубахах, босые, храня молчание, люди неспешно следовали к песчаному берегу, где каждое лето начинался великий праздник.

Дедушка шёл первым, вёл за руку Демиру, они несли факелы, прогоняя ночной сумрак. Подошли к кромке воды и остановились.

Мир замер в ожидании прихода нового дня. Ровным зеркалом застыла вода, утихли волны. Смолкли в лесу птицы. Ветер смолк, сложил крылья. В благоговейной тишине жители племени опустились на колени, склонили головы.

Первый луч рассвета лизнул поверхность воды, побежал к берегу золотой дорожкой. Склон по ту сторону реки осветился розовым, блеснула горбушка солнечной краюхи, и вздохнули люди, немея от переполняющего душу восторга. Дедушка опустил в воду факел, погасил огонь и высоким звучным голосом запел слова древней молитвы, вознося хвалу и благодарность небесному оку, что даёт жизнь всему сущему на земле.

Селяне входили в реку, окунались и выходили из воды просветлённые, счастливые. Демира, передав свой факел дедушке, омылась последней, и, когда ступила на берег, старик так же погасил её огонь в воде, окончив ритуал.

После все поднялись на холм и в ярком утреннем свете сотворили трапезу, разделив на всех хлеб, мёд и вино. В тихой благости пребывая, вернулись в деревню, нарядились в лучшие одежды. Женщины убрали волосы под белые платы, расшитые красными нитями и блестящими монетками по переду, а кольцами по бокам; девки повязали ленты в косы, украсили их цветами, птичьими перьями, надели бусы и браслеты. Парни опоясались расписными кушаками, достали из сундуков сапоги, начистили до блеска. А оружие оставили дома, в храм Солнца идут с миром.

Впереди шествовал дедушка, вёл за руку Демиру, простоволосую, в белой рубахе до пят, за ними следовали старейшины. Они воспевали гимн Солнцу, провожая в его чертоги новую жрицу.

Так повелось исстари и повторялось каждый год. Девочка, встретившая одиннадцать жарких лет, восходила на гору, жрицы встречали её на нижних ступенях, благословляли племя, принимали дары и поднимались выше, где на ровном плато стрелой устремлялся в поднебесье белый храм.

Облицованный известняковой плиткой, с золочёными шпилями, сияющий в солнечных лучах, он ослеплял великолепием. Дети верили, что бог Солнце спит в этих белоснежных покоях, а с рассветом снова восходит на небо.

В жрицы брали девочку, ещё не ставшую девушкой, чистую, как вода в роднике. Десять лет она жила за белокаменной стеной, сокрытая от мужских взоров, совершала обряды, постигала знания, потом на одно лишь короткое лето возвращалась в деревню – наполненная необыкновенной силой духа и ясностью помыслов.

Племя благоговейно принимало сродницу, отеческий дом встречал сердечно, и девушка до осени занималась привычной до прихода в храм работой – в поле, у печи, рыбалкой, сбором грибов и ягод, рукоделием, ходила за скотиной. Полагалось испытать твёрдость духа юной жрицы мирской жизнью. Готова ли она отринуть её, оставить отца, мать, сестёр, братьев, вольницу и всецело отдать себя служению огненному богу. Бывало, испытание тем усложнялось, что приходил тот самый, кто предлагал руку, сердце и всё, чем он владел. Порою слишком сильным оказывалось искушение, и девушка всё забывала, чему училась десять лет, и солнечный свет ей виделся теперь в глазах любимого. Белый храм был равнодушен к отступницам. Маловерным не стать жрицами Солнца.

Та, что выдержала испытание миром и возвратилась по осени, не растратив чистоты, чьей руки не коснулась мужская рука, в чьих очах не вспыхнул огонь плотской жажды, оставалась в храме. Мало кому хватало крепости прожить так, без греха, молясь за своё племя, свершая посты и обряды, покуда не приходил срок вознестись к престолу Кроноса – верховного бога, хранящего часы времени каждого смертного.

Демира, старшая внучка родоначальника Борео, крепко утвердилась в желании служить золотому богу, и дедушка видел в этом добрый знак для всего племени и особую благодать небес. Девочка, серьёзная и сильная духом не по годам, достойна была поприща жрицы. Родоначальник верил, что десятилетие спустя Демира, ставшая взрослой и красивой девушкой, с честью выдержит испытание земной жизнью. А вот Вильма не верила, и крепко надеялась, что, пройдя декаду лет, сестра вернётся в деревню навсегда.

Подъём в гору закончился ровной, выложенной белым камнем площадкой. От неё шли вверх белые ступени, по которым суровые, хранящие молчание жрицы в золотых масках и расшитых золотом плащах повели Демиру. Они вернутся ещё, чтобы забрать снедь и другие богатые дары храму от племени, а сейчас проводят новоприбывшую в чертог света и вознесут благодарность небесам за её чистую душу.

Соплеменники Демиры опустились на колени, благоговейно глядя на хрупкую фигурку девочки, идущей твёрдо, с прямой спиной, гордо вскинув голову. По обычаю не полагалось оглядываться, ступая на храмовую землю, и внучка Борео выдержала, не обернулась, шагнув за высокие, выбеленные известью и украшенные медными завитками ворота. Лёгкий ветер всколыхнул тёмные волосы девочки, и тяжёлые двери захлопнулись, отрезав её от мира смертных на долгие десять лет.

Глава 2

Жизнь в миру

И снова Солнцеворота праздник гулял, и шли люди на гору поклониться светилу и принести дары служителям храма. Но теперь на мраморной площадке их ожидали три, а не две жрицы. Старшие спустились забрать подношение и провожали в земной мир молодую послушницу. Час испытания пробил.

Родоначальник поднялся к храмовому подножию, подошёл к девушке и откинул белое покрывало, скрывающее её лицо. Ему одному из всех мужчин племени дозволялось прикоснуться к новой жрице. Прочим, даже единородным братьям её, это было запрещено.

Демира подняла голову, взглянула на соплеменников. Она выросла, изменилась, обрела знания, окрепла духом. Спокойная мудрость отражалась в глубине её больших чёрных глаз. Привычка держать голову приподнятой, смотреть Солнцу в глаза сделала гордой её осанку, раскрылила плечи.

Как и все жрицы, она была одета в белое – цвет чистоты тела и помыслов, и оставалась босая, как и в день прихода в храм. На груди и по рукавам её платья горел вышитый красными нитями лик Солнца, золотой амулет на витом шнуре блистал, древний знак жреческий. Свободно спускались по спине её волосы, тонкий золотой обруч держал их, не дозволяя падать вперёд, и маленькое круглое солнышко украшало высокий лоб девушки.

Жители племени склонились поясно, подняли вверх руки, вознося молитву. Демира смотрела на них, не меняясь в лице, но в её взгляде вспыхивала затаённая радость, ей непросто было держать внешнее спокойствие. Встреча с соплеменниками взволновала её до глубины души, вернула забытые чувства, неведомые живущим в равновесии и покое жрицам.

Дедушка постарел, жаркие ветры выбелили его волосы и бороду, иссушили тело. Высокий, он всё ещё держался прямо и казался сотканным из солнечных лучей, уже не плоть, почти дух. Столетие перекипело за его худыми плечами, полный век, оставивший опыт, знания, мудрость в ясном, нестареющем разуме.

Тонкие, но сильные ещё руки обняли внучку за плечи, и, не тая более своих чувств, она прижалась лицом к груди старика, и он почувствовал влагу её слёз, промочивших его рубаху. Теперь в земном мире. Теперь можно.

Они спустились вниз, и Демиру схватили в объятия, затормошили, зацеловали сёстры. В высокой дородной молодухе с годовым дитём на руках она едва узнала Вильму! Всё сложилось, как предрекла: сестра вышла замуж, стала матерью и прослыла в деревне зубоскалкой, каких поискать. Бранилась с соседками, не слушалась свекрови, помыкала мужем. Всё прощалось ей за крепкую спелую красоту да за сноровку в любой работе. Располневшая, с тяжёлой кормящей грудью, богатая на косу Вильма притягивала к себе завистливые взгляды чужих мужиков и не смущалась их. Свекровь недаром тайком вздыхала, страшась сраму. Жадная до плоских утех невестка легко могла обвести вокруг пальца простачка-мужа, и никто не узнал бы, и проведёт ведь, дайте только срок.

Вторая сестра, Рика, встретила свою восемнадцатую зиму и покуда ходила в девках. Не потому, что боги красотой обделили, нет. Все внучки Борео выросли ладные телом, хороши были и на лицо.

Чёрный огонь очей в густых ресницах, сладкий изгиб скул лишал деревенских парней покоя, снился ночами, ягодная спелость девичьих губ кружила им головы. Краше внучек родоначальника никого не было в племени, и Рику ещё шестнадцати годов просватал добрый молодец из хорошей семьи, работящий, старатель и зверобой. Как снега сойдут, сговорились свадьбу играть, но запала в душу парню задумка – подарить молодой жене медвежью шубу. Пошёл на медведя, добыл, а только не разглядел, что медведица неподалеку в берлоге таилась, недавно родившая, а потому чуткая к каждому тревожному звуку. Услыхала предсмертный рёв своего хозяина, бросилась со спины, и ударом когтистой лапы сбила охотника с ног.

То, что от него осталось, нашли лишь на третий день. Рику пустили к погребальному костру только тогда, когда огонь поднялся высоко и закрыл оранжевыми лепестками страшные обглоданные останки. Год девушка прожила, не выходя из дому, для чужих людей храня молчание, отвечая только своим. А с приходом новой весны ожила, оттаяла и с молодым, здоровым любопытством посматривала на деревенских парней, не опуская глаз, когда пересекалась с ними взглядами.

Меньшой, Зофье, едва минуло шестнадцать. Она на молодцев не глядела, от улыбок их отворачивалась, на сладкие речи в ответ брови хмурила. Те и отстали. Пусть меньшая девка ещё годок дедову старость скрашивает, а там природа своё возьмёт, откликнется её душа, отзовётся милому другу сердце.

Только в помыслах Зофьи было другое. Девушка думала остаться в отчем доме до той поры, когда Кронос Всевышний призовёт старика к своему престолу. А после хотела уйти на Лютую реку, поправ дедов запрет, обосноваться там, познать тайны тёмных вод и попробовать сговориться с духом речным, испросить у него ответа, пошто забрал отца с матерью? Почему так недобр к человекам? Допроситься перемирия с хозяином водяным мечтала Зофья, наладить рыбную ловлю и сплав добротных крепких сосен. Манили её загадки неизведанной земли, первой поселенкой желала быть там и увести с собою Демиру, чтобы сила Солнца охраняла их от всех бед, и крепко утвердились бы они на дальних берегах, свободные ото всех мирских оков.

А пока что Солнцеворот гулял. После богатой трапезы, как засмеркалось, у реки начались игрища.

Развели костры. Парни и девки, взявшись за руки, разбегались и, хохоча, прыгали через огонь. Поджигали обмазанные смолой колёса и скатывали их с холма в реку, славя союз неба и земли, огня и воды. Девушки снимали с головы венки, крепили к ним маленькие восковые свечки и пускали по течению. Медленно плыли крошечные огоньки, и там, где змеиным хвостом русло уходило вправо, парни ловили венки, от воды отрясали и искали хозяйку. А найдя, возвращали послание с крепким объятием да горячим поцелуем.

Когда совсем темнело, молодые шли к излучине на купание, а к осени, после сбора яблок, деревня играла свадьбы, и никого не смущали отяжелевшие невесты. Так самой матерью-природой положено, и дурного в её зове нет. Всё на прибыль задумано, на полноту, на созидание и накопление.

Демира и Зофья в игрищах не участвовали. Старшей по жреческому сану не полагалось, меньшую забавы не увлекали. Молча сидели они рядом с дедушкой, смотрели на плывущие по реке венки с горящими свечками. Тихая благодарность полнила их – за мирную жизнь, жаркое лето, дружные всходы, сулящие богатый урожай.

Подбежала Вильма, упала на лавку, схватила со стола кувшин с медовухой, плеснула в чарку, выпила до дна. Обмахивая разгорячённое лицо краями платка, повернулась к Демире, расхохоталась, обняла её одной рукой.

– Соловей, как тебе не стошнилося, – сильным грудным голосом завела скабрёзную песенку, – во сыром бору сиднем сидючи, всё–то петь-щебетать тёмной ноченькой песню длинную-заунывную…

Демира рассмеялась. Скалозубка-сестрица в её огород бросила камешек, её спрашивала, как не притомили десять лет обрядов да молитв, как так жить можно, от мира отрекшись?

Что она понимает, глупая! С чем сравнить каждодневную радость встречи восхода, когда припадаешь к нови дня, ловя руками и сердцем солнечные лучи, принимая в себя свет, упиваясь им! Лишь птице дозволено познать то блаженство, когда белые крылья возносят навстречу Светилу! А Вильма, что сытая холёная кобыла, поесть послаще любит да жеребца покрепче, и невдомёк ей, что не наперёд телу утеха потребна, а прежде разум благости жаждет.

Отрок подошёл, годов десяти, испросил благословения. Демира встала, подняла руки над головой мальчика, прочитала молитву. Первый день в родной деревне иссякал, уходил в сонную воду реки. Ещё много их будет, пока осины не начнут ронять красные листья.

Она придвинулась ближе к дедушке, прижалась щекой к его худому плечу, закрыла глаза. Хвала богам, она дома. На всё долгое лето. До осени.

Щедрым выдалось лето, травы уродились сочные, высокие, ягод сладких вдоволь леса подали, дожди шли в нужный час, наливали репу, капусту и лук в огородах, спела пшеница и рожь на полях, отцветали льны. Люди радовались богатой страде да хвалу Солнцу возносили. Что вспомогло, как не приход в деревню новой жрицы? Её свет, её сила пособничали благоденствию мирян. Золотой бог не жалел тепла для праведников.

Споро управлялись с делами в дому три сестры, с покосом рано закончили, высушили и сложили сено, напасли малины и полуницы. Вечерами Рика убегала гулять с девками да парнями, возвращалась под утро, а днём падала на сеновал и спала, как убитая. Демира лишь плечами пожимала, стоит ли так истощать себя, в чём тут радость, бродить за деревней да песни орать до рассвета? Они с Зофьей вечера дома проводили, сидели с дедушкой на крыльце, починяли одёжу или вязали, вышивали пояса и рубахи и слушали сказы, запас коих никогда не иссякал в стариковой памяти.

Липень-страдник к завершению подходил, готовясь уступить место жнивню-месяцу, когда пришёл в селение заплутавший скальд. Мужик с полвека поживший, с рыжей бородою, куда время заплело седые нити, с власами, спереди на плечи падающими, позади в косу убранными. Рубаха на нем была крепкая, льняная медными монетками расшитая, а штаны старые, протёршиеся на коленях, кожаными заплатами починеные. С оружием пришёл, лук и колчан со стрелами на плече висели, длинный кинжал крепился к поясу. Странствуя так, слагая песни, переходя лесами из веси в весь, тем себя и кормил, что мелкого зверя бил да птицу.

По обычаю свели его в избу родоначальника. Дедушка сам затопил баню, Демира на стол собрала, хмурясь, ожидая Зофью. Уж смеркалось, а девка всё с рыболовни не воротилась. Тоже с парнями у околицы зубоскалит, с Рики пример дурной взявши, о делах забывши? Кто ж гостю рубаху помоет да починит, вон на рукаве прореха! Ей, жрице Солнца, мужскую одёжу в руки брать не дозволено, замарается.

Пришелец тихо сидел на крылечке, напившись парного молока, глядел, как сходит закат на деревню, разговорами Демиру не донимал, сразу поняв всё, по амулету её, по златому обручу в волосах, по тому, как сторонённо держалась девушка, что не простой она житель племени, особая.

– Ох, где ты бродишь, неумная? – Завидев идущую к дому Зофью, Демира пошла навстречу.

– Да Вильма к себе покликала, вот, – сестра вынула из корзины полотняный узелок, – яичками одарила. Крупненькие, одно к одному! Наши-то курки не несутся, стервы! – напомнила с досадой.

Демира пихнула её локтем в бок, осекая бранное слово, показала взглядом на гостя.

– Кто ты, добрый человек? – обрадовалась пришедшему Зофья.

– Да скальд я, – охотно отозвался тот, – кличут Бойкой, песни слагаю.

– Байка скальду-то имя, аль Баян, а ты Бойка, – фыркнула девушка.

– Так сызмальства прозвали, шустрым уродился, а как спивать стал, так и утвердился не Байкой, а Бойкой за язык свой, – рассмеялся гость.

– Остёр? – подмигнула Зофья.

– Что коса в страду! – притворно сокрушаясь, вздохнул скальд. – В худой час молчать бы, а в добрый молвить! Уж сколь на площадях драли, как козу сидорову, а крайний раз посулили, ещё раз споймают за песнями, повесят!

– Про власть крамольное пел? – догадалась Демира. – Боги-то рот тебе дали, а разум в голову вложить забыли?

– Это вы тут живёте, никаких властей не почитая, – заметил Бойка, – в лесах, в трёх днях ходу до ближнего городка! Знать не знаете, что в мире деется!

– А нам и не нать. – Она пожала плечами. – Мытари с солдатами раз в году по концу лета приходят, оброк сбирают и уходят. И дела нам нет до жития в городах!

– Да дай тебе боги, девушка, до смертного часа спокойной жизни, как ныне! – от сердца пожелал гость. – А мне душу мает худое предчаянье! В Киммерии новый правитель. Государь-солтан Аврел Исмагил почил зимой, аль не слыхала?

– Слыхала, – равнодушно отозвалась Демира, – ступени престола Кроноса ему под пяты!

– А наследника после себя не оставил, – продолжал скальд, – так на престол заступил визирь его, Аль Магруф. Лют, что пёс одичавший, и алчен, ровно дракон! Оброк уж по всем весям удвоил, и вам того же ждать, собирайте!

– Коль богам угодно будет, соберём, – не смутилась Демира. – Хвала Солнцу, не бедствуем.

– Храни вас Кронос! – Скальд поднял руку и сотворил знамение.

Зофья принесла ведро с водой, острый нож, достала из корзины рыбу, принялась чистить. Демира села рядом, стала помогать. Дедушка пришёл, сказал, что баня готова, покликал гостя косточки парить.

Как звёзды в небе зажглись, оттрапезничав и напоив Бойку молодым пивом, хозяева запросили песню.

– А слыхали вы про орден Сов? – подмигнул захмелевший скальд, выбирая, какую историю спеть.

– Малым-мало, – отозвался старик. – Три века минуло, как сгинули его воины в белой пустыне Яхтан. Пошли за несметными богатствами, да заплутали в песках.

– Э, нет, дедко, не так всё было! – прищурились синие глаза гостя. – Плесни-ка, девочка, в горле пересохло, – он протянул Зофье чарку. – Уж я всё как есть расскажу вам!

Она взяла глиняный жбан, наполнила его чашу, подала в руки.

– Пей на здоровье, да потешь дивным сказом!

Скальд в три глотка осушил посудину. Что пить, что петь – не привыкать было, сноровку имел. Утёр бороду, достал из дорожного мешка губную гармонику, подул в неё и заиграл красивую, печальную музыку.

– Они жили за три века до нас, между Киммерией и Кронией, – повёл складный рассказ, – орден Сов, воины редкого мастерства, точно искусству ратному их учил сам Арес. В том племени редко рождались женщины, у всякой матери лишь одна дочь на десяток сыновей, а с чужих сторон невест не брали. Верно, желали хранить в секрете свои умения от иноземцев. Богато жили, на золоте ели, с золотых кубков пили и, что бают, будто в белую пустыню Яхтан за сокровищами пошли, не верьте.

Жили Совы богам подобно, и лишь одним от богов отличались – смертной сущностью.

– А почему совами звались? – спросила Демира.

– Так колдовство ведали, в полунощную птицу обратиться могли и не спать по три дни и три ночи, сил не теряя, – поведал скальд. – В бою им не было равных, один двух, а то трёх десятков стоил, и потому никто не решался пойти войной на их орден. И тогда, возгордившись от удачливости своей, непобедимости и силы тайных знаний, Совы бросили вызов Ормузду – ангелу света. Снарядили поход и выступили в Белую пустыню Яхтан, чтобы получить золотую книгу бессмертия и стать вровень с богами.

Демиру передёрнуло при крамольных этих речах, она вскочила на ноги, оборотилась к огню в лампаде, сотворила знамение, прочла молитву.

– Потом-то что было, Бойка? – прошептала Зофья, что слушала, затаив дыхание и ловя каждое слово песни.

– Ангел света жестоко покарал дерзких богохульников, – продолжал скальд. – Все сгинули в белых песках, обратились в вечные тени, ищущие дорогу назад, стенающие от жажды. Но один из племени вернулся назад.

– Кто же этот удачник? – спросила Демира.

– Имя ему Арий Конрад, – ответствовал Бойка. – В походе он был простым воином, но умным слыл не по годам, в военачальники метил. Как сумел, про то не ведаю, а только один остался в живых и назад воротился. Но в родных землях встретили его не объятия ближников, а великое горе. Не застал он ни женщин, ни детей, ни старцев, что остались ожидать воинов из великого похода. Землетрясение обрушило скалы, и погребло под камнями всех его соплеменников. Погиб город Сов. В живых остался лишь он один.

– Кронос Всемогущий покарал за дерзость. – Демира поёжилась, придвинулась ближе к свету лампады.

– А только последний из Сов не сгинул бесславно. – Бойка глянул в пустую чарку и протянул Зофье. Та без слов поняла, наполнила. – Из белой пустыни унёс он секрет вечной молодости! – Скальд поднёс посудину к губам и ополовинил в два глотка.

– Да возможно ли это? – Дедушка покачал головой. – Нешто дозволено обмануть время?

– А вот Арий Конрад смог! – Бойка отставил недопитую чарку. – Завладел секретом вечной молодости и живёт теперь в серых скалах, где прежде стоял город могучего ордена Сов.

– Болтают! – Демира зевнула. – Должно, поселился в тех землях отшельник какой, колдует помалу! Один увидел, другому сказал, тот третьему разболтал, и пошло обрастать, колдун-де совой обернуться может…