Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Глава 4

Наш разговор явно вышел за рамки допустимого для меня. Я всего лишь партийный функционер городского уровня, который присматривается к областному. А здесь речь идёт об очень большой политике, и мне вполне за это могут настучать по голове.

И при этом разговоре присутствует и активно в нём участвует товарищ, который, я уверен, является сотрудником «СМЕРШа» Наркомата обороны.

Хотя всего пару часов назад он представился мне сотрудником Наркомата иностранных дел, но я уверен, что это всего лишь маска. И дело не только в том, что я его видел в сопровождении полковника «СМЕРШа». Этот товарищ принадлежит к категории сотрудников органов, у которых это на лбу написано. Есть такая порода людей – подтянутых, внимательных, с цепким немигающим взглядом, который запоминает всё и ничего не прощает. Ни один дипломат Наркоминдела не держит так спину и не контролирует так пространство вокруг себя. Дипломаты мягче, обтекаемее, у них другая школа. А Кузнецов – кремень. Даже когда улыбается, глаза остаются холодными и рабочими.

Если бы не разговор с полковником Барановым в кабинете товарища, то только что состоявшейся беседы на скользкие политические темы не было бы. Ну уехали американцы не показавши носа в Сталинград, значит так тому и быть. Как говорят у нас, скатертью дорога, а вольному воля. Это в конце концов их выбор.

И все меры безопасности, предпринятые в их отношении, совершенно обоснованные. Идёт война, и враг может оказаться в любом месте. А вести такие разговоры с иностранцем в присутствии сотрудника одной из советских спецслужб – это на самом деле дело смертельно опасное. За меньшее люди получали десять лет без права переписки, и все в этой комнате прекрасно понимали, что это означает.

Но всего меньше часа назад был разговор в машине с товарищем Соломиным, который не отрицал, что он и Кузнецов подчинённые полковника Баранова, и что они выполняют задачу обеспечения моей безопасности с санкции самого высочайшего уровня. А в нашей стране это товарищ Сталин. Это кстати великолепно объясняет все вроде бы несуразицы в этом деле. Объясняет и присутствие армейских контрразведчиков на сугубо хозяйственном объекте, и их подчёркнутую вежливость.

Армейский «СМЕРШ» сейчас, летом 1944 года одна из самых профессиональных спецслужб мира. Среди советских, вне всякого сомнения. И она также самая преданная своему делу и неподкупная. Абакумов железной рукой выжег из своего ведомства всё, что считал слабостью: пьянство, мздоимство, личные связи, мешающие делу. Люди его боялись, но работали чисто.

Первым заместителем начальника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» НКО СССР комиссара государственной безопасности 2-го ранга Виктора Семёновича Абакумова был генерал-лейтенант Николай Николаевич Селивановский.

Кто это такой, генерал Селивановский, Сергей Михайлович отлично знал. Он, как многие советские люди, в своё время читал замечательнейшую книгу о советской контрразведке «В августе сорок четвёртого» и поинтересовался, кто был прототипом генерала Колыбанова. Поэтому ему была известна роль Селивановского в Сталинградской битве и последующей блестящей работе в «СМЕРШе». И я естественно считал генерала честным человеком, насколько конечно это понятие можно употреблять в отношении любого руководителя спецслужб, и без сомнения патриотом нашей Родины и человеком, преданным товарищу Сталину. Тот факт, что Селивановский пережил тридцать седьмой, и последующие годы, и не просто пережил, а поднялся на самый верх контрразведывательной машины, говорил о многом. Либо он был невероятно умён, либо невероятно нужен. Скорее и то, и другое.

И в свете всего этого я конечно поверил полковнику Баранову и его сотрудникам Соломину и Кузнецову. И почти во всём верил Воронину, зная о его отношениях с Селивановским.

Генерал руководил всей оперативной работой «СМЕРШа», будучи непосредственным начальником полковника Баранова. И было совершенно не удивительно, что ему Сталин поручил такое скользкое и щекотливое дело: присматривать за рядом товарищей, в число которых оказывается вхожу и я. Его скользкость и щекотливость заключалась в том, что надо не просто присматривать, а больше беречь, в том числе и от излишнего любопытства своих. Селивановский по многим вопросам докладывал товарищу Сталину через голову своего непосредственного начальника и товарища Берии, который в ГКО СССР курировал все спецслужбы. Такое положение дел было одновременно защитой и ловушкой: пока Сталин жив и помнит, ты неприкасаем; стоит ему забыть или передумать и все, кто тебя прикрывал, отвернутся первыми.

На моём лице похоже всё это было написано, по крайней мере на лице товарища Кузнецова промелькнула лёгкая мимолётная снисходительная улыбка. Едва заметная, как тень облака по степи, была и нет. Но я её поймал. И в то же время в его глазах я прочитал требование оставить его наедине с мистером Уилсоном. Не просьбу, а именно требование. Вежливое, беззвучное, но абсолютно однозначное.

Поэтому я тут же встал из-за стола и направился к двери, дав этому первое пришедшее в голову объяснение:

– Время не идёт, а бежит. Надо сегодня обязательно осмотреть всё построенное на нашей станции.

Никто не возражал. Билл коротко кивнул, а Кузнецов уже смотрел на Уилсона, и я для него перестал существовать ещё до того, как закрыл за собой дверь.

Выйдя в коридор, я быстрыми шагами направился к выходу. В коридоре стоял тот особый запах казённого здания, который не спутаешь ни с чем: побелка, сухое дерево, чуть-чуть керосина от ламп и въевшаяся в стены пыль степного лета. Сквозь единственное окно в торце коридора било косое послеполуденное солнце, высвечивая каждую трещину на свежевыкрашенном полу.

«Интересно, что сейчас делают Самсонов и Лапидевский?» – подумал я и почти сразу же получил ответ.

Кабинет директора опытной станции находился у самого входа. Я сначала недоумевал, почему Антонов так его разместил, руководитель обычно сидит в глубине, подальше от суеты и посетителей, но побывав на станции сразу же после дождя, понял, что он абсолютно прав.

К сожалению, после дождя везде появляется непролазная грязь, и как ни чисти сапоги, она всё равно тянется на подошвах. Здешняя глин особая: тяжёлая, рыжая, она облепляет подошву в два шага и держится мёртво, никаким скребком не сковырнёшь до конца. А такое расположение кабинета директора позволяет хотя бы немного уменьшить её количество в других помещениях конторы. Практичный человек Антонов, крестьянский ум всегда начинает с грязи, с воды, с того, что под ногами, а не с красивых планов на бумаге.

Сейчас конечно этой проблемы почти нет. Стоит сухой степной июнь, земля звенит под каблуком, трава по обочинам уже пожелтела и шуршит на ветру как папиросная бумага. Вокруг конторы появились аккуратные гравийные дорожки, у входа простейшие декроттуары: две скобы, вбитые в землю, и большое металлическое корыто с водой, в которой сейчас, в жару, плавали два сонных овода.

Самсонов и Лапидевский сидели в приёмной и что-то рассматривали на большом плане станции, разложенном секретарском столе. Самсонов водил по плану огрызком плотницкого карандаша, а Лапидевский, наклонившись, что-то тихо возражал, постукивая пальцем по одному из участков. Увидев меня, оба выпрямились, не по-военному, но заметно подобравшись.

Я хотел им сказать, чтобы они взяли план и шли за мной, но в этот момент увидел подъезжающую к конторе обкомовскую «эмку». Машина катила по гравийной дороге, оставляя за собой тонкий пыльный хвост, который тут же сносило ветром в степь.

– Господа американцы с товарищем из обкома возвращаются. Думаю, что вовремя.

Первым с переднего сиденья машины вышел Соломин и быстро направился к конторе. Походка у него была лёгкая, пружинистая, так обычно ходят люди, привыкшие к марш-броскам, а не к кабинетным коридорам. Пиджак на нём сидел чуть мешковато, и было видно, что человек привык к другой форме одежды. Я вышел на крыльцо встретить его.

– Какой результат экскурсии по станции? – с лёгкой иронией спросил я.

– Отличный, Георгий Васильевич, – с нескрываемой ответной иронией ответил Соломин. Он остановился на нижней ступеньке, прищурился от солнца и добавил. – Мистера Доусона больше всего почему-то интересовало, все ли его соотечественники уехали со станции. Всё остальное его похоже не интересует.

– Замечательно, будем надеяться, что так и есть, – сзади в коридоре в это время раздался голос Билла. Я обернулся. Наш американский друг стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. – Мы с мистером Уилсоном всё обсудили и осталось только своим глазом посмотреть на работу американцев.

Когда Доусон и Купер подошли к нам, Доусон шёл чуть впереди, настороженно оглядываясь по сторонам, как человек, попавший в незнакомое и не вполне понятное ему место, Билл с Кузнецовым уже были в приёмной и рассматривали план станции. Кузнецов стоял чуть в стороне, заложив руки за спину, и смотрел на план с тем выражением профессионального равнодушия, за которым наверняка скрывалась цепкая работа памяти.

Зайдя в приёмную, я первым делом спросил:

– Где директор?

Самсонов оторвался от изучения плана и поднял голову. Лицо у него было обветренное, тёмное от загара, с глубокими складками у рта, лицо человека, который последние полгода провёл не в кабинете, а на площадках, под открытым небом.

– Уборочная началась, Георгий Васильевич. Мы решили распределиться на сегодня с ним: я здесь, он на полях.

– Хорошо, давайте докладывайте. Время летит быстро, осмотр вашей станции надо закончить сегодня.

Билл с Купером в это время о чём-то тихо разговаривали с Доусоном. Говорили по-английски, быстро, вполголоса, и Купер жестикулировал, показывал руками что-то округлое, видимо объясняя про силосы. Американский дипломат поездкой по опытной станции был похоже доволен и только кивал головой, соглашаясь с тем, что ему говорил Билл. В какой-то момент Доусон достал из нагрудного кармана маленький блокнот, быстро что-то записал и убрал обратно. Я заметил, что Кузнецов тоже это заметил.

Наконец все трое начали довольно улыбаться. Купер похлопал Доусона по плечу, тот немного смущённо кивнул, и они быстро вышли. За окном хлопнула дверца «эмки», завёлся двигатель. Довольный Билл подошёл ко мне и тихо, стараясь, чтобы не слышали другие, объяснил ситуацию:

– Как я и думал, главной заботой мистера Доусона был контроль за отъездом наших рабочих. Мне, честно говоря, это совершенно не понятно. Такие глупые ограничения на контакты с советскими людьми только здесь. Насколько я знаю, наших специалистов, которые приедут помогать вам с монтажом и запуском типографии, ограничивать никто не собирается?

– Пока я об этом ничего не слышал, – пожал я плечами. Поставки типографского оборудования из США должны начаться в первых числах июля. С чем связана такая задержка мне неизвестно. Впрочем, зная американскую бюрократию не хуже советской, которая в некоторых вопросах ещё хуже, резонно подозревал, что задержка связана с обычной бумажной волокитой, а не с какими-то серьёзными причинами.

В это время в приёмную вернулся Джо Купер, улыбающийся широко и очень довольно. От него пахло степным ветром и нагретым на солнце металлом, видимо, задержался у машины.

– Мистер Доусон проголодался. Свою миссию он выполнил и его передали в заботливые руки наших поваров. Они его накормят и напоят.

– А спать уложат? – иронично спросил Соломин.

– Вряд ли до этого дело дойдёт, он ещё не представляет, какое испытание его ждёт.

– И что за испытание его ждёт? – заинтересованно спросил Соломин.

– Наша повариха Валя, – с улыбкой ответил Самсонов. – Она неравнодушна к гостям из-за океана, а Доусон свежее лицо. Главное, чтобы не закормила. У неё рука щедрая, она считает, что любой мужчина, который весит меньше ста килограмм, недоедает.

Соломин усмехнулся. Даже Кузнецов, который стоял у окна и смотрел вслед уехавшей машине, слегка шевельнул уголком рта, что для него, похоже, было эквивалентом громового хохота.

– Хорошо, времени мало. Давайте докладывайте, – я подошёл к разложенному на столе плану и вопросительно посмотрел на Самсонова.

Тот кашлянул, расправил план ладонью. Бумага уже порядком замусолилась по краям, видно, что её разворачивали и сворачивали десятки раз и начал доклад:

– Учитывая розу ветров, все производственные, животноводческие и птицеводческие помещения размещены так, чтобы господствующие здесь ветры уносили все запахи в степь.

Самсонов говорил уверенно, сразу видно, что человек имеет в этом деле большой опыт. Он не заглядывал в записи, показывал на плане точно и без колебаний, и я подумал, что этот человек не просто изучил станцию, он её прожил, каждый квадратный метр.

– Граждане США построили для нас элеватор на северо-западной окраине нашего посёлка Опытной станции. До участка железной дороги Гумрак – Иловля около четырёх с половиной километров. Здесь конечно роза ветров не бывла главным критерием.

Самсонов показал место расположения элеватора на плане. Карандаш его остановился на маленьком прямоугольнике, заштрихованном синим, и рядом я увидел аккуратную карандашную надпись «элев.», почерк явно Антонова, мелкий и разборчивый.

– Объяснить, почему выбрано это место?

– Зачем? – я пожал плечами. – Продолжайте.

Мне объяснять не нужно было. Перед войной, когда геологи искали нефть и газ в Сталинградской области, о чём мне недавно поведал наш главный областной специалист, они пробурили несколько скважин как раз вокруг опытной станции. Самая сохранившаяся из них, и кстати самая продуктивная, была как раз около места, намеченного для строительства элеватора. Её часовой дебит составлял от 20 до 25 кубометров в час. Этого было вполне достаточно для организации устойчивого водоснабжения самого посёлка и тех ферм, которые планировалось построить. А вода в степи – это всё. Без воды не будет ни элеватора, ни ферм, ни посёлка, ни самой жизни. Это понимал любой человек, хоть раз побывавший здесь в июле, когда горячий суховей высушивает за сутки лужу размером с комнату.

Севернее посёлка была большая Конная балка, к которой вели несколько мелких: Майская от посёлка Опытной станции и две балки, Мать и Дочь, от посёлка Кузьмичи в километре северо-западнее. Названия эти, как и многое в здешних местах, были из тех старинных, степных, которые давали ещё казаки. Конная, потому что когда-то там поили лошадей станичного табуна, в низинах балки весенние талые воды сохраняются до середины лета; Мать и Дочь, бог его знает почему, но звучит красиво, и местные произносят это с той мягкой интонацией, которая бывает только у людей, выросших в степи.

На берегах этих балок били небольшие ключи, которые люди окультурили. Они не пересыхали в жару и давали начало небольшим ручьям, которые текли по дну Конной балке и километрах в трёх севернее превращались в небольшую речку Грачи. В нескольких местах эти ручьи в жару пересыхали, но потом появлялись снова, когда она спадала. Люди по берегам этих балок вырыли несколько глубоких колодцев и построили пруды-накопители.

Во время боёв всё это было разрушено. Снаряды, танковые гусеницы, окопы и блиндажи, война перекопала эту землю так, словно здесь работал безумный экскаваторщик, которому платили за количество ям. Ключи были почти все засыпаны, колодцы обрушены, а пруды превращены в воронки. Но вернувшиеся уцелевшие жители первым делом восстановили эти ручьи, колодцы и пруды. В этом им помогли армейские сапёры, проводившие здесь сплошное разминирование. Впрочем, «помогли» – это мягко сказано. Без сапёров ни один местный житель не рискнул бы копать землю, в которой на каждые два квадратных метра приходилась мина, снаряд или ржавая граната.

На берегах этих балок было ещё несколько артезианских скважин: две в Кузьмичах, ещё одна в посёлке Опытной станции, две в Майской балке и две в самой Конной.

– Американцы привезли с собой две буровых, бульдозеры и экскаваторы, – Самсонов говорил теперь быстрее, набирая ритм. – Наши военные, особенно сапёры, не только охраняли, но и работали, и сейчас на территории станции десять рабочих артезианских скважин. Кроме восьми довоенных пробурили ещё две на северных полях станции. Полностью восстановлены посёлки Кузьмичи и Опытный, они сейчас даже лучше довоенных, и построены мощные пруды в балках. Проблем с водоснабжением у нас не будет.

Всё это Самсонов говорил с нескрываемой гордостью. Ещё бы – никто в области, да и во всём Советском Союзе не может сейчас сказать такое. Конечно, вряд ли кто может сказать, что у них на восстановлении задействованы такие силы, но в достигнутом есть и вклад руководства станции, и лично товарища Самсонова. Он похудел за эти месяцы, это видно по тому, как свободно сидит на нём пиджак, и руки у него, тёмные, жилистые, с въевшейся землёй под ногтями, руки не кабинетного работника, а человека, который таскал трубы и копал траншеи наравне со всеми.

Глава 5

Сейчас понятно, почему Самсонов и Антонов так распределили роли. Тяжёлый жизненный опыт Владимира Андреевича Антонова не позволил бы ему так свободно и уверенно докладывать в присутствии советских спецслужбистов. А он, ещё более безошибочно чем я, определил бы в том же Кузнецове такого товарища. Люди, побывавшие там, где побывал Антонов, вырабатывают на сотрудников органов особое чутьё: звериное и безотказное. И в их присутствии каменеют, замолкают, начинают путать слова. Это не страх даже, а что-то глубже страха – это рефлекс, вбитый в тело.

– На элеваторе построено восемь силосов двумя батареями по четыре штуки, с нижней галереей под силосами, общей ёмкостью до пяти тысяч тонн различного зерна. Рабочая башня, приёмно-отгрузочная зона, которая сейчас она рассчитана только на автомобильный транспорт. В случае строительства железнодорожной ветки к элеватору предусмотрена возможность строительства железнодорожного фронта.

«Пока всё отлично», – подумал я. Опыт строителя конца двадцатого и начала двадцать первого веков говорил мне, что всё пока правильно. Пять тысяч тонн – это, конечно, по меркам будущего совсем небольшой элеватор, вроде районного. Но по меркам 1944 года, посреди разрушенной области, где от довоенной инфраструктуры не осталось камня на камне, построенный с нуля за какие-то считанные месяцы, – это конечно чудо. Если бы мне год назад сказали, что посреди выжженной сталинградской степи будет стоять новенький элеватор с восемью силосами, я бы покрутил пальцем у виска.

– Техника, используемая американцами, оставлена ими полностью, сейчас она временно законсервирована. Это два гусеничных крана, два дерик-крана, бетонное оборудование и подъёмные домкраты опалубки. Силосы строились методом скользящей опалубки. Наши строители, восстанавливающие сейчас Сталинградский элеватор и направленные сюда товарищем Беловым, стажировку прошли.

Это я знал и молча кивнул, отвечая на немой вопрос Самсонова, знаю ли я об этом. Стажировка эта была моей идеей, и Андрей, надо отдать ему должное, организовал всё толково: ребята работали на стройке элеватора бок о бок с американцами, учились скользящей опалубке, освоили всю американскую технику. Теперь, когда американцы уехали, есть кому работать на этой технике.

– На сейчас нам этого хватит, а осенью видно будет, – сказал я. – Билл, эту технику вы будете забирать?

– Нет, она для нас уже не годится. Обратно везти её через океан, потом обязательный ремонт, дешевле утопить и купить новую, – Билл с улыбкой развёл руками.

«Плюс два гусеничных трактора, – подумал я. – Два мачтовых дерик-крана и четыре подъёмника, четыре бульдозера и два экскаватора, бетономешалки и прочая мелочь. Неплохой прибыток».

Гусеничные краны были: один Бьюсайрус-Эри 22-B фирмы «Бьюсайрус-Эри», грузоподъёмностью до 12 тонн с 30-метровой стрелой; другой «Нортуэст» модель 25 фирмы «Нортуэст Инжиниринг», грузоподъёмностью до 15 тонн и стрелой почти тридцать два метра. Машины серьёзные, работяги. В Советском Союзе таких сейчас можно пересчитать по пальцам, и каждая на вес золота. А здесь стоят законсервированные, смазанные, ждут своего часа. Сергей Михайлович оценил бы их моментально и присвистнул бы, в его время подобные машины были антиквариатом, а здесь и сейчас это верх технологии.

– При необходимости предусмотрено расширение мощности элеватора как минимум в два раза за счёт ещё двух батарей по четыре силоса, – Самсонов показал на плане, где будут размещены эти дополнительные силосы. – Фундаменты под них заложены, площадка подготовлена.

– Давайте дальше, – поторопил я его. – Мне надо успеть сегодня не только вас услышать, но и хотя бы одним глазом на это всё посмотреть. Завтра Москва требует провести совещание с повесткой «Развитие города и области после окончания войны». Поэтому необходимо всё посмотреть и хотелось бы закончить не ночью.

За окном мелькнула чья-то тень, прошёл часовой, один из тех солдат, что еще охраняли станцию. Автомат на плече, пилотка, выгоревшая гимнастёрка. Мелькнул и исчез, как напоминание о том, что вся эта мирная хозяйственная жизнь существует пока что под охраной.

– Хорошо, тогда конспективно, – Самсонов заметно подтянулся. – Рядом с элеватором построен кормоцех, где, опять же по американским технологиям, возможно производство всей необходимой номенклатуры комбикормов для двойного нашего расчётного поголовья по всем позициям.

– Георгий, – вступил в разговор Билл, – это очень важно, чтобы комбикорм был именно такой, как надо, в зависимости от возраста животного и птицы. И конечно, корове одно, свинье другое, а птице третье. Генри просил передать, что он не меньше пяти лет будет вам поставлять всё необходимое, добавки всякие там, чтобы комбикорм был правильный.

Я кивнул. Билл говорил об очевидных вещах, но для советского сельского хозяйства 1944 года, где комбикорм зачастую был понятием теоретическим, зачастую таковым считали просто молотое зерно, а скот кормили чем бог пошлёт, это звучало почти фантастически.

– Отлично, отлично, – кивнул я. – Дальше, дальше.

– Мы в этом году уже использовали американские семена, – у Самсонова внезапно немного сел голос, – и по нашему общему мнению, на некоторых полях уже можно начать уборочную некоторых сортов яровых культур: пшеницы, ячменя и гороха.

– И какой результат? – у меня тоже перехватило дыхание.

В приёмной стало тихо. Даже Билл, который что-то в этот момент говорил Куперу, замолчал и повернулся к нам. Лапидевский, стоявший у окна, подался вперёд. Все понимали, что сейчас прозвучит, может быть, самое важное за весь день.

– Хороший, – сказал Самсонов, и голос его дрогнул. – Конкретно сказать об урожайности пока сложно, но первые тонны, уже вывезенные с полей, просто сказка. Думаю, вы заедете на ток и сами посмотрите. Элеватор тоже уже готов принимать первое зерно урожая сорок четвёртого года.

Он замолчал и провёл ладонью по лицу, быстро, будто стирая что-то. Я отвернулся к окну, давая ему секунду. За окном в раскалённом степном мареве стояли далёкие силуэты силосов элеватора, и сейчас, в дрожащем воздухе, они казались миражом. Но они были настоящие. И зерно, которое уже везут с полей, тоже настоящее. Полтора года назад здесь стреляли, горели танки, и земля была напитана кровью и железом. А сейчас – пшеница. Первая по настоящему послевоенная пшеница на этой земле. У любого нормального человека от этого перехватит горло.

Самсонов справился с волнением и о начале уборочной и первых результатах говорил с нескрываемой гордостью, и похоже потерял нить своего доклада.

– Это всё, что построено в этом месте? – напомнил я докладчику о необходимости продолжать.

– Извините, Георгий Васильевич. Сбился немного, – виновато сказал Самсонов и заглянул в свои записи, лежавшие рядом с планом, несколько листов, исписанных крупным, торопливым почерком. – В Опытном построена котельная. Она уже в этом году будет обеспечивать теплом, горячей водой и возможно электричеством посёлок Опытный и все животноводческие помещения. Её мощности позволяют обеспечивать и Кузьмичи, но туда надо провести теплоцентраль.

Это тоже было немало. Котельная – это тепло зимой, а зимы здесь, в открытой степи, злые, ветреные, с позёмкой, которая забивается в любую щель. Люди, пережившие военную зиму в землянках, знают цену тёплой стене.

– Севернее Опытного посёлка, в полутора километрах, справа от Майской балки, построены животноводческие помещения: молочный и мясной дворы, свиноферма на три тысячи голов и птицефермы. Слева от молочного и мясного дворов станция искусственного осеменения, а за ней ветстанция.

Самсонов перечислял, водя карандашом по плану, и я следил за его рукой, мысленно переводя бумажные прямоугольники в реальные здания. Девятьсот километров от Москвы, выжженная войной степь, а тут новые коровники на тысячу голов, свинарник, и птицефермы. Люди в освобождённых районах живут в землянках, едят лебеду, запрягают в плуг женщин и подростков, а здесь, на одном отдельно взятом клочке степи, поднимается что-то невообразимое по нынешним меркам.

– Куриная птицеферма комплексная, – продолжал Самсонов, и в его голосе появились хозяйские, уверенные нотки человека, который знает свои цифры наизусть. – Яичный птичник на тысячу кур-несушек с плановой годовой продуктивностью не меньше ста пятидесяти тысяч яиц в год. Бройлерный птичник на две тысячи бройлеров с плановым годовым получением пяти тонн курятины. И племенная птицеферма примерно на тысячу кур самых различных пород и направлений, в том числе и наших советских.

Сто пятьдесят тысяч яиц в год. Я быстро прикинул в уме – это примерно четыреста яиц в день. По нынешним временам, когда яйцо в Сталинграде валюта не хуже рубля, цифра фантастическая.

– Индюшиная птицеферма рядом, на три тысячи голов, тысяча из них племенное поголовье: бронзовая и белая широкогрудые, – Самсонов поднял глаза от плана и добавил чуть тише. – И ещё можно сказать мини-птичник для гусей и уток. Это можно сказать пока для души товарища Лапидевского. Там сейчас всего голов двести. Он их собирает со всей округи и планирует заняться и этим направлением.

Лапидевский, услышав своё имя, смущённо кашлянул и отвернулся к окну, но по его шее пошёл румянец. Чувствовалось, что гуси и утки – это для него не просто «направление», а что-то личное, может быть связанное с домом, с детством, с тем миром, который война разнесла вдребезги.

– Хорошо, с этим всё понятно. Прежде чем рассказать о начале работы этих ферм, расскажите-ка мне вот об этом, – я показал на плане то, что там обозначено как «очистные».

Самсонов кивнул, и по его лицу было видно, что он ждал этого вопроса. Может быть даже надеялся, что я его задам.

– Утилизация навоза животноводческих ферм – это огромнейшая проблема. Вонь вокруг многих ферм стоит такая, что с непривычки с ума можно сойти, особенно около больших птичников. Кто не нюхал – тот не поймёт, это не просто запах, это стена, плотная, физически ощутимая, от которой слезятся глаза и першит в горле. А наши птичники у нас не маленькие, конечно по меркам нашей страны. Поэтому мы расположили наши фермы с учётом розы ветров и на достаточно большом удалении от посёлков, больше полутора километров. Это первое.

Самсонов загнул палец и продолжил:

– Второе, надо требовать строгого соблюдения технологических процессов и вовремя убирать навоз. Это звучит просто, но на практике добиться этого очень тяжело. Люди зачастую привыкли работать по-старинке, «потом уберём, и так сойдёт», и переломить это можно только ежедневным контролем. Да и людей откровенно маловато.

Я невольно усмехнулся про себя. «Ежедневный контроль» – это, видимо, Лапидевский, как главный по этому делу, лично ходит и проверяет. И наверняка с матом и угрозами, потому что по-другому в сорок четвёртом году хозяйственные вопросы не решаются. Хотя мата может и не быть, все таки воспитанный иностранец.

– Третье, убранный навоз сразу же компостировать и делать это правильно. Не сваливать в кучу за забором, как это обычно делается, а закладывать послойно, с соблюдением технологии. Американцы оставили нам свои подробные инструкции, Станислав Васильевич их перевёл и адаптировал.

Перед собой Самсонов положил лист бумаги со списком пунктов; читая, я видел, что их ещё несколько.

– Четвёртое. Мы построили экспериментальные навозохранилища, деревянные и кирпичные. Всего их четыре. Два из них накрыты герметическими крышками, вернее, мы их таковыми считаем, насколько нам удалось добиться герметичности имеющимися средствами. Если всё сработает как задумано, то в этих навозохранилищах начнётся анаэробный процесс и мы получим горючий газ, который можно будет использовать, так как это почти чистый метан, и хорошее удобрение.

Самсонов сделал паузу и посмотрел на меня, какая будет моя реакция. Он явно гордился этой затеей и ждал одобрения. Но не тут-то было. Товарищ Хабаров был большим хитрецом и сохранял полнейшую невозмутимость. Лицо моё не дрогнуло, хотя внутри я ликовал. Биогаз из навоза идея, которая в моём будущем стала рутиной, обыденностью, работала на тысячах ферм по всему миру. Но здесь, в 1944 году, это было на грани фантастики, и то, что Самсонов с Антоновым додумались до этого сами, без моей подсказки, говорило о них больше, чем любые характеристики в личных делах.

– Открытые навозохранилища будем накрывать соломой или землёй, жидкую фракцию отводить в специальный накопитель, при необходимости добавлять известь, – продолжал Самсонов, поглядывая в свой список. – Если эксперимент с газом получится, то начать строить установку для полной переработки всего навоза в биологический газ. Это на самом деле не так уж и сложно. Станислав Васильевич этим до войны интересовался, мировой опыт уже есть. На наше поголовье, по его расчётам, потребуются биологические реакторы с общим объёмом примерно пять тысяч кубометров.

– Пять тысяч кубов, – усмехнулся я. – В принципе да, не так и сложно.

И тут я позволил себе маленькую роскошь, блеснуть расчётом, который для Сергея Михайловича был арифметикой третьего класса, а для присутствующих должен был выглядеть как работа опытного инженера.

– Это всего лишь куб со стороной семнадцать с небольшим метров. Или, если делать разумнее, пять кирпичных резервуаров, каждый примерно двадцать на двадцать метров и глубиной два с половиной. Сверху накрываем металлической крышкой и ставим газоотводную трубу. Потом в любом случае будет нужен газгольдер и различное насосное оборудование. Для бытовых нужд населения хватит за глаза, и можно думать, как котельную перевести на газ. Неплохая идея.

Лапидевский поднял голову и посмотрел на меня с плохо скрываемым удивлением, откуда партийный работник так быстро считает объёмы и знает, что такое газгольдер. Самсонов ничего не заметил – он был слишком увлечён докладом. А Кузнецов? Кузнецов стоял у стены, скрестив руки на груди, и выражение его лица было непроницаемым. Заметил или нет – не понять. Впрочем, такие люди замечают всё. Всегда.