Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

– Пусти, паршивец! – Инквизитор опять рванулся, но уже слабее, понимая, что военачальник прав. – Гаркана! – прокричал он в отчаянии. – Гаркана!

– Торвальд! – еле слышно донеслось из метели.

Откуда только силы взялись! Рывком сбросил с себя грузное тело военачальника, вскочил на ноги, в два прыжка оказался перед обрывом.

– Гаркана! – прокричал в снежный вихрь. – Где ты, Гаркана? – примерился, куда ступить, но успел Дред Поллес, бросился вперёд, схватил за ноги правителя Кронии, рванул на себя, швыряя наземь.

– Охолонись, Справедливейший! – заорал, окуная его в снег лицом. – Остынь! Приди в себя! Это морок! Нет там никого! То смерть твоя тебя кличет!

В этот раз совладал, удержал Великого Инквизитора, и когда затих Торвальд Лоренцо, перестал биться в снегу и звать Гаркану, поднялся на ноги и помог встать ему, потёр иззябшие руки.

– Идём, Справедливейший! – тихо проговорил осипшим голосом Дред Поллес. – Не найдём дороги, замёрзнем тут. Скоро стемнеет!

В последний раз устремил взор свой Великий Инквизитор на занесенный снегом овраг.

– Гаркана! – простонал он. – Ты подумаешь, что опять я бросил тебя!

– Не подумает! – военачальник с размаху вогнал в сугроб на краю обрыва пику с баньерой Инквизиции.

Далеко среди белого марева видна была узкая полоса алого флага с золотым серпом и крестом.

– Утихнет метель, придёт сюда твоя Гаркана и увидит знак! Поймёт, что был здесь, что думаешь о ней!

– Благодарю тебя! – Торвальд Лоренцо шагнул к военачальнику, дотронулся до его разбитой губы. – Прости за это. Ты жизнь мне спас. Не забуду.

– Пустое! – отмахнулся Дред Поллес. – Идём же, Справедливейший! Покуда не закоченели. Всё! До весны теперь!

– Ждал обозу, дождался навозу! – в сердцах плюнул Великий Инквизитор, разворачивая обессиленного коня.

Добраться бы теперь до дороги…

Не морок пригрезился в метели Великому Инквизитору. То чутко услышало любящее сердце в ночи зов возлюбленной.

Гаркана успела подготовиться к зимовке. Бес Потанька трудился, ручек не покладая, натащил в пещеру множество нужных вещей, а сбегав два утра подряд в деревню за молоком, притомился, и в третье утро привёл на верёвочке белую козу, а на четвёртый день притащил возок сена. Гаркане сказал, что сторговался с живущей на окраине старухой, и возок надобно возвертать обратно.

– Ты бы не ходил в деревню, – попросила его Гаркана, – отдай возок обратно да не ходи боле. Всё есть у нас, мука, пшеница, сало, вино, теперь вон коза есть, и с молоком будем, и сыр будет, и масло, и шерсть. А ты боле в деревню не ходи, а то обвинят добрые люди ту бабушку в ведьмовстве, что бес к ней шастает, и костёр ей тогда…

Потанька послушался, свёз обратно возок, и в деревню больше не ходил.

Начали зимовать. Гаркана так и маялась тошнотой, лежала, укрывшись, хныкала от обиды на себя, что такая слабая оказалась. Потанька жалел её, доил с рассветом козу, нёс своей хозяюшке тёплое молоко. Коза оказалась смирная, не бодливая. Отвели ей угол в пещере, загородили жердинами. Пещера просторная была, места хватало.

В день, когда легче было Гаркане, остригла козу, взялась прясть нити, чтобы в долгую зиму связать новый тёплый платок. Дни считала, ждала Инквизитора, сердцем чувствуя, что жив и здоров, что рвётся к ней, да держат его дела, бремя тяжёлое заботы о людях его страны. И может не поспеть до снегов, и зимовать Гаркане одной, дожидаясь его до весны.

В тот метельный день с самого рассвета неспокойно было Гаркане. Никакая работа не шла. Потанька дикую утку споймал, взялась ощипывать, руки, будто крюки непослушные были, в двух местах прорвала кожу. Мелкий бес заругался, утку отнял, сам ощипал. Пух хозяйственно собрал на подушку. Гаркана взялась с той утки варить суп, проглядела, убежало полчугунка. Опять Потанька доделывал.

Отшельница маялась, выходила из пещеры, смотрела, как надвигается буран, вздыхала, уходила обратно. Ну что ж… Не так уже и долго до весны, дождётся. Не бросит её Инквизитор, теперь она точно знала – не бросит. Теперь таких мыслей, как в первую её зимовку в этой пещере, в голове не было.

Темнеть начало. Уж и повечеряли с Потанькой, и все заботы Гарканы были теперь суп из утки в своём брюхе удержать. Взяла клубок с нитками да принялась петли считать, хоть отвлекало, не так мутило. За стеной пещеры бушевала вьюга.

Гаркане полегче стало, узор из нитей красивый складывался, Потанька скрёб чугунок, под вой ветра сказывал сказку про коровушку, девочку и злую мачеху. Гаркана слушала. И вдруг долетело до неё сквозь рёв бурана отчаянное, с края пропасти: «Гаркана!»

Она вскочила, уронила с колен вязанье, опрометью выскочила из пещеры. Задохнулась от ударившего в лицо ветра. Снежный вихрь толкнул в грудь, едва с ног не сбил. Вгляделась в сумерки, шагнула вперёд и опять услышала тот призыв, полный мучительной тоски от бесконечной разлуки: «Гаркана!»

– Торвальд! – прокричала она в ответ, и, себя не помня, рванулась вперёд, упала в снег.

Дальше Потанька-бес верещал пронзительно, за руку тащил обратно в пещеру, в ногах путался. Едва загнал обратно, заплаканную, замёрзшую, укрывал платком, растирал иззябшие ладони, утешал, по головке гладил. Не будь его, пропала бы Гаркана, так и шла бы на призрачный зов, покуда не замёрзла в буране.

– Не плачь, не плачь, серденько моё, – причитал Потанька, суетясь подле неё, – стихнет буря, пойдём туда. Коль был здесь возлюбленный твой, то оставил знак для тебя…

Арий Конрад стоя на вершине своей скалы, у смотрового окна. Смотрел на беснующуюся внизу метель, а перед внутренним взором стояла та ночь, в пещере на острове. Так же точно бушевала вьюга, будто обезумевшая старуха удумала смести с лица земли города и деревни своим тяжёлым белым подолом.

Раненый волк дремал на медвежьей шкуре у очага, слышал, что приютившая его островитянка не спит, ворочается на своей постели, тяжело вздыхает о чём-то. Потом она встала, подошла к выходу, выглянула наружу. Зябко передёрнула плечами, вернулась обратно. Неслышно ступая, прошла мимо волка, остановилась, взглянула на него.

Зверь лежал, прикрыв глаза, будто спит, но видел и слышал всё.

Островитянка опустилась на колени подле волка, без страха протянула руку, коснулась чёрного носа… и вдруг её тонкие сильные пальцы скользнули вверх, погладили широкий лоб, спустились вниз, к холке. Волк замер, боясь шевельнуться, и когда рука девушки замерла, остановилась на полдороге, он поднял голову, потянулся мордой навстречу тёплым ладоням, уткнулся в них носом… и лизнул шершавым языком.

Она тихо вздохнула, обхватила косматую голову, прижалась к ней лицом, и зверь почувствовал, как на морду его упали две тяжёлые горячие капли. Молча, не всхлипывая, не вздрагивая, она зарылась лицом в густую шерсть и затихла так.

Так и встретили они рассвет: большой серый волк, спящий в объятиях отшельницы. Лобастая голова покоится на нежной груди, тонкая рука обнимает лохматую шею, а лапа зверя с чёрными длинными когтями лежит на плече девушки.

Утром Демира поднялась, поскребла голову, посмотрела на просвет одну прядь волос, другую, вздохнула и принялась таскать и топить снег, чтобы помыться. И видя совсем рядом, так близко её прекрасное обнажённое тело, волк понял, что нужно уходить, бежать от искуса. И ушёл в ту же ночь.

Арий Конрад вздогнул от лёгкого прикосновения руки к своему плечу. Ария, принцесса Руаны, подошла, молча встала рядом, смотрела, как крутит ветер снежные вихри.

Бессмертный перехватил её ладонь, крепко сжал, даруя уверенность и силу этим дружеским рукопожатием.

– Я расскажу тебе одну сказку, Ария, – тихо сказал магистр, – сказку о злобном тролле. Однажды, посмотрев в зеркало и увидев своё уродство, он в ярости разбил его на мелкие осколки. Налетевший ветер подхватил их, поднял ввысь и разнёс далеко по свету. Горе, кому попадёт в глаз один из них. Отныне мир будет видеться ему сквозь этот осколок, словно через кривое зеркало – всей своей чёрной, безобразной стороной. Не будет в этом мире места гармонии, красоте, любви. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, страстное, трепещущее сердце – в кусок льда…

Демира тоже стояла у окна в пустом коридоре замка и смотрела, как лютует вокруг белая вьюга. И вдруг услышала саму себя – она пела ту песнь из прошлого о злобном тролле и осколке льда. Забывшись, отрешившись под музыку метели, под стремительный танец белых хлопьев, она вспомнила то, что казалось навсегда забытым, и тихо пела, наполняя звучание простых слов своей болью, тоской о минувших днях.

Вспомнилось ей, как тяжело было на сердце тогда, в одну из ночей длинной зимовки. Сон не шёл к изголовью. Тяжёлые воспоминания мучили израненную душу. Род её был истреблён, горечь потери невосполнима, честь поругана, жажда мести терзала, не давая покоя. Она была одна, гонимая, вынужденная скрываться. Ни живой души рядом, никого на многие мили. Только снег. Большой, белый, бесстрастный, вечный. Казалось, конца не будет долгой этой зиме.

Демира тогда почувствовала вдруг, что если сейчас она не прикоснётся к кому-то живому и тёплому, она просто погибнет. Будто земля уходила из-под ног, шатался и рушился мир.

Она встала с ложа, подошла к выходу из пещеры, откинула медвежью шкуру, выглянула наружу. Всё та же слепящая белизна, всё так же воет буран, крутя снежные вихри. Демира опустила тяжёлый полог, вернулась обратно. Проходя мимо спящего волка, остановилась, взглянула на него. И вдруг опустилась на колени, коснулась рукой серой головы…

Пальцы утонули в густой шерсти. Тёплая живая сила шла от зверя, и Демира почувствовала ту силу. Будто мощная волна ударила, прошла через всё тело, затопила в себе. И так велик был тот порыв, так не похож на все те чувства, что довелось испытать за недолгую её жизнь, что замерли руки, остановились, чтобы осознать, подумать.

А волк понял всё, проник своим чутким звериным сознанием в её сердце. Поднял голову, взглянул на неё жёлтыми глазами и уткнулся чёрным носом в её раскрытые ладони. Её руки сомкнулись, обхватили волчью морду, и она почувствовала, как зверь лизнул их изнутри, прижалась лицом к его голове, и две тяжёлые слезы скатились из её закрытых глаз и упали на лоб волку, обожгли его.

Это был их первый поцелуй, Арий Конрада и Демиры. Тогда, в пещере, а не в его каменных чертогах в ночь бала накануне великого похода. И первая их ночь была тогда же, в пещере. В ту холодную метельную ночь, когда обнявшись, сплетясь телами, девушка и волк крепко спали на войлоке, согревая друг друга. И одно дыхание было на двоих, и на двоих одно биение сердца.

– Ты ушёл в буран, а я осталась, – тихо сказала Демира, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна.

От её дыхания сразу запотело стекло, прозрачные стрелы морозных узоров распустились на нём, скрывая от взора бушующую метель.

– Зверю не место подле человека, – добавила Королева, вслух отвечая своим мыслям, – но знай я, что ты человек, я никогда не отпустила бы тебя. Прижала бы к своему сердцу и держала крепко. А теперь поздно, – с тихой грустью заключила она, – теперь другие у нас дороги, у волка-одиночки и волчицы, ведущей огромную стаю… Но что за польза обрести власть над миром, а душе своей наперекор пойти?

О том же думал и владыка острова Форс, царь Феанор, глядя в буран сквозь подзорную трубу с башни прибрежного маяка. Морозом сковало в последнем беге морские волны, и снег теперь заметал их, неразличимыми делая воду и сушу. Так и души человеческие, порою сокрыты большими снегами, и не различить на первый взгляд, что там, глубоко – холодная бесплодная земля или бурлящие волны.

Руанская принцесса дала ему слово и бесстрашно обнажит меч против чудовища, дремлющего теперь на дне морском. Освободит от страшной дани жителей его острова, примет с людской благодарностью всю полновесность золотой короны и вступит на царство, но разве власть наполнит её душу? Разве дарует покой, равновесие и тихое счастье? Лишь холодом сожмёт сердце, научит дерзко щурить глаза от бьющего в лицо ветра, усмехаться зло, и поможет забыть, что когда-то могла чувствовать всё, вспыхивать от искры и гореть ясным огнём.

Норт Безликий, хозяин Ледяных Скал Безвременья, тоже наблюдал за метелью, стоя на самом Пике, где Кронос начал Отчёт Времени. Ловил студёный ветер руками; раскрыв голодную пасть, жадно заглатывал падающий снег, упивался его холодной сладостью.

Последнияя зима вступила в свои права. Её хватит как раз, чтобы неспешно отшлифовать три грани Кристалла Вселенной, доведя их число до двенадцати. А оставшиеся две он отшлифует весной… под светом последнего лунного дитя и дочери Солнца.

Норт Безликий вскинул вверх руки, сменил морду белого барса на любимый облик свой – юноши с прозрачными, будто два ледяных алмаза, пустыми, как бездна, глазами, и громко расхохотался. И смех его, будто перезвон набата, пророчащего беду, полон был злого торжества. Тонкий, пронзительный, проникающий в самое сердце, он сорвался вниз с Пика Времени, заставив жителей приграничной деревни плотнее запереть двери и ставни в своих домах. И в животном ужасе скорчиться на полу, заткнуть уши, подручного его, жалкого слабого человечка, бывшего первого министра Руаны, Дан Лукаса.

К утру стихла метель, и вернулись жители городов и деревень к своим делам насущным. Королева поехала встречать военный обоз из Кронии, не успевший добраться до столицы из-за непогоды и вставший на сутки в маленьком городке по пути. Ливий со скуки с нею увязался.

Последний из Ордена Сов спустился в святилище Гекаты служить мессу. Ария засела за книги, с его, конечно же, позволения. Что там пророчили древние предсказания? Что за чудовище такое – Дагон, откуда он взялся и почему держит под властью своей остров Форс? Какое зло породило Норта Безликого, и откуда достанет сил у лунного дитя на противоборство с ним? Ария погрузилась в чтение, и напрасно бесиха Марыся кликала её обедать, так и не дозвалась, ушла, сердито хлопнув дверью. Но потом передумала, пожалела девку непутёвую и принесла обед ей в комнату.

Царь Феанор, как метель стихла, отправился осмотреть береговые линии и долго стоял у застывшего моря, думая о юной девушке, что, дерзко усмехаясь, сорвала с его руки кольцо с рубином и надела себе на палец.

– Достанет ли тебе сил? – спросил он раздумчиво, глядя на скованные морозом волны.

Гаркана, едва утих ветер, собралась в дорогу, и напрасно бес Потанька отговаривал её не ходить, не послушала. Повязала голову тёплым платком, надела тяжёлый овчинный тулуп, пимы до колен, взяла посох и побрела по снегу. Уж ежли что вбила в голову себе, так нипочём не отступит, это Потанюшка знал, а потому поворчал, повздыхал да и поспешил следом, прыгая по сугробам да проваливаясь в них чуть не по пояс.

Долго шли до оврага. Лишь раз упросил бесёнок остановиться упрямо бредущую по снегам отшельницу, усадил на поваленное ветром дерево, поправил сбившийся на голове платок, достал из-за пазушки бутыль с молоком и кусок хлеба и заставил поесть.

Девушка подкрепилась и продолжила путь. Легче идти стало, и когда вышла к обрыву, сразу увидела на том берегу узкое алое полотнище на острие наполовину занесённой снегом пики. Без слов, без крика рванулась вперёд, остановилась на краю. Потянулась навстречу взметнувшемуся алому шёлку, что трепетал на ветру, будто живой лепесток огня.

– Достану! – решил Потанька и лохматым колобком скатился вниз по склону, Гаркана и остановить его не успела.

И получаса не прошло, как прижимала к заплаканным глазам алый шёлковый лоскут, и казалось, слышала шедший от него лёгкий запах валерьяны и мяты.

До этой метельной ночи не знала Гаркана, как сильно, оказывается, любила она Инквизитора Кронии. Когда в порыве отчаяния и безнадёжных иллюзий послала его на войну с Руаной, и узнав, что Королева сильнее и шанса на победу у Торвальда Лоренцо нет, сжалось сердце Гарканы. Но тогда ехала к нему исправить свою подлость, смыть предательство, тогда не осознавала, что трепещет не за прощение Арий Конрада, а за жизнь Великого Инквизитора. А прошедшей ночью, когда ветер донёс до неё его голос с края бездны, поняла Гаркана всё, и теперь успокаивалось, утихало страдающее от разлуки любящее сердце. Он жив, он любит её, он оставил здесь знак для неё, как надежду, как отчаянную просьбу поверить и дождаться. Ещё одна зима ожидания и надежды, но то другая зима, и она дождётся. Теперь только перезимовать, и, когда придёт весна, они будут вместе.

Королева Руаны и министр финансов встретили военный обоз в той самой деревеньке, с которой и пошло начало освободительной войны Демиры. В той корчме, где когда-то сразила дерзкая воительница наместника Пиара и собрала первый свой отряд, ожидали её будущие солдаты, коих набрал для неё Инквизитор Кронии.

Демира приняла из рук хмурого начальника отряда грамоту от Инквизитора, прочла. Подняла взгляд на Валерию, одетую, как и все солдаты, в замшевые штаны, высокие сапоги, шерстяную рубаху, жилет-щит из толстой крепкой кожи, нарукавники, наколенники. Мятежница ответно смотрела на Королеву, но взгляд её не выражал ни страха, ни почтения, а лишь живой интерес. Вот она, королева Руаны, Демира, та, что будучи вне закона, сумела подняться на самую вершину. Что решит она, какой удел изберёт для смутьянки? В её руках теперь была судьба Валерии.

– Ты, стало быть, бунтарка, поднявшая народ против своего правителя? – спросила Демира, в упор глядя ей в глаза.

– Я, – отрубила в ответ Валерия, но не прибавила, как это принято было, «моя королева», и взгляд не отвела, выдержала.

– Покажи, что ты можешь! – потребовала Демира. – Сразись с ней, Ливий, – велела она стоявшему рядом министру.

– Можно! – не возражал Ливий, с интересом разглядывая мятежницу.

Валерия презрительно сузила чёрные глаза – не понравилось ей, как откровенно пялился на неё министр Руаны.

Начальник отряда принёс два крепких шеста, дал один смутьянке, другой Ливию, кивнул:

– Ступайте на двор.

– Больно толста палка, – покачал головой министр, принимая шест, – я ж косточки ей переломаю! Вон как худа, в чём душа держится! Да как такая могла бунт-то поднять? Она и кружки с пивом в руке не удержит!

– Прикуси язык! – оборвала его Валерия. – Не терпится узнать, как я повыбью пыль из твоего толстого брюха, будто из старого матраца?

Демира фыркнула, а Ливий так и ахнул:

– Да ты ещё грозишь мне, дохлая девка? Да я ж хребет тебе переломаю!

– Попробуй, толстопуз! – усмехнулась, показывая дырку вместо переднего зуба, Валерия.

– Довольно языки чесать! – остановил перепалку властный голос Королевы. – Победишь его, мятежница, в лучших войсках моих служить станешь, к Северной Границе пойдёшь, к Ледяным Скалам. Лучший мой военачальник обучать тебя будет. Проиграешь – обозы будешь гонять с севера на юг и обратно, все два года. Ступай.

Валерия перехватила шест поудобнее, усмехнулась зло и дерзко, и пошла во двор. Следом потопал Ливий и остальные солдаты, предвкушая интересное зрелище, посмеиваясь и делая на поединщиков ставки.

Демира обвела взглядом стены корчмы. Вот здесь сидел Али Лей Хон – наместник Пиара. Она не хотела тогда биться, желала тишины и одиночества, чтобы успокоить раненую душу. Образ Арий Конрада, оставившего её, как досадную помеху на своём пути, стоял перед нею. И недолгой была битва, легка победа руки с Мечом, что Разил Без Промаха. И оглянуться не успела, ещё хрипел на полу в агонии её враг, а уж заполнилась народом старая корчма. И многоголосый хор ответил ей: «Да!» когда из самых глубин её сердца вырвался призыв: «Кто не трус, тот пойдёт со мною! Здесь есть ещё воины?»

Королева тряхнула головой, отгоняя горячую волну воспоминаний, и вышла из корчмы.

Поединщики не начинали бой, ждали её. Она перехватила взгляд Ливия, улыбнулась ему, кивнула.

Министр сбросил плащ, стал в стойку. Ещё раз оглядел Валерию и с сожалением покачал головой. Она, бледная от негодования, оскорблённая его презрением, первая, не дожидаясь сигнала к бою, бросилась в атаку, и метким был удар её, хорошо приложила Ливия. Хоть и успел он в последний миг отвести удар её, и вскользь пришёлся он, а только едва ему ключицу не сломала тощая девчонка.

– Ах ты козявка, титька тараканья! – ахнул Ливий, размахнулся, палку из её рук выбить хотел, да не тут-то было, извернулась Валерия, ушла из-под удара и пригрела противника по другому плечу. Толпа одобрительно взвыла.

– А козявка-то, кусачая! А, министр? – выкрикнул кто-то, и солдаты дружно расхохотались.

Ливий, красный, всерьёз уже разозлившийся, молча пошёл в атаку, но – лишь Демира это видела – не противницу бил, а только обезоружить стремился, нападал, выматывая напором. Со стороны гляделось, как будто бы он бил прицельно, а ей всякий раз удавалось отразить удар.

И вот, улучив миг, когда дала знать о себе усталость, ослабло внимание Валерии, сбил её с ног министр Руаны. Но она почувствовала, что некрепко прижимает он её руки к земле, рванулась, и опять поняла – поддаётся. Легко ударила его ногами в грудь, сбила с ног, вскочила, села сверху, придавила к земле.

– Победила! – ахнул громко Ливий. – Ах ты, вошь бесхвостая!

– Ты ж поддался мне! – процедила она, низко наклоняясь к нему. – Зачем, министр?

– Молчи, дура! – прошипел он.

Её лицо было совсем близко, и он успел разглядеть, как красиво очерчены её брови, и что глаза её, как у лесной куницы, с приподнятыми вверх уголками, хитрые, злые, таящие в глубине своей силу и боль.

Она фыркнула и встала. Странное чувство на миг ощутила Валерия, когда придавила к земле своим телом королевского министра. Что-то идущее из его груди, живое и сильное, крепкое и тёплое, настоящее. Оно и в руках его, больших и веснушчатых, было, когда некрепко стиснул он в запястьях её руки. Лишь на миг, но она почувствовала эту волну, и в груди её будто ослабли ледяные тиски, сжимавшие сердце.

Некогда было разбираться Валерии, вдумываться в происходящее. Другое её волновало сейчас.

– Что будет со мной, Королева? – спросила она Демиру. – Я победила его!

– Я вижу, – ответила властительница Руаны, и так ответила, что поняла Валерия – она видела всё, но только она, – к Северной Границе поедешь, – добавила Демира, – как и условлено было.

– Благодарю, моя королева! – Валерия опустилась на одно колено, склонила голову, приложила руку к сердцу.

– В час добрый! – пожелала Демира. – Ливий, дел покуда никаких, может, сопроводил бы отряд до Северной Границы? – спросила она.

– Отчего же, можно, – согласился министр, – на рассвете и отбудем. А пока на ночлег становитесь, темнеет уж.

Солдаты пошли обратно в корчму, зубоскаля и смеясь над позорным проигрышем министра Руаны. И Королева следом пошла. Ливий один на дворе остался, встретился взглядом с Валерией.

– Зачем? – спросила она. Теперь не смеялась, смотрела серьёзно и прямо.

– Много знать будешь, скоро состаришься, – невозмутимо ответил Ливий, поднял с земли свой плащ, отряхнул его от снега и пошёл в корчму, оставив Валерию в сгущающихся зимних сумерках наедине со своими мыслями.

Глава четырнадцатая

Так вёсны сменяют зимы

Ливий сопроводил отряд до Северной Границы. Туда почти сутки пути было, и погода стояла тихая. Быстро добрались.

Молчалив был в дороге министр Руаны. Опустив голову к гриве коня, думал о чём-то, лишь изредка по делу перебрасываясь словами с начальником отряда. Новое, неведанное прежде чувство охватило его, и над этим нужно было поразмыслить, послушать внутри себя.

Бунтарка Валерия напомнила Ливию юную Демиру, но не так, иначе. Ливий просто пожалел пленницу и забрал с собою тогда от позорного столба из дворца Аль Магруфа. Нравилось ему обогревать её, растить из неё воина, наблюдать, как крепнет её тело и дух. И когда он отдал ей всё, что знал, а она взяла, они легко расстались, верными друзьями навек, чтобы сойтись вновь, если пересекутся их дороги, и душами, и телами, но не сердцем.

С Демирой они были два воина, жадные до побед, пьющие допьяна после битвы и утоляющие телесный голод в объятиях друг друга. А сердце требовало иного.

Гордая воительница полюбила Последнего из Сов, но он предпочёл её своему Бессмертию, и она заставила замолчать своё сердце. А Ливию жилось счастливо, брал от судьбы простые радости, не хватал с неба звёзд. И встретив вдруг мятежницу из Кронии, обычную уличную девку, никакой особенной красотою не отмеченную, слишком высокую и худую, да к тому же и ещё и беззубую, руанский министр почувствовал, как что-то новое, живое всколыхнуло его душу. Будто весенним ветром среди зимы повеяло.

А что в ней такого было, в Валерии этой? Нипочём ей не сравняться с Демирой, а всё же… И дерзость та же, и непокорность, и дух свободный, и бесстрашие на грани безумия – всё искреннее, неподдельное, живое, бурлящее через край, – зацепило Ливия, и внутренним своим взором увидел он в ней ту красоту, что не каждому дано в человеке увидеть.

Думы не давали спать министру финансов, да ныло плечо, по которому крепко приложила палкой мятежница. Вздыхая, достал Ливий из своего дорожного мешка маленький глиняный горшочек с мазью и спустился вниз, в пустой зал постоялого двора, куда остановился на ночлег отряд. Сел у окна, спустил вниз рубаху, глянул. Увидел в лунном свете, как распухло плечо от удара, багровый синяк наплыл, больно руку поднять было.

Ливий забрал пальцем немного мази из горшочка, осторожно стал втирать в больное место.

– Дай, помогу, – услышал он тихий голос и вздрогнул от неожиданности.

Валерия неслышно спустилась с лестницы и вошла в комнату. Простоволосая, неподпоясанная, в рубахе поверх штанов.

– Ишь, – она с сожалением покачала головой, оглядывая синяк на его плече, – как я тебя… Больно, небось? Давай, подсоблю, – и не успел Ливий ответить, как протянула руку, забрала у него горшочек с мазью и села рядом на лавку.

– Чего не спишь? – спросил министр.

Она пожала плечами.

– Нейдёт сон. Должно, волнуюсь о службе… – зачерпнула кончиками пальцев мазь, тихонько стала массировать его отёкшее плечо.

Ливий шумно вздохнул, расслабляясь. Приятны были прикосновения сильных нежных пальцев, но Валерия по-своему истолковала его вздох.

– Потерпи, болезный, – утешила, – скоро уж.

– Ты не спеши! – возразил он. – Взялась исцелять, так уж и врачуй на совесть! А то разок помазала, и всё уж!

– Ладно, ладно, не ворчи, – примирительно буркнула Валерия, осторожно втирая мазь.

Волосы её упали на щёку министру, он тихо засмеялся, отвёл их ладонью. Лёгкой полынной горечью пахли они, и хотелось Ливию обнять её за тонкую талию, притянуть к себе, ощутить в своих руках её хрупкость и силу. И впервые он удержался от этого порыва, напомнив себе, что он министр Королевы, при исполнении приказа, и негоже ему.

– Зачем ты поддался мне? – спросила Валерия. Не давал ей покоя этот вопрос.

Ливий осторожно перехватил в запястье её руку, тонкую, гибкую, будто ветвь яблони, снял со своего плеча, чуть задержал в своей руке и отпустил.

– Ты веришь в чудо, Валерия? – спросил он.

Уголки её чёрных глаз приподнялись, она фыркнула, сверкнула щербатой своей улыбкой. Развеселил её вопрос министра.

– Не! – ответила. – Не верю!

– Вот это ты зря, – серьёзно ответил Ливий. Поднял руку и, чуть дотрагиваясь кончиками пальцев, провёл по лбу девушки, убрал назад прядь волос, упавшую ей на лицо. – В себя надо верить.

– Ты пожалел меня, министр? – догадалась Валерия.

– Так мало ж радости обозы по дорогам гонять! – широко растопыренные голубые глаза его улыбнулись в ответ. – А так, лучший воевода Королевы воина хорошего из тебя сделает.

– Ты прости, что я тебя так, – мятежница тихонько дотронулась до его плеча, – привыкла повсюду встречать подлость, так и позабыла, что и хорошие люди на свете есть.

– До свадьбы заживёт, – опять улыбнулся Ливий.

Валерию охватило вдруг желание обнять его, прижаться лицом к широкой груди, ощутить тепло большого сильного тела и, смутившись этого порыва, она встала.

– Пойду, – сказала, – доброй тебе ночи.

– И тебе ангела светлого к изголовью, – нежное участие читалось в его взгляде, и лёгким в ту ночь был сон бунтарки, а поутру она проснулась с тягостным предчувствием.

Неясная тоска давила грудь, слёзы подступали к горлу, и вдруг поняла она причину своей душевной маяты: утром доведёт отряд до Северной Границы министр Руаны, и не увидит его больше Валерия.

Она распахнула ставни оконца тесной комнатки, где провела ночь, выглянула. Ровным белым саваном простирался снег, догорали последние звёзды в небе. Валерия вдохнула крепкий морозный воздух, зачерпнула с рамы горсточку снега, приложила ко лбу. Закрыла глаза, давя в себе тяжёлую боль, но она ширилась, разрасталась, заполняла собою всю душу.

– Закрой окно, застудишься, – услышала она за спиной.

Валерия резко обернулась. Ливий вошёл в комнату, тихо прикрыл за собою дверь. Должно, разбудить пришёл её, светало уже.

Девушка стремительно шагнула к нему, обняла крепко, губы её отыскали его губы, и Ливий почувствовал на своих щеках влагу её слёз. Он и понять, ответить толком на её поцелуй не успел, как она отстранилась, отёрла глаза, прошептала сдавленно:

– Благодарю тебя за всё, министр, – и шагнула к двери, но он удержал её за руку.

– Что ты, что? – спросил, заглядывая ей в глаза, и волнением, тревогой и участием был полон его голос. – Что, страшно тебе? Ты не бойся! – ободрил её. – Ты справишься! Смышлёная же, не дура! Слушай военачальника!

– Да не из-за службы я! – всхлипнула Валерия и, не в силах совладать с охватившими её чувствами, такими сильными, новыми, непонятными, зажала ладонью рот, давя в себе глухое рыдание.

– Ты что? – Ливий схватил её за плечи, развернул к себе. Она, почувствовав тёплое прикосновение его сильных рук, рванулась навстречу, быстро обцеловала всё его лицо, шепча. – Прощай, министр!

– Вона что! – дошло до него. – Дурочка, ты из-за меня, что ли? Ах ты, козявка глупая, да я ж приеду! Снега ещё не сойдут, как приеду! Что ты! Полно реветь-то!

– Приедешь? – разом высохли слёзы на её щеках. – Даёшь слово?

– Ну, сказал же! – улыбнулся Ливий. – Соскучусь уж на другий день, как простимся! Такую, как ты, дурёху безмозглую, ведь поискать ещё!

Валерия облегчённо вздохнула, улыбка коснулась её губ, она потянулась навстречу министру, и долгий поцелуй скрепил их прощание и надежду на скорую встречу.

Ливий вернулся тихий, задумчивый. Перестал захаживать на кухню, пить вино там да жрать, донимать поварих да задирать судомойкам подолы. Даже схуднул, забывая за мыслями пообедать.

Шла зима, шли дела, Демира видела, что в себе весь министр финансов, но в душу не лезла. Однако когда спустя пару месяцев понадобилось поехать в Северный Гарнизон посыльному с секретным пакетом от Королевы, и Ливий вызвался пакет сей доставить, Демира хмуро заметила: